Содержание
ПОСЛАНИЕ ГОЛЛАНДЦА 2
ДРЕВНЯЯ ПРИТЧА 3
СМЕРТЬ ПОД ПАРУСОМ 3 ИСТОРИЯ МЕТАМОРФОЗ. ОГОНЬ 5
ЗА СОЖЖЕННЫМ МОСТОМ 6 ЖЁЛТАЯ РЕКА. ВРЕМЕНА ГОДА 8
ПЕРЕД ВЕЛИКИМ ОБЛЕДЕНЕНИЕМ 9 ЗИМНЕЕ ОКНО 10
ИСПОВЕДЬ МОНСТРА 10
МЕЖДУ ТРЕМЯ Я 12
ЛУНА ЗИМОЙ 13
СОБАКА О ТРЕХ НОГАХ 13
НА АЛЛЕЕ. ДИАЛОГ С ЛУНОЙ 15
В ОЖИДАНИИ ПОСЛЕДНЕГО АВТОБУСА 16
ЧЕЛОВЕК-ТЕНЬ 17
Графика Вика Хэнлуна
2
ПОСЛАНИЕ ГОЛЛАНДЦА
Четыре стены каюты – внутренности корабля, схваченного голубой ватерлинией по периметру – зажали внутри команду утопленников, законсервировав их между полом и потолком, растворив их в матовом свете пространства под невнятный гул, застывший меж стенами отраженным эхом голосов. Мутные переливы искусственно воссозданной среды образуют приплющенную фигуру, напоминающую гигантское паукообразное насекомое о тысячу, что бормочет о чем-то своем как непослушный танцовщице бубен.
Мертвые не умирают, живые не живут – две стороны монетки, подвешенной незримой тяжестью (грузом) на шее каждого в этом паукообразном. Ха! Неужели и впрямь столь примитивно? И о каком паукообразном мы здесь толкуем? Не делайте скоропалительных выводов – каждая фраза, прочитанная вначале левым глазом, а потом и правым (каждым – в отдельности), сливается в единый монолит, базальтовую глыбу, которая разлетается со звоном на тысячи крошечных осколков, каждый из которых несет в себе холод могильного склепа еще со времен фараонов, а может, и более древних, память о которых ежесекундно искажается в непрерывном потоке времени и событий, оседающих седым пеплом на черную землю предков и потомков, живших тогда и в грядущем. И вновь Ха! Не правда ли, снова возвращается как бы рикошетом мысль о паукообразном? Но это вовсе не говорит нам о тождественности.
Впрочем, что бы Вы ни думали (в том числе, если подумали, что ни о чем не думали), все это не имеет значения. Если даже кто-то и прав. И даже тем более, если прав. Ха! Правы все. И не прав никто. Кому это надо?
Скорбь пеленает своим вязким покровом сущее существующего надежней густого тумана и в ее просветах едва различимы мерцающие дикие огоньки волчьих глаз, вливающие в душу, израненную базальтовыми осколками неизбывную тоску и горечь. Это и есть То – кроткое и грозное, развращенный Победитель и Владыка Дикого Воя (о нем ниже) и Призрачной Мглы (там же), что на том берегу за сожженным мостом, который сжигаем не мы, однако своими руками.
Пёс Мглы, сон или явь – все это разные имена пеленающего Мир покрова и на их дне в наглухо пристегнутом саване безмолвия - лежбище крика Монстра, слышимому повсюду (если только как следует прислушаться), в котором неиство, кровь и туман Маской Красной Смерти явлены Миру, который и потопили в себе со времени Мир, где имя Сына – все тот же светильник из огоньков волчьих глаз, ласковых как смерть, но несущих в себе вечное беспокойство и страх. И это тоже проявление сущности Того. Впрочем, где нам до паукообразного, а ведь и это еще не То.
В водовороте вышесказанного затоплена статуя Холодной Свободы (не путать с каракатицей в Гудзоновом заливе), что есть право убивать и быть убитым, право никогда и никем не признаваемое вслух и всерьез. Отзвуки ее агонии хлюпающими пузырями всплывают на вязкую поверхность, лопаясь с оглушающим треском. Назовем это Музыкой. Впрочем, это сделали задолго до нас, пожалуй, даже раньше китайцев.
Кто мы? Где мы? Куда мы идем? Не задавайте глупых вопросов – об этом уже сказано все, что в состоянии воспроизвести рот. Мы никто. Мы ничто. И никуда мы не идем, а просто прогуливаемся так по себе. Нас, если толком разобраться, в сущности, и нет. Символ нас – разбившаяся о камень бутылка, бесценная влага которой (если ее вообще не забыли налить) давно испарилась в воздух. Наше – разве что жажда.
Участь 144 тысяч избранных ничем не лучше остальных. Вечность несет с собой
3
скуку и тоску, нивелируя Страх. Не ждите ни от кого помощи. Кроме нас, собственно говоря, никого и нет, а потому помочь нам попросту некому. Не верьте мифам. Выходите (если можете) на парусниках в море. Под голубое небо с белыми как подштанники парусами. Только непременно на старых. (Почему – станет понятным далее). Впрочем, и это навряд ли сможет помочь.
ДРЕВНЯЯ ПРИТЧА
В забвенье жил в стране безвестной угрюмый мим. Под шум печальных кленов, сам дитя печали, туда явился он, закованный в печальную броню. С печалью молча, поливал пионы в забытом парке. Глядел печально он на солнце, не видя туч веселых бег. Печальной грустию плененный, в коротком сне лишь находил покой. В печали живший по мечте туманной, с печальным вздохом умер он. Цветы, взращенные печалью, увяли вскоре. Вместо них там буйно расцвели ромашки. На этом месте, хоровод водя, теперь смеются громко шлюхи. Конец.
СМЕРТЬ ПОД ПАРУСОМ
Когда печет солнце, а ветер, надувая тяжелый парусиновый парус, наполняет лодку запахом моря и волны шелестят настолько отчетливо, что словно видишь их, лежа на днище, со всеми перекатами, блестками и черными впадинами, то на горизонте неожиданно появляются и миражи.
Миражи. Хоть и говорят всякое, но когда видишь, слышишь, а порой и вдыхаешь все это – и этого нет? А может?
Миражи возникают не здесь, но там, где это происходит, они называются иначе. Там ты не замечаешь ни лжи, ни грязи, ни шума, потому как сошел бы с ума, как потому и утверждаешь всякую нелепицу, болтая несусветный вздор понемножку и обо всем – маленькая, полуживая пастораль.
Но и умирать ведь не хочется, потому как в перспективе немало и приятного, порой даже слишком не мало – мало ли чего приятного есть на свете? Все это весьма просто и, в общем-то, зачастую легко. И к тому же не мираж: женитьба, карьера, воскресные пикники с друзьями - какой уж тут ко всем чертям мираж? Мираж – это скорей уж мечта о женщине (мужчине). Но к несчастью он присутствует во всех вышеперечисленных реалиях.
Либо мы говорим с женщиной (мужчиной), либо о женщине (мужчине), а иногда и потому, что рядом нет женщины (мужчины). То же самое и с женщинами (мужчинами).
Когда пьешь вино (вяжешь шарф), то, возможно, заменяешь тем самым женщину (мужчину). На дне бутылки (конце мотка) отсветы твоей истомленной души сливаются с миражами. Но осязаешь это как через призму - чересчур явственно и несколько смещено. Как будто что-то изменилось, когда его затронул мираж. Впрочем, такое случается порой и на трезвую голову.
На дне бутылки (конце мотка) вроде уже и не вино (шерсть), несмотря на ярлык.
Свет, падая на бутылку (женщины этого лишены) искажает в поле зрения реальность, равно как и душу. Говорят, ее нет. Впрочем, если вы бездушны, то все как
бы выходит верно. Но если вы чувствуете собственную душу, как Вас в этом случае убедить в обратном?
Чайка кричит резко и грубо. Небо голубое, с ватными тучками-барашками, почти белыми.
Если вы вдруг решитесь все же умереть, то не стоит кидаться ради этого с моста или еще что-то в этом роде. Это всего лишь падение и боль от поцелуя Земли.
Купите лучше старый парусник, а море уже само купит вас – его это даже не затруднит.
Пенится вал.
Волны бегут.
Голые скалы
Их приют.
Мираж, но не только. Скалы – приют для волн, но не для моря… По спине струится липкий пот, но нет сил приподняться. Лодка же плывет от Черных скал вдаль.
Если мимо случайно проплывет катер или баржа с рыбаками – примите вид заурядного отдыхающего. Тогда, пожалуй, они не станут спасать вас, для того, чтобы потом уж, чуть попозже, похоронить вас как это у них принято – с музыкой, цветами и выражением глупой скорби на лицах. Хотя, кто знает? На многое сейчас всем стало наплевать.
Впрочем, спасать люди любят. У них в глазах – прямо бельмо какое – женщина (мужчина), а потому дай им только повод. Если же повода нет, то на худой конец они готовы выдумать его сами. Причем речь идет о хороших людях, заметьте, о тех, которым не наплевать.
Люди – в чем их беда – слишком любвеобильны. Они, к примеру, любят не гулять под проливным дождем. Обратите внимание на эту, кажущуюся странной фразу - в ней ключ. Именно: любят не гулять. И что бы они ни говорили и думали по этому поводу – все будет неправдой.
Не ходите под проливным дождем, если хотите быть человеком. Скажете об этом любому - и вас сочтут за сумасшедшего. Нормальные так не поступают. И знаете почему?
Когда будете покупать лодку, проследите непременно, чтобы она была ста-рая и с прохудившимся днищем. Иначе кто знает, захочется вам на самом деле умереть, когда наступит подходящий для этого час, а у Вас еще хватит сил нажать на кнопу SOS (в старых лодках они не предусмотрены).
Если кому то суждено стать – он станет. Но вряд ли это сойдет задарма. Хотя никогда наперед ничего толком не знаешь. Многое недоступно знанию. Все ли, к примеру, видят красный цвет именно как я, когда и с кем надо (не надо) здороваться и есть ли загробная жизнь. В последнем случае самоубийство бессмысленно.
Допустим, от вас что то требуется. Вы делаете это, и вам выходит боком. Тогда все (и мужчины и женщины) начинают утверждать в один голос (или молчать об этом, что несравнимо хуже), что вы – дурак, потому как не сообразили, не делать этого.
Теперь, скажем, вы не сделали того же самого, но вам, тем не менее, снова вышло боком. Вас опять обзовут дураком, да еще и добавят - предупреждали, мол.
Главное - чтобы не вышло боком. Но это уже не ваша забота - в лодке некому сказать вам: дурак. А раз некому, то и не за что.
А, может, все же стоит взять новую лодку? Подумайте хорошенько над этим – вдруг с белых барашек волн кто то решит состричь шерсть? Чтобы быть Сыном (Дщерью) Солнца, необходимо мочь хотя бы однажды взглянуть на него невооружен-
5
ным глазом (можно тайком и издали). И если оно вам не по душе, то стоит ли ломать всю эту комедию?
Однажды один поэт (фамилия, кажется, Морозов) читал на вслух свои стихи. Нам. Под Аполлинера. Стихи были о рядах и гармониках (из области матанализа). Он не был поэтом, но математики не знал тоже, и у него была куча переэкзаменовок. Но он, тем не менее, считал себя поэтом и безо всякого зазрения совести изводил нас битых два часа. Тем не менее, мы его терпеливо слушали, за что и пришлось впоследствии более года здороваться с ним за руку. Год в целом не столь и огромный срок, но за это время он успел прочесть нам все написанные им поэмы.
Я не откажусь жить во дворце, но Боже упаси его строить. Хотя, если придется – не буду строить из этого трагедии. Вы когда либо делали в своей жизни нечто постыдное и недозволенное? Напрасно, и даже очень.
Лодка качается, а солнце режет глаза, проникая сквозь зрачки внутрь до самых глубин души моей, распаляя ее горячим дыханием Дракона.
Подводят ли жизни итог? Чепуха! Итоги подбивает сама Жизнь и делает это
без заранее предусмотренных скидок.
Нет рассказа? Его и не будет – откуда ему взяться? Ведь лодка почти у цели.
Солнце уже выжгло из меня душу, а лодка старая и без кнопок.
ИСТОРИЯ МЕТАМОРФОЗ. ОГОНЬ
Сквозь туман, расползающийся по всему раскисшему фону, было видно, как что-то темное, похожее на тень, мелькнуло, приседая, и выпрямилось вновь. Я подошел поближе. Оно оказалось незнакомой мне женщиной, закутанной в шаль до самых коленок. Под шалью угадывались контуры гибкого упругого тела. Лица ее рассмотреть было невозможно, поскольку она тупо уставилась в землю. Там в металлической чаше горел огонь.
- Женщина,- обратился я к ней, фигура ее показалась мне исполненной скорби,- женщина, подскажите, где выход.
- У входа,- ответила она, не поднимая глаз,- у входа в истоках начал.
- А вход?
- Откуда?- ответила она вопросом. Я промолчал.
Огонь из очага, у которого она стояла в своей чуть пошловатой позе скорби, лизнул языками и томно потянулся вверх. Она наклонилась и что то прошептала ему. Огонь затих.
- Я стерегу его,- сказала она в пустоту, ни к кому не обращаясь.
Я нагнулся и, слившись с землей, взглянул на нее снизу, пытаясь увидеть ее глаза, но увидел один только рот.
- Не тронь,- сказал кто то.
Внезапно начался дождь. Огонь в нише зашипел и погас. Туман сгустился и затопил нас в себе с головой. Она оступилась и вскрикнула от неожиданности. Я привлек ее к себе и, обложенные со всех сторон туманом, Мы покатились, цепляясь за колючки, став одним целым с огнем и очагом. Туман стал быстро редеть. Дождь прекратился.
Она ушла, став мной, оставив меня у очага, застывшим статуей скорби. Я наклонился и разжег огонь. Затем укутался поплотней в шаль и стал охранять его, дыша открытым ртом.
6
- Женщина,- спросил меня кто то, подойдя вплотную,- женщина, подскажите, где выход?
- У входа,- ответил вдруг огонь,- у входа, в истоках начал.
- А вход?- полюбопытствовал он с настырным упорством.
- Откуда?- съязвил в ответ огонь и, лизнув плотоядно, языками, изогнулся дугой вопроса. Подошедший, однако, не обратил внимания. Пламя лизнуло кончик шали. Я нагнулся и плюнул в очаг. Огонь затих.
- Я стерегу его,- заверил очаг, обращаясь ко мне.
Подошедший вдруг пригнулся и, слившись с землей, заглянул мне в рот. Мне отчего то стало жаль его.
- Не тронь,- посоветовал я из самых добрых побуждений.
Он засмеялся. Неожиданно полил дождь и загасил огонь в нише. Туман сгустился и заключил нас внутрь себя. Земля под ногами неожиданно прогнулась. Я вскрикнул от испуга и упал. Барахтаясь в тумане, мы катались по серой колючей траве. Туман стал редеть, потом прекратился и дождь.
Я ушел, превратившись в него. Он остался охранять очаг, замерев статуей скорби.
Услышав за спиной шелест черной шали, я прибавил шаг. Дойдя до конца аллеи, откуда ответвлялась боковая тропинка, я услышал напоследок знакомую фразу:
- Женщина, подскажите, где выход?
- Беги, пока не поймали,- хихикнула тропинка.
Я скрылся в зарослях.
ЗА СОЖЖЕННЫМ МОСТОМ
Обычно люди не сжигают за собой мостов - это глупо.
Люди никогда не переходят моста, который надлежит сжечь, после того, как перешел через него (разве что на войне). Более того, именно по этой причине некоторые остерегаются даже смотреть в его сторону.
Но кое-кто все, же переходит через мост. Их не считают нормальными.
Глупцы! На самом деле никто не переходит этого моста, никто, кроме Дикого Воя. Он - хозяин мостов, которые никто, кроме него самого не в силах поджечь.
Вы никогда не встречались с Диким Воем? Он обитает среди вас, но он невидим, неслышим и его вряд ли назовешь реальным. Видеть его можно лишь на той стороне - за сожженным мостом.
Как я очутился там? Не знаю. Не помню, чтобы я переходил его и, тем более, сжигал за собой. Я лишь догадываюсь, чьи это проделки. Конечно же, Дикий Вой, но чьими руками? Почему я вообще очутился здесь?
Мне было нечего делать на той стороне. То ли меня любили, но я никого не любил, то ли наоборот. Впрочем, сейчас это уже неважно. Так мне сказал Дикий Вой, когда я очутился на этой стороне и спросил его об этом.
Я понял его сразу. Это было просто. Единственное - для этого требовалось только пройтись через мост.
Ничего не изменилось. Просто я стоял за сожженным мостом и в упор наблюдал за людьми на противоположной стороне. Кое кто из них время от времени тыкал в мою сторону пальцем.
- Кто они? - спросил я Дикого Воя.
- Призраки,- скупо ответил он.
- А ты?
- А я - Дикий Вой.
Так я познакомился с Диким Воем на той стороне.
Я был горд, но смеялся над гордецами. Тогда я и не подозревал, что и был настоящим и единственным гордецом.
Кто же предал меня в руки Дикого Воя? Глупо, но я не знаю его, хотя это, скорее всего, кто то из моих близких. Во всяком случае, я на него не в обиде, несмотря на то, что он наверняка остался на той стороне. Более того, что бы со мной не произошло в дальнейшем, я всегда буду благодарен ему за это предательство. Может и оттого, что мне было бы гораздо неприятней стоять сейчас вместе со всеми на той стороне и указывать на кого то пальцем.
Нас было трое. Один из нас строил разнообразные планы и что то делал, другой не строил и ничего не делал, а третий только строил красивые планы.
Кто то из них и свёл меня с Диким Воем.
На той, стороне Дикого Воя вполне могли бы принять за воплощенное Зло. Здесь же этим не интересуются. Хорош он или плох, добр или зол - никому до этого нет дела. По эту сторону все это не имеет значения.
Я стою у сожженного моста. Он еще отдает гарью. Обратно мне не хочется, хотя здесь меня вряд ли ожидает что то особенное.
Сейчас я думаю, что был в беспамятстве на том берегу, а потом очнулся
и оказался здесь. Заманчивая версия.
Здесь нет дорог, да и вправе ли ожидать чего-либо в этом роду за сожженным мостом?
- Почему он не перешел моста?- спросил я как то у Дикого Воя.
- Он не поверил в меня.
- А другой?
- Он не верил в Дикого Воя.
Однажды я заметил даже себя на том берегу. Наверное, я выглядел ужасно, потому как спросил об этом у Дикого Воя.
- Это потому, что он - твой призрак,- ответил он.
Призрак был жалок, да и что ему еще оставалось?
- А почему он там? - полюбопытствовал я.
- Потому что ты здесь.
- А призраки тех, кто там - здесь?- наверное, я задал глупый вопрос.
- Нет,- невозмутимо ответил Дикий Вой,- у них нет призраков.
За сожженным мостом нет солнца. Здесь в нем нет необходимости. Но его можно запросто увидеть отсюда. Оно освещает противоположный берег.
Хочу ли я обратно на тот берег? Мне трудно объяснить это. Более всего, что подходит к сути моего ответа - короткое "нет", правда это не вполне точно передает, что именно я думаю об этом. Но остановимся на нем за неимением лучшего. Итак, нет. Там, правда, солнце и много еще чего. Но сейчас не это имеет значение. К тому же там еще и указывают пальмами, чего я не выношу с детства. И потом как то раз, когда я еще был там, в моих руках лежал телефон, но куда бы я ни позвонил, все номера оказывались занятыми.
На том берегу солнце и пестрое людское море, здесь же - Мгла и Могильный Плач. Но тут не бывает суеты и, кроме того, Дикий Вой всегда рядом. Места под солнцем все опаленные, даже в снегах. У Дикого Воя нет солнца, а Могильный
8
Плач служит Мгле хвалебным гимном.
У сожженного моста не задерживаются, от него уходят в прохладную Мглу.
Дикий Вой сказал мне как то, что Мгла растворяет в себе всех, но в ней изредка попадаются катящиеся огненные шары и, если мне повезет, я могу попасть в один из них.
- А многие попадают в огненные шары?
- Нет, практически никто. Возможно, это просто легенда.
Я иду во Мглу. Она бесцветна, а плач становится все сильнее и сильнее. Повезет ли мне с шаром - почем мне знать? Но обратного пути уже нет.
Кто переходит через сожженный мост, назад не возвращается. Хотя это нетрудно, и никто тебя здесь не удерживает против твоей воли. Об этом известно даже на том берегу, но, тем не менее, охотников находится немного. Назад же из них никто не возвращается. Так мне объяснил Дикий Вой.
Сестра его, Могильный плач, увлекает меня меж тем вглубь Мглы.
Нет у меня прощальных слов для оставшихся. С того берега продолжают пялить пальцы и хихикают.
Может, я и попаду в огненный шар, но на это нельзя рассчитывать.
Я просто иду в прозрачною Мглу, поскольку ничего иного мне не остается, пусть примет меня Могильный Плач, опуская за мной полог скорби. Да не встретится мне огненный шар.
Я ухожу во Мглу.
ЖЁЛТАЯ РЕКА. ВРЕМЕНА ГОДА
А на Желтой Реке собирают кукурузу.
Желтая, Желтая, Желтая Река,
Желтый песок на дне.
Тихо зимой на Желтой Реке. Стебли засохших початков разбросаны повсюду в беспорядке. Круглая, круглая как шар Земля. И в то же самое время плоская, как блин. На трех китах стоит она посреди океанских вод. И каждый из китов - размером с пятиэтажный дом. Киты засыпают, и их громоподобный храп сотрясает Землю. Желтая Река просыпается и течет сверху вниз. Весна наступает на Земле. Киты плывут себе мирно. Они проснулись, и всему живому наступает время случек.
А на Желтой Реке сажают кукурузу.
Желтая, Желтая, Желтая Река,
Желтый песок на дне.
Солнце подымается ввысь. Облака светлеют и их ватные тампоны плывут на Север. Гром храпит за горизонтом. Где то в полях среди трав затерялись двое с одной ромашкой в губах на двоих. Курят лениво – кто табак, кто марихуану. Земля переполнена звоном и жужжанием. Киты резвятся, помахивая хвостами: отгоняют чаек, назойливых океанских мух. Океан спокоен и тих. Лето - пора стрекоз и покоя. Спящий прикорнул под деревом с травинкой в левой ноздре.
А на Желтой Реке поливают кукурузу.
Желтая, Желтая, Желтая Река,
Желтый песок на дне.
Киты повернули вспять. Далеко еще до поры вечных льдов, но с каждым днем все ближе их пронизывающая стужа. Солнце все быстрее катит в небесах. Реки
9
несут свои воды обратно, но Земля успела перевернуться на своих китах и потому внешне все остается по-прежнему. Только дороги полны опавших листьев и птицы мечутся в поисках убежища от похолодания. Умирают и рождаются в осень. Дожди, дожди и мелкая живность, попрятавшаяся по норам. Пузырями хлюпает грязь под каблуком. Забытый дровосеком топор.
А на Желтой Реке собирают кукурузу.
Желтая, Желтая, Желтая Река,
Желтый песок на дне.
Again!
ПЕРЕД ВЕЛИКИМ ОБЛЕДЕНЕНИЕМ
Руки греют ноги, остывающие у холодной печки и глоток теплого, чуть подслащенного кофе, пожалуй, пришелся бы впору, но нет совершенно сил…
Торчишь раздавленным насекомым у окна, в котором поздняя осень в преддверии зимних холодов и солнце блеклым пятном над мглистой серой пеленой. Пожалуй, что не хватает снега на голых ветках с воробьями и кажется, что последняя весна позади.
Теплые дни канули в бездну воспоминаний тяжелым камнем, неспособные ныне отогреть чистый прямоугольник поздней осени, втиснутый в проем оконной рамы. Всего лишь глоток - но нет, хотя и впору, сил и последняя весна уже позади. Только воспоминания о ее ушедшей поре вызывают временами тонкую грусть, как и желтые, но неопавшие пока листья. Но и их срывает тоска.
Тоска взывает обескровленным криком, наполняя тебя и вокруг зевом пустоты. Она витает в воздухе, подмешанная к отголоскам близящихся холодов. И снова нет сил. Радость от весны исчезла без остатка вместе со стройными треугольниками улетевших на зимовку птиц, оставив от себя размельченный в порошок неприятный осадок плесени. Ты словно мешок с копошащимися в ловушке тараканами, снующими по сторонам кроме как вовне, брошенный в тени от забора на обочине пройденной дороги, не жалевшей на тебя в свое время тепла.
Но и сам забор порядком поизносился. Ведь холода так много вокруг…
Суета кругом – все ищут дров. Дрова на зиму, разве вернут они весну?
Все ищут дров, но этой зиме не будет конца. Конец ее – смерть у раскаленных кирпичей камина, да и то, если хватит сил запастись в достатке дровами. Жалок же ты, Поводырь!
Ведь не вернется весна - ее увел за собой белоснежный угольник улетевших на юг журавлей. Вернутся ли они? Не мы ли сами били их из рогаток?
Скоро снег навеки скроет все под своим белым безмолвием. Запасайтесь же дровами.
Но ведь никогда уже не придет весна…
Холод звенит тихим плачем по безвозвратно ушедшему, но его еле слышно – все заняты поиском дров на зиму.
Весна…
10
ЗИМНЕЕ ОКНО
Зимой в окнах солнце холода. Сверху вниз по кривой и гаснет. Холод за окном по ту сторону. Но здесь – невыносимая жара. И грань между ними – хрупкое стекло, покрытое морозными узорами. Вроде бы и ничего.
ИСПОВЕДЬ МОНСТРА
Я был ужом. Ползая по земле, хлипкой и вязкой от проливных дождей, я видел свет за Чёрным камнем и вдыхал с наслажденьем аромат от испарений земных пор – куда до него вашим луговым цветам и травам! Я упорно полз по грязи, медленно, но настойчиво прокладывая в податливой почве новые ходы и поры для моей будущей норы. Сырость полностью заменяла мне то, что вы, люди называете творческим жаром или зудом, среди ландшафта с гниющими отбросами и миражами болот. Кажется, я был, вдобавок, по уши влюблен в крупную бородавчатую жабу, слывшей местной красавицей и напоминавшей мне чем то персонаж Андерсеновской сказки.
В ночной тьме с запертой посреди увешанных по небу низких грозовых туч луной, я выползал все в ту же изначально извечную грязь на свои очередные прогулки. И каждый раз меня окутывал сладковатый изысканный аромат смрада - в нем я обитаю с детства - и полз, наслаждаясь моционом до тех пор, пока пленительное жабье кваканье не увлекало обратно в пучину. О, сладостное время юности! Возможно, моя страсть рано или поздно нашла бы свое законное обрамление, если... Но обо всем в свое время.
Знал ли я тогда про звезды и прочую чепуху? Вряд ли, если не считать школьной программы. Не исключено, что время от времени какая нибудь мерцающая звездочка и попадала в поле моего зрения, но глаза мои не были еще приспособлены различать свет на больших расстояниях, а от близкого света у меня слипались глаза и тянуло в сон. Да и до того ли было? Во тьме ночной бойся филина, шептали мне отовсюду сородичи и доброжелатели - мы, жители недр, из предосторожности редко повышаем голос. Молодому ужу полагалось трижды за сутки прислушиваться к наставлениям старших, умудренных богатым житейским опытом - шутка ли, прожить столько лет на свете и ни разу не попасться в лапы филину, да и мало ли иных врагов у ужа? - и я слушал. Нельзя сказать, боялся ли я филина - ведь я никогда его не видел (его фотографии были выдраны даже из учебников по естествознанию) - иначе вряд ли появились бы на свет эти строки. Но про это судачили все, кто полз или прыгал, поблизости.
Однажды я ненароком увидел свет. Я был ранен чем то острым, кажется, осколком бутылочного стекла, и выполз подышать воздухом в неурочный час. Солнце буквально ослепило меня. Мне даже померещилось, что я выздоровел, но на самом деле, я умирал, не подозревая об этом.
Тогда я увидел летающие существа. Это были первые мои птицы. Я был очарован красотой их полета и решил самому превратиться в пичугу.
Я был почти мертв, но мне продолжало мерещиться, будто я лечу у самого края ослепительно белого круга. Мне оно показалось чем то наподобие охваченного пламенем филина, которого я тоже никогда не видел. И почти что долетел до него...
Я умер и превратился в птицу. Вдруг я осознал, как мне еще далеко до солнца. И все же полет наполнял меня бурным восторгом, а мои новые крылья - встречным ветром. И я рванул ввысь.
Скоро, однако, наступил вечер и оказалось, что у каждой птицы, даже самой малой, есть нора, которую они называют гнездом. Я испугался. Смутно мне припомнилось, что когда то я сам жил в гнезде и ужасно опасался превратиться обратно - в ужа. В гнездах и норах, думал я, птицы и ужи похожи друг на друга, а ведь даже у орла есть свое гнездо, пусть и над белыми облаками. Гнезд не было разве у шакалов, но ведь я никогда не был шакалом. Я был птицей, которая была ужом и, вдобавок, ничего не знала об этом.
История меж тем шла к концу. Сородичи невзлюбили меня за то, что, по их мнению, недостойно ужа не иметь норы. Для птиц же я остался чужим, кроме того я и сам их уже ненавидел за то, что, спящие, они напоминали мне ужей.
Тогда я снова полетел к солнцу, но опять наступила ночь и луна камнем повисла на моих крыльях.
Я так и не узнал, был ли ужом или птицей или видел все это во сне. Я ле-жал один, окутанный сырым туманом и старался ни о чем не думать.
Град забарабанил по мне, тревожа незажившие раны - ты не птица и солнце никогда не признает тебя. Ползи уж по земле - кто рожден в норе, не жилец для неба. Но и земля отталкивала меня от себя - болотному смраду без надобности вдохнувший шум ветра.
Град добивал меня, луна всей своей тяжестью прижимала к земле, а та не впускала меня в себя. Я был свободен, но прибит.
Ветер подхватил меня. Я понесу тебя к норе,- шепнул он.
- Я не уж,- ответил я,- я летал!
- Я понесу тебя в твое гнездо,- сказал он. Мне показалось, что он в чем-то сомневается.
- Я не выношу ужей,- упрямо твердил я свое" ...
- Разве орлы и ужи одно и то же? - удивился ветер.
- Я не орел. Мне надо, к солнцу.
- Ты там сгоришь,- засмеялся ветер,- к тому же мы c ним не знакомы.
Он улетел. Потом кончился и град. Но появившееся солнце не согрело меня. Возможно, опалило, а может и не заметило вовсе. Скорее всего, так. Я не помню. Не знаю.
Я лежал долго, а, может, и нет. Возможно, и вовсе какое то мгновение. Кто знает это? Наверное, я ослеп. Или, может, вокруг вновь сгустилась темнота. Я продолжал судорожно копошиться. Но ничего не изменялось.
Наверху в одиночестве зажглась маленькая звездочка - слабый, еле жи-вой огонек. Хотя, может, это мне показалось. Может, звезд нет вообще. Как знать.
Случайный прохожий пел, удаляясь:
На дне морском в тиши подводной
В песок морской войдя, заглохни —
В коралловом покое навсегда.
Бросьте меня на самое дно. Забудьте обо мне. Удалитесь все прочь. Я мертв, не тревожьте меня.
12
МЕЖДУ ТРЕМЯ Я
Кружа в бессильном безразличьи, пытаясь подавить обуревающие страсти, которым не разрешено быть выплеснутыми наружу, я натыкался на миражи, являющиеся из возможного будущего, присваивая которым свое "Я", обращал их на себя самого, наблюдая в болезненном любовании за их столкновениями. Не то, чтобы я, глядя на них, видел собственное "потом" или "тогда". Нет. Скорее эти облики, врезавшись в мое болезненное сознание, никоим образом не являли мне и в мыслях нечто предрекаемое и неизбежное. И, однако, странная нервная дрожь, пробегавшая за считанные мгновения по всему телу, нашептывала, уверяла, утверждала, смеясь - это ты, ты из грядущего и былого, смотри! И все же трудно было найти в них сколь нибудь характерные со мной черты.
Я боялся, побаиваюсь и сейчас, этих своих других Я. Страх, захватывая скользкой хваткой в свои холодные объятия, вынуждал меня ненавидеть эти оба (по крайней мере, старика) несчастных существа, ощущая вместе с тем неодолимое к ним влечение. Минуты вблизи них тянулись часами, складывались в года, перекинутые через эпохи, а, может, и страны в опустевшем вдруг вокруг нас пространстве. Тревога
и страх, боязнь чего то неосязаемого - быть может, невольного контакта с самим собой, окутывали облаком неуютных минут и, будь я посмелее, наверняка убил бы старика, этого немощного старикашку, кружившемуся подобно Вечному Жиду в тех же, что и я, дебрях, постоянно волоча за собой сумку, наполненную доверху старческим барахлом, прикрытым поверх ворохом старых газет, зимой и летом в одном и том же потрепанном пальтишке и отдающим слабым запахом мочи.
Однако, в конце концов, возможно из за трусости, я предпочитал проходить мимо или отсиживаться в рассеянности, пряча в темные уголки бездонной памяти осознание собственной немощи, вверяя себя мыслям о черном вороне
Был еще и другой, кружащий круги своя там же, неизменно из года в год. Как, словно тихая вода разбегающаяся кругами от всплеска брошенного кем то камня - местами шире, местами уже, разбегаясь и возвращаясь обратно от ударов о края - в вечном своем движении тая предопределенные все тем же кем-то события в усталых, лишенных какой либо надежды глазах. Так стрелки часов, влекомые временем, выхватывают из пустоты сгустки чего то оживающего в представлениях и воспо-минаниях и, неся в себе возложенную на них значимость, прикрывающую собственную наготу в безмолвном шуме вечного Ничто, влекутся временем.
Сидя за кофе за чугунным декоративным столиком, невесть кем запущенным в обиход, в созерцании отзвуков глубины, облекаемых в осязаемые вокруг меня формы и наполняя осмысленными звуками, таящими в себе бессмысленный вздор, облекаемый в таинственное имя в дебрях выброшенных на свалку дней и секунд, я, затерянный и уничиженный, вздрагивая всякий-раз, когда неподалеку вдруг всплывал он - "Я", вечно тот же, с аккуратно подстриженной черной бородкой, подтянутый и неестественно стройный в тщетно неосознанных потугах на нечто неординарное, скованный тем же панцирем безмолвного одиночества за чашечкой кофе сидя.
И, однако, нам так ни разу и не было суждено столкнуться наяву, равно как и им между собой. Ведомые неизвестно чьим Перстом в закоулках хаоса из кусков времени и стран, три наших "Я" тщательно оберегались им от подобного рода случайностей. Впрочем, мы даже не были знакомы и сообщались между собой не иначе, как через посредство моего болезненно-хрупкого воображения, замыкая круги своя, каждый вновь и вновь возвращался вспять к собственному истоку. Но где был тот
13
единый, общий для всех троих Исток, из коего мы вышли и в который возвращались бесчисленное количество раз, воображая каждый своим, пересекаясь при этом путями своими в прошлом и будущем - в химере ли воображаемого или он действительно существовал в одной из точек пространства, которая по определению бесконечности и есть само пространство - как бы то ни было, но если он и существовал, то нам, по крайней мере, не удалось претворить его в место наших встреч.
Впрочем, пути наши вскорости разошлись. Черная борода обрел свой круг и вышел из панциря, что сидя за кофе, где и умер старик в потрепанном пальто и сумкой с барахлом, небрежно прикрытым сверху пожелтевшими газетами в поисках, может быть, истока, унося с собой слабый, еле ощутимый запах мочи.
ЛУНА ЗИМОЙ
Зимняя луна бывает круглой, неполной и узкой как серп – совсем как летом. В окружении звезд плывет она по ночам. И это – тоже как летом. И так из года в год, целую обозримую вечность. Ей холодно, но она не любит распространяться на эту тему. Ее путь пролегает среди туч в окружении вечной зимы. Она порядком пообвыклась с этим и смотрит сверху вниз на свое застывшее отражение в сельском пруду.
СОБАКА О ТРЕХ НОГАХ
По слепящему асфальту дорог под ночным светом фонарей плывут тени звуков в окружении черного безмолвия Ночи, которого не увидишь глазами, но который... Цветовая агогика вызывает к жизни неслышимые звуки - так и Ночь крадется посреди ликования Дня - и кажется, будто тишина наполнена тысячами затаившихся в щелях шорохов... потом вдруг в центр освещенного круга врывается случайный прохожий, всматривается недоуменно в толпу и кричит в ужасе: «Что случилось?"
И сразу точно никого на перекрестке, и вы вдвоем, зрители без собственных теней, ты и прохожий. В самом центре круга появляется искалеченная собака о трех лапах с умными понимающими глазами и, виновато поджав хвост, медленно ковыляет в тень.
А потом все оживает и приходит в смущенное движение. Люди, только что выдававшие себя за манекенов и манекены, которых принял по ошибке за людей, плотно наполняют перекресток гомоном - пробудившиеся в щелях шорохи! И усмешка на морде успевшей скрыться в подворотне трехпалой собаки на миг застывает в воздухе и растворяется в нем, падая медной мелочью в протянутую кепку нищего.
Трехпалое продолжает внутри тебя свой путь. Осматривая руки, с удивлением замечаешь, что обе они целы, касаешься недоуменно ладонью волос - якобы поправляя прическу - и убеждаешься, убеждаешься, убеждаешься еще и еще. Вокруг потревоженным улеем гудит воздух. Отчего-то расхотелось продолжить свой путь вверх по улице, куда шел по своим делам. Неприятно покалывает в левой руке - она онемела и зудит под разбросанными по всем сторонам взглядами. Сердце, замурованное в тебе, кричит, захлебываясь собственными воплями, но вокруг тебя все остается прежним, потом вдруг сменяется адской тоской и ватными ногами. Прохожие начинают вдруг раздеваться, бросая одежду прямо на раскаленный тротуар. Она обугливается прямо на глазах - пиджаки, рубашки, галстуки, платья, юбки, брюки, блузки, джемпера, носки, чулки, бюстгальтеры, трусы - до тех пор, пока вокруг не остаются одни скелеты с зияющими впадинами глазниц. Потом начинают разрушаться и скелеты. Их кости, рассыпающиеся по асфальту, гложет исхудалый трехпалый пес, и они с хрустом исчезают одна за другой в бездонном зеве его пасти. Сердце на мгновение замирает, и сытое урчание чудовища зависает над каменными фасадами домов. И опять все заново приходит в движение - на сей раз в обратном порядке: кости вылетают из чрева, складываясь в скелеты, обрастающие на глазах плотью, напоследок в движение приходит одежда, пока... Волнами вливается гомон воскресных прохожих. Кое-кто (то ли из людей, то ли из манекенов) ведут на поводках собственных собак. Посередине перекрестка из ниоткуда возникает деревянный крест с распятой трехпалой дворнягой крупных размеров. Она подмигивает и подносит к губам немецкую губную гармошку. Светофор вздрагивает зеленым цветом, и ты переходишь улицу в отведенном для этого месте.
Вопит сумасшедший пастор с долгополой шляпой в руках и ветер треплет копну порыжелых волос над лицом возле самой часовни. Воздух наполняется тревожным гулом, переходящим в гулкий бас набата, устремленный к горизонту. Наконец, все смолкает и остается лишь тихий мелодичный напев фисгармонии в наступившем затишье, в котором вместо застывших в неподвижности манекенов обитают беззвучно шарахающиеся тени от раскачиваемых ветром фонарей. В окне проезжающего автобуса мелькает и остается в памяти женщина в платье без рукавов, хотя уже и поздний вечер. Словно видел ее уже где-то. Снежинки с тополей падают на горячий асфальт, залитый лунным светом, и исчезают, не коснувшись дня. В исчезнувшем времени дряхлого прошлого, называемого юностью (а, может, и детством) зарыта она, выползшая ныне на поверхность, отчего щемит так сердце в тухлой тоске нахлынувших воспоминаний. Та самая женщина, что на картинке в забытой детской книге (кажется, первый том Детской Энциклопедии) рядом с мужчиной в синей куртке из Китая. Или нет - она там одна и под картинкой неразборчивый текст. Она, твоя первая принцесса, хотя ценить настоящую красоту ты научишься позже, уже в школьные годы, когда оттолкнул резко ее ту, живую с ее по детски невинным предложением. Наверное, тебе показалось, что над тобой смеются, отчего ты был ошарашен и озадачен. Ее подруга, уже имевшая своего парня, стояла рядом. Может потому они и подошли, вместе. Но ты был не один, вас была целая ватага, потому ты и растерялся. Было уже темно, и вечер застыл в твоих ушах стуком деревянных каблуков. А потом произошло то глупое и нехорошее, попросту говоря, свинство с твоей стороны и все таки ты был рад, что все оказалось позади. Твое заблуждение по этому поводу обнаружилось уже позже и осталось саднящей занозой на всю жизнь. Это и было твоим первым уроком холодной красоты, но знать тебе об этом не полагалось. Потом уже появились женщины, погрязшие кто в разврате, кто в целомудрии и, наконец, воображаемые, утонченные - повсюду: на улицах, музеях, парках, кафе и даже общественном транспорте - совсем уже иные, как в том доме, куда тебя часто звали, но ты шел лишь от случая. Что то упоительное было во всем этом, но ты ушел снова. Вскоре женщина превратилась в линии одежды, осколки и нагромождения форм, была ли она хороша собой или безобразна. В ней появилась одухотворенная красота, но она перестала быть женщиной. Изображаемая красота проектировалась на экран уже в виде бесформенных чудищ и иллюзий. Потом ушло и это, и осталась голая красота щемящих сердце воспоминаний (белый холст), потому как под тобой внезапно раскрыли черную бездну, и ты устремился вниз, вглубь черного квадрата, как это бывает во сне, когда на миг вдруг замирает сердце.
15
Воспоминания стираются под лучами тьмы. Снова всплывает собака о трех лапах с всепонимающими глазами. Люди по углам застывают в манекены. Собака, поджав хвост и шатаясь, скрывается за угол в густом переулке домов, над крышами которых зияет холеная луна. Печальный протяжный вой исходит на сей раз от тебя - ты стоишь, опустившись на четвереньки и задрав к луне голову, а вокруг тебя пляшут плотоядные тени.
У распятого на кресте не хватает руки - вместо нее торчит залеченный. И...
(Записки обрываются)
НА АЛЛЕЕ. ДИАЛОГ С ЛУНОЙ
Шаги моих ног нагоняли меня, превратившегося в тень, струящуюся тонкой дымкой от основания подошв и исчезающую среди зарослей низко стелящейся травы. Я прибавил шаг. Ноги тоже зашагали быстрее, больно наступая на пятки. Взглянув вверх, я увидел собственное лицо с выпученными глазами навыкат. В обрамлении лунного света, оно показалось мне безнадежно бессмысленным.
Я сделал попытку влиться в себя, представив на мгновение, что гляжу снизу вверх на собственную тень. Похоже, мне это удалось. Что-то перевернулось во мне и с хрустом выпрямилось. Я посмотрел сверху вниз и увидел себя, стелящимся по земле и исчезающим в травяных зарослях. Лунный свет обрамлял по краю мою фигуру, придавая ей мерцающий безжизненный оттенок.
Фосфоресцирующий блеск трупных глаз заблистал где то у стены в самом конце аллеи. Я пополз дальше.
Чуть погодя, я вконец выбился из сил, выгорев едва ли не дотла от непосильного напряжения все время удерживать себя внизу, и снова оказался стелющейся по траве тенью.
И сразу же застучали шаги, больно вонзающиеся в пятки. Но луна теперь находилась позади, и потому мне казалось, будто я ползу по траве, а по воздуху тащится вслед за мной моя тень.
Вскоре, однако, я обратил внимание на мертвящие на выкате точно у упыря глаза, отливающие серебром в тени теней. Зрачков у них не было.
Аллея двигалась навстречу крайне неохотно, словно тень от скользящих по небу туч. Я посмотрел прямо перед собой и увидел гирлянду облаков, громоздящихся в неровную небесную тропу. Они плыли непонятно куда, мерно шелестя под ветром.
Луна, равнодушно взирающая на все сверху, казалась погруженной в сон. Она спросила:
- Куда идешь? Тебе не холодно?
- Кукушка летом зимой в горах,- невпопад брякнул я в ответ. Она скрылась
за тучей, но, не стерпев, вынырнула вскоре в пруду напротив:
- Ты ищешь выхода? Но его нет!
- И в истоках начал?
- И даже там. А что это?
Волной накатила туча и скрыла меня от преследующей по пятам луны. Я исчез.
Я сидел верхом на луне и смотрел оттуда вниз. На земле меня нигде не было. Смуглую прохладу ночи прорезала бесконечная корявая стена, у которой заканчивались все аллеи.
16
Потом всё вдруг вылезло из-под облаков, и я увидел себя и свою тень. Они смотрели на луну. Она вновь появилась из чернеющего где то сбоку непроницаемой стеной Нечто и села рядом.
- Там или здесь?
- Нет. Там, там и здесь.
- Ты знаком с Учителем?
- Нет.
- Пошли.
Мы скрылись там, откуда она вынырнула. И луна исчезла с неба. Внизу пропала и моя тень. Все стало так, как и предрекла напоследок луна.
Я стоял внизу у стены, где заканчивались все аллеи. Подо мной распластавшись, лежала моя собственная тень. Я прошептал:
- Здравствуй.
Тень промолчала. На небе по-прежнему не было луны. Горные вершины дремали во мгле ночной. Где то неподалеку еле слышно пенилось море и бегущие чередой волны намывали зелень глубин на черные валуны.
Верхушка стены озолотилась брызнувшими внезапно солнечными лучами и тень исчезла.
Мы молча шли рядом - я и моя тень.
В ОЖИДАНИИ ПОСЛЕДНЕГО АВТОБУСА
На остановке столпилось порядком ожидающих, когда посыпал мелкий мокрый снег вперемешку с колючим южным ветром, заставивший собравшихся, застигнутых врасплох, поплотней укутаться в легкие не по ненастью одежды. Был достаточно поздний час, и внезапно налетевшая метель быстро окутала толпу искрящейся пеленой, выдернутой из темноты пробивающимся откуда то сбоку сквозь мельтешащие снежинки тусклым светом уцелевшего уличного фонаря, подчеркивая как бы отрешенную отделенность собравшихся от остального мира.
Где то совсем рядом за стенами расплывшегося дома собирались к ужину совершенно другие люди. Разыгравшаяся за окнами непогода назойливо стучалась резкими ритмичными порывами ветра о ставни, что придавало их ночному убежищу неброский, но вместе с тем и прочный уют. От одного из окон, вплетаясь в завывание ветра, доносились глохнущие звуки громыхающего в тепле пианино. Смешавшись со снегом, они точно покрыли ожидающих причудливым дрожащим на ветру саваном... Снег, к тому времени успев уже перекрасить дорогу и крыши, начал заносить забытые подъезды домов. Вдоль проезжей части чернели разве что выступы бордюров и разбухшие контуры голых стволов.
- Совсем как в пустыне,- с многозначительным ударением заметил мужчи-на в пыжике и добавил удрученно и как бы с упреком, непонятно кому адресованным,- а какое многообещающее было утро!
Молодые шагах в пяти от него отвернулись, притворившись, что не услышали последних слов и поплотней прижались друг к дружке. Девушка держала над собой и приятелем раскрытый летний зонтик, на котором уже успел нарасти небольшой снежный холмик.
- Март,- сухо откликнулся из толпы высокий костлявый старичок, рассеяно вертя в руках поношенную трость с отполированным до блеска видавшим виды
17
набалдашником, и как-то по обиженному поджал губы,- так вот…
Молодые под зонтом глухо захихикали. Собравшиеся - их было человек двадцать - двадцать пять от силы - отрешенно уставились кто под ноги, кто куда в сторону. Какой-то долговязый безучастно ковырял носиком поношенного ботинка успевший отложиться белый покров. Где то в квартале от остановки завыла и смолкла сирена. Успокоилось и пианино.
- Скорей б уж автобус, в самом деле…- конец фразы смазал налетевший порыв ветра. Все заглохло.
Белеющие островки очертаний словно застыли в остановившемся времени. Автобуса все не было. Уже потонули дома в обступившей их со всех сторон мгле. Казалось, вот-вот что-то лопнет. И то, что в действительности ничего не происходило, похоже, что действовало на собравшихся только удручающе.
- Подохнуть можно,- негромко подытожил бородатый.
Из сбившихся в плотную кучку ожидающих решительно отделилась качающаяся под порывами метели высокая и тощая фигура. Обеими вздернутыми кверху руками она точно тщилась удержать нечто, готовое вот-вот свалиться ему на плечи. Сделав несколько шагов в сторону, он остановился чуть поодаль от всех, буравя их невидящими глазами.
- Дорога к солнцу,- начал он и всем вдруг странным образом почудилось, что перед ними незнакомый пастор в долгополом сюртуке, который странным образом был совершенно незаснежен. Впрочем, при такой непогоде могло померещиться все что угодно,- Дорога к Солнцу!.. Двери распахнуты настежь. Наверх! Вот Оно!- похожий на пастора торжествующе указал отчего то вглубь, туда, где, по-видимому, должны были находиться дома. Впрочем, он указал совсем в другую сторону, хотя и этого нельзя было утверждать наверняка.
ЧЕЛОВЕК-ТЕНЬ
Он идет за тобой. Он знает о тебе все, любую твою осечку и позор, а ты – ничего ровным счетом, или почти ничего и только изредка вспоминаешь о нем. Он преследует тебя по пятам, но никогда не угрожает. Он следит за тобой, но никому не доносит. Ты садишься за обед, и он тихо пристраивается рядом, стараясь не мешать. Идешь по улице - он неустанно следует следом, едва не наступая на пятки. Но вот ты задернул шторы, выключил свет и лег спать. Он исчезает, а ты вздыхаешь с облегчением. Но тщетно – назавтра он снова нагонит тебя.
СУМКА ПОЧТАЛЬОНА
Зов Гуннов 19
Департамент 37 19
Полковник 20
Оранжерея 20
Толпа 21
Старик 21
Усеченные женщины в отрывках 21
Час Крысы 24
Пьяные посиделки с шурином 26
19
Зов Гуннов
Зов неслышим, но цепок - вцепился, словно столетняя старуха своими костлявыми руками и тянет, тянет, тянет нить за нитью из наших душ. Зов беззвучен - услышавший молча поднимается и уходит, стараясь не смотреть в сторону остающихся: слышат лишь те, кого позвали. И никто не верит, точнее, не желает верить, пока не позовут его лично, а потому нет причин торопиться или впадать в панику: он всегда над нами, время и возраст тут не помеха, к тому же Призывная Комиссия не принимает в расчет никаких заслуг или проступков. Непонятно, чем именно они руководствуются при выборе, поскольку и произвола в их действиях не ощущается.
В самом же городе все спокойно. Варвары покамест очень далеко: крадутся в полутьме, кружат зачастую по нескольку суток на одном и том же месте - так, во всяком случае, уверяет наша разведка. Им тоже приходится несладко. По нашим представлениям у варваров отсутствуют элементарные географические познания, не говоря уж о наличии мало-мальски пригодных карт. Двигаются они на ощупь, полагаясь на собственное чутье да на наитие сверху и только, но в наш просвещенный век этого ведь недостаточно? Тем не менее, в народе в последнее время упорно муссируется пущенный кем то злонамеренным слух, что, якобы варвары давно уже проникли, пользуясь подземными ходами в здание Главного Почтамта, а оттуда, переодевшись в хранящиеся на складе в огромном избытке почтальонские робы, распространились по всему городу. Опровергнуть эти слухи невозможно, поскольку всем известно, что под зданием Главного почтамта и в самом деле заложены гигантские катакомбы с разветвленной сетью ходов, уводящих вглубь и на восток. Куда именно? Узнать это не по плечу никому из нас, тут необходимы глубокие знания и кропотливый упорный труд исследователя, не говоря уж о колоссальных средствах, выделить которые городским властям попросту не по карману. Пока же народ инстинктивно хоронится почтальонов. Впрочем, и последние не проявляют особых поползновений к сближению и, как мне кажется, не без веских оснований.
Угольки глаз горят светлячками в ночи - хищники. Уходят с наступлением утра, чтобы вернуться ночью. В городе по-прежнему все спокойно, в том числе, это касается и ночей. Только призванные незаметно исчезают, не оставляя за собой следов - для среднего городка, каковым является наш провинциальный, центр, это даже выглядит закономерным. Как же все обстоит на самом деле? Увы, об этом можно лишь строить догадки.
Департамент 37
Ночные огни на улице по правую сторону от конюшен. Ночное ржание из мглы. Сокол.
Точно игрушка - огромный монумент, монолит, окруженный цепями из алюминия. Возле чинно мерит время шагами страж. Страж, блюститель, покой, женщина в колготках, в песках, в пустыне...
Время зеленных огней. Слева - узкий коридор, уходящий в глубину и мрак под достаточно острым углом. За поворотом направо, там, где поутру харчевня (ночной страж не преминет выпить здесь чашечку кофе с рогаликом после дежурства - словно пытаясь обмакнуть в повседневную вечность монументальное изваяние и в когтях его – шарик - толкнуть чуть сзади. Блистательно!), силуэт, силуэт, силуэт. Белое в дымке.
20
Ровно в полночь Глам выбегает во двор. Секретная старушенция.
В день, который зажелтели подсолнухи - огромно-рыжие одуванчики великанов. В день, который зажелтели подсолнухи... День первый, день седьмой.
Adeu, полковник! Желтый автобус покидает городок, развернувшись у монумента.
Не мешайте полковнику - назавтра ему строить батальон на поверку, на после обеда - кросс по пресеченной местности. Приятного аппетита!
Носом к носу отраженного. Автобус едет на ярмарку. Скудный безбилетный пассажир.
Вчера... Когда еще будет вчера?
Выстрел. Труп. Начало детектива.
Занавеска.
Полковник
- Рррррота, смирррррна!
Сотней парой сапог обойдем мы весь мир. Жмут сапоги в пятках.
- Ррррота…!
Рота?
- Кто там дышит в затылок? Из строя вон!
Пропахшие потом в пуст...
- Не выходить из строя! Расчет! . .
- Первый – второй – первый – второй - первый... Обойдем мы весь мир, если мир против нас. Обойдем!
- Левой!
Полковник обессилено машет рукой в беловыстиранной закрахмаленной перчатке и уходит в пакгауз. Возле бака, прислонившись к балке, ждет его старый денщик.
- Господин полковник!..- слезы душат старика. Пей же, старик, пусть кружка твоя с твоей обвенчается грустью. Пей старик, теперь уж недолго. И не надо об этом думать.
- Пожар, господин полковник!
Оранжерея
Только подумать! Зеленое поле посреди снежной пустыни.
Начало - начало?- зимы. Гололед. Яркая лампа в 150 ватт, прикрученная тугими проводами к потолку. От земли чуточку пахнет сажей. Десятый час.
Возле самой стены из стекла и бетона - небольшая сцена полукругом. Зрители чинно сидят возле кустов, облокотясь друг о друга спинами. Горят огни: красный, синий, черный. Актеры обернуты в простыню.
Эпизод: баня. Женский визг из динамиков, усиленный эхом. Капельдинер чавкает, жуя бутерброд с помидором. Появляется шут.
Зрители давятся от смеха. На окнах оранжереи заснеженный унылый узор. Пахнет. В углу у самых дверей старушка - кассир в помятом переднике клюет носом.
Антракт
21
Толпа
Черное, синее, красное... Пестрая ткань, перематывающаяся из одних будней в другие. Тот самый город.
На трамвайных путях - труп полураздетой женщины. Крик: уведите ребенка! У трупа недостает головы.
- Похоже на шарманщика,- уверенно утверждает вполголоса Мейчен, обращаясь к лейтенанту,- ищите теперь голову. Зачем Вам шарманка?
Лейтенант поправляет шарф, отдавая в микрофон невнятный приказ. Рокот заглушает его слова, и Мейчен слышит лишь отдельные обрывки фраз и слов, лишенные изначально заложенного в них смысла. Густая сирена. Приближающаяся скорая, не рассчитав скорости, врезается в уснувший трамвай. Толпа, словно по команде, поворачивает головы вправо.
Женский обезглавленный труп, оказавшись в одиночестве, растворяется в пространстве, исчезая из виду.
Свидетель происшествия: манекен с женской головой и волосами соломенного оттенка. Выбиваются из под берета - синий, в натуральную величину.
Очередное дорожное происшествие.
Старик
Старик на пороге глинобитного забора, опирающийся обеими руками за посох, нацеленный в небо. В шестом часу дня.
Малиновый закат. Какая пошлая мерзость! Малиновый закат - на пороге осени! Петляющий алкоголик собирается выблевать в канаву. Гусь, которого он держит под мышкой, впивается в палец. Пьяница грязно ругается и его рвет.
-Пошли быстрее, Адамчик,- говорит строгая дама в манто своему семилетнему малышу,- дедушка заждался…
Старик отступает вглубь дворика, заперев на замок калитку. Воздух насыщен статическим электричеством.
Гусь, оглушенный ударом кулака, затихает. Громыхая сапогами, мимо проплывает военный патруль.
- Ну и…у бабенки,- с восторгом шепчет на ухо лейтенанту тщедушный солдатик с маслянисто-смоляными глазами.
- Рррравняйсь!
Усеченные женщины в отрывках
Обнаженное ложе ночи, полное неги. Нежноласковое. Mondlicht.
Свежесрубленные доски, запах, ложе, полное опилок. Благоухание роз и коровьего дерьма - смачные запахи коварной луны. Желтый диск, обтянутый дерматином - тучи, тучи без края над дальним холмом. Сияние как яблоко - круглое с червяком в сердцевине. Рассвет.
Some time ago. Белая женщина с белой сумкой среди среды. Утро, чирикающее с веток воробьями. Частокол, толпа, стоянка троллейбуса. Поток мужчин, потеющих без женщин, женщин без мужчин по делам. В юбке итальянского флага. Вы не сходите? Ваш билет! Арриведерчи. Безупречно тихий сад в бегущих пятнах тренировочных костюмов. Листья на земле и в голове вперемешку с итальянскими словами. Три такта Лунной сонаты. Съесть ли в положенное время по яблоку с куском холодной говядины?
И вечерами все та же йога ногами к потолку после кучи рутинной работы. Куда, интересно, несут эти транспаранты?
Another place. Белая женщина в синей вязаной кофте с белым лебедем нагруди. Цок-цок-цок, последняя ступенька. Завернут ли до отказа кран в ванной?Черная сумка и насурьмленные брови. Знакомый прохожий из за угла - доброе утро, а я спешу. Как там за окнами - пьют ли чай из фарфоровых чашечек с цветочками? В бутылке коньяка лишь глоток на донышке. Счастливые мужчины, пьющиеконьяк лошадиными дозами. Эта вчерашняя стерва, стервеешь сама среди стерв.Какая романтическая душа, Боже мой! Взять бы в руки скакалку. Или скалку и отдубасить... О, Парис! Сколько прикажете жить так вот, без... Прекрасная вырезка изсвинины, прекрасный чудный вечер. Плюс вареная колбаса с редиской в холодильнике. О, Парис! Наконец- то, трамвай.
Another place 2. Быстрее, олух... чтоб! Ногу, ногу! Дождешься бабки, понял? Ох, успеть бы в баню - который день, как прорвана водопроводная труба. Техник будет только к двум. Кого бы попросить? Все мужчины свиньи. Уйди с дороги, идиотка! Ха-ха-хи! Как, опять с геометрией? Все они дебилы. Сплошная нервотрепка за грош. Какое там, болеро? Болван, быдло. Расфуфыренная фифа, тьфу! Не будешь лаять сама - тебя же и укусят. Воображала с итальянским словарем. Ууу - сама как дохлая курица... Платить, платить, платить до последней копейки, пусть подавятся. Сколько же это будет стоить? 0дно вечернее платье и в тридцать без мужчины, ничего, пусть только подступятся, импотенты потливые. А эта дура: та-та-та-та! Великовозрастная фригидная ослица, на соседней улице как в чужой деревне. Ослица, полная тупого флирта. Командуй, командуй, командуй, мещанка. Еще одна белая женщина, видите ли!
Another time.
Реальные женщины неинтересны. Реальные женщины пресны. Реальная ценность женщины по сути в мозгах у мужчин. Сначала!
Обнаженное ложе ночи, полное неги. Нежноласковое Moonlight. Свежесрубленные доски, запах, ложе, воняющее... Дерьмо собачее! Начала. Итак.
Взопревшая простыня. Прожектор на крыше дома напротив как в лагере. Скрипучая одинокая кровать из железа. Чугунная пыль.
Женщина под столом на четвереньках – вой. Голубые джинсы и кофта собственной вязки: белый лебедь на синей груди. Белое на синем на белом и наоборот: белое под синим под белым. Выпей воды, пей, тебе говорят, голубушка. Или вот ломтик колбасы. Блеск! Мадам, Вас к телефону. Ах, мадмуазель! Извините, она не может.
She loves you, yeh, yeh, yeh; she loves you, yeh, yeh, yeh. Разнеженные, расфуфыренные нравы - нервы, сплошная нервотрепка. Воробей на верхней панели кондиционера - спокойный, гулящий, нахохленный . Reasonless.
The other room. Рядом. Женщина, белая сумка, зеркальце под книгой. Женщина тоже белая. Белая сумка полна стихов, бутербродов и яблок. Юбка - итальянский флаг. Viva Italia! Беспомощное решительное лицо. Буонасера, синьорина! Как Ваши письма? Не следует придавать особого внимания всем этим склокам. Ах, несправедливость, бессовестность, говорите? Не говорите? Извините, извините, попутал. Но Ваше лицо. Ваша бесподобная улыбка! Возможно ли представить? Спасибо, спасибо. Прекрасно! Прекрасный букет из осенних листьев, откуда у Вас на
столе? Из осеннего сада. Понятно. Прогулка как обычно, или? Ну, конечно же, какие могут быть или. Листки, значит, собираются в букеты. Oh lа lа. Букеты украшают канцелярские столы рыжими пятнами в черных подстаканниках для карандашей. Красиво, красиво, прямо настоящая икебана. Только прошу Вас, не дуйте свои негритянские губки, я это серьезно. Икебана - это просто японское слово, означающее примерно то же, что и букет. Пустое, пустое, мадам, Вы сами докопаетесь до причины. Нет, нет, вовсе не скандал, только до причины, Но вот найдете ли Вы ее? И знаете, почему? Мне в помощь, а пока - это Вам на память. Олей?
А интересно ведь, сто чертей, и чего ради все они бесятся в этом возрасте? Каждая по своему, каждая в своем роде индивидуальность и все - примерно на один манер. Какое счастье быть женщиной - не призовут в армию. Утро-вечер-утро и всего за толику любви. Любовь в бумажной упаковке из казенных фраз. Бумажная фраза топит живую. Нет, понимают, но по своему. И приходится кивать головой в знак согласия. Чего - неважно, главное вовремя кивнуть головой. Признайся же, глупо упорствовать. Киваешь, киваешь, киваешь до тех пор, пока не обрастет, наконец, шершавой шерстью болонки. Кризис. Звонок. Нет, нет, именно тот самый номер. Благоприятно женщине белое безмолвие в голубом сарафане. Алые губки всякий раз шепчут прыщавый вздор. Ааа, к Эребу! Сходим на пару в сортир.
Вот еще. "Знаешь, а у него и в мыслях нет!" (Странные встречаются ведь люди - нет в мыслях, к чему тогда все это? 0т скуки, мадам, от скуки. Мир этот стар как сам мир. Уставшему путнику благоприятна учтивость, учтите это). Книги, книги, книги. Книги одной - причина враждебности другой: эта твоя подруга воображает со своим Кортасаром,- и тут же, перехватив косую усмешку, - я тоже читала, но ведь это не для нее же! (Понимай - для нас, на самом же деле - какая чушь, а она восхищается как ненормальная, на самом же деле самого дела - ненавижу, а она еще и Кортасара читает!). Возьмите колбаски, мадам, свежая, целый фунт, а то и побольше. Позже сочтемся.
Мадам, не играйте в культуру, ее у Вас не ночевало. Культура - это не набор манер и правил. Культурный человек не имеет права быть культурным, он пердит молча, обратите внимание!
"Я не твое солнышко" (А почему, собственно говоря, тем более что читали и Кортасара, к чему все это? Зевок, подавляющий скуку). Женщина не друг,друг не женщина. Женщина - нечто иное, как вечная мечта постоянно быть женщиной, и именно потому - "я не твое солнышко". И она права, стократ права. Только на том конце кабеля неслышимый зевок от скуки. Какая утонченная прелесть!
Дальше - лучше. Я же обещала человеку! Ну и что? Обещала - так плюнь,если не хочется. Не следует переться на Бунюэля только из за обещания. Неследует быть вежливой - рычи, вой, кусайся, только не путайся в дела мужские.Они, мужчины, устроены иначе; мужчины, они думают совсем не так. (То же самоекасается и мужчин).
Не надо, солнышко, не надо. Усталому путнику пора на покой.
Милые, не говорите намеками, особенно глубокомыслеподобными. Мужчины, в отличие от Вас, не выбирают себе подруг, они лишь делают вид, а на самом деле всего лишь подчиняются обстоятельствам. Вспомните комедию Шекспира про Веронский инцидент.
Нет хуже для женщины, чем иметь право на выбор - из двух зол она всенепременно выберет для себя худшее, а если и случиться исключению, так все равно об этом никто не узнает.
Мужчинам не дано понять женщин, но они зачастую принимают все как есть. Женщинам не дано понять мужчин, но они упорно бьются о них как мухи в стекло.
24
И самое интересное: голову при этом обычно расшибает мужчина, сиречьстекло.
Час Крысы
Безупречная слякоть улицы, ведущей в гору. Фонарные столбы с побитыми стеклами выстроились аккуратной цепью в затылок друг другу по сплошной прямой, проложенной вдоль чернеющих проемов окон с потушенными огнями под огромной, охватывающей чуть ли не двадцатую часть видимого небосклона луной, венчающей собой холм, гору, одним словом, место, где заканчивается (по всей вероятности) улица с безупречной по колено слякотью. Сам холм - словно огромная голова великана без ушей, глаз, бровей и волос с единственно ненасытным ртом, пожирающим конец улицы. Под языком - вкус копченной зайчатины. Какой-то рыжий петух бочком перебегает улицу, нахально косясь свои рыбьим глазом, похожим на ту же луну, но в миниатюре. Луна и петух - дети слякоти с четко прочерченной лунной дорожкой. Час крысы.
Мануэль кричит дико, размахивая во все стороны руками. Амиго! Всё тот же ненасытный сон, только закрой глаза: улица, слякоть, луна, петух. Простыня, скомканная в перезрелый капустный лист, ошпаренный кипятком, с синим корабельным клеймом «BarBadossA». Иллюминатор светится нежно-голубым свечением воды: утро, очередное утро, начало очередного дня метра на два ниже ватерлинии. Вокруг (если подняться на палубу, что строжайше запрещено недавним распоряжением судового начальства, ужесточившего в связи с последними событиями распорядок еще на два пункта), насколько хватит глаз - вода, вода, вода до горизонта и ни пригоршни земли. Глухое море из пустой воды вперемешку с водорослями, покрывающими зеленоватой слизью обшивку корабля - который уже день по счету. Табльдот, господа!
- Все то же самое? - участливая физиономия Хорьхе склоняется над ним, загораживая собой иллюминатор,- все те же сны, компаньеро? 0 чем, интересно, собирается беседовать сегодня с нами корабельный врач?
Сметана, плавающая комками в пахнущем капустой вареве. Borsch, кажется, гордость корабельного повара - его отец был русский Towarisch, бежавший из южного города Николаева. Какое странное название для города: Николаев, Николаефф, Nikolaeff - так и ощущаешь воочию парусные рыбацкие лодки у причала и вдалеке низкие прибитые к земле хибарки ждущих матросок /жены русских матросов/, занавешенные со всех сторон сохнущим бельем, пахнущим вонючим мылом. Диковинная далекая страна, где много сметаны, икры и моркови, из которой варят этот загадочный Borsch. 0, ну конечно, еще и капусты, не так ли, Nikolaeff?
- Извинитье,- официант вежливо наклоняется к Хорьхе,- Ваш напарникиметь претензя?
- No, no,- поспешно и с чувством говорит Мануэль,- никаких претензя. Ведь Borsch на корабле - отличная закуска, не так ли?
Официант расплывается в улыбке и хлещет Мануэля по щекам зажатым в левой руке влажным полотенцем,- не забывайте, что Вы здесь гости, всего лишь гости, майн геррен; не так ли господин Мануэль? - Сколько с нас? - спрашивает Хорьхе, роясь в карманах. - Я же сказал, гости,- не допускающим возражений тоном резко выговаривает официант,- с сегодняшнего дня по приказу герр кэпитэн,- и спешно поворачивается на каблуках,- господин капитан!
- Садитесь господа, - благосклонно опускает поднятую чуть в приветствии руку лысая обезьяна в белом кителе с одним погоном, загородившая выход из салона,- имею честь, хе-хе, сообщить наши координаты…
Мануэль тоскливо смотрит в иллюминатор все с той же синесветящейся водой. "...широты,- гнусавит обезьяна, поправляя воротник,- ...долготы». Земной шарик, думает Мануэль, просто утыкан всевозможными меридианами и параллелями, словно огромная клетка для попугаев. Дур-р-рак!
- Приятного аппетита, господа. Корабельный врач готов выслушать всех желающих.
- Извините, господин,- сбивчиво шепчет официант, обдавая ухо Мануэля горячим дыханием,- но морские порядки не знают исключений. Ведь это Вам не автобус. Можете вы себе хоть представить, что произойдет, если, к примеру, на этом иллюминаторе появится тонкая трещина?
Резкий толчок – и капитана-обезьяну отшвыривает в дальний угол. Из его уха сочится узенькая алая полоска. Мануэль видит, как через дрожащий иллюминатор пробегает и замирает трещинка и слышится характерный хруст. Xopьxe! Выпученные рыбьи глаза официанта. Что Вы сделали с Хорьхе, собаки?
- Что с тобой? Не кипятись,- Хорьхе участливо теребит его за свисающий рукав. Скомканная простыня валяется на полу,- ты что, забыл? Луперция дожидается нас в соседней каюте вот уже с четверть часа. Тебе опять приснилось... Сегодня...
- Хорьхе,- шепчет Мануэль, его душат слезы,- Хорьхе! Боже, Луперция. О, я, сизый дурак!
Узкий пустынный коридор с обшивкой под красное дерево. Чуть подрагивающий пол - внизу машинное отделение и маленькая электростанция (реактор?). Пятая дверь налево - каюта Луперции. Хорьхе заходит первым, за ним вваливается Мануэль. Люстра на потолке чуть покачивается, точно маятник - влево-вправо-влево-вправо издавая торжествующе - тихий свистяще-мышиный писк. Луперция.
Пустая каюта. Может, мы пришли рано?- неуверенно спрашивает Мануэль. Не робей,- усмехается Хорьхе, обнажая желтые от никотина зубы,- ищи под кроватью, а я загляну в душевую. Мануэль нагибается и его рвет прямо на коврик. Крик ужаса. -Что с вами?- смеясь, спрашивает Луперция, выходя из душевой с обернутым тюрбаном вокруг головы полотенцем,- там под кроватью манекен. Точь-в-точь как я, только резиновый. Хорьхе дико хохочет, потом вырывает из ее рук молоток и принимается вбивать гвоздь в иллюминатор. Из душевой тонкой струйкой, пузырясь, вытекает грязная мыльная вода. Хорьхе изо всех сил неистово колотит молотком по гвоздю, отпихивая левой рукой Мануэля. Луперция снова заходится в смехе. Ее ноги сдвигаются вместе, образуя подобие русалочьего хвоста, и Мануэль вдруг с ужасом обнаруживает, что кожа ее начинает покрываться рыбьей чешуей. Хорьхе заносит над ним молоток.
- Что ты,- хватает его за руку Луперция и в глазах ее тревога,- выключи-ка для начала торшер.
- О боже,- шепчет Мануэль,- улица, все та же распроклятая улица Красных фонарей, все та же распроклятая луна, все тот же петух...
- Да иди ты..., - Луперция отворачивается к стене и натягивает наголову одеяло,- Час Крысы, дегенерат…
26
Пьяные посиделки с шурином
Вечером, когда город пустеет почти наполовину, я возвращаюсь, наконец, домой, держась за ремешок в дребезжащем вагоне трамвая, и вспоминаю под тусклый свет фонарей, проникающий сквозь потрескавшиеся стекла окон, вчерашнюю попойку с шурином. Мой шурин состоит в настоящее время на службе в одной из инстанций Управления, размещенного напротив огромной бронзовой скульптуры Почтальона с перекинутой через плечо толстой гранитной сумкой. Статуя держит в вытянутой вперед руке огромную по размерам открытку из крашеной бронзой фанеры и видна из любого окна Управления, выходящего на площадь и это неудивительно - трудно даже вообразить себе, что бы случилось с городом, если Почтампт прекратил бы свою работу хотя бы на сутки. Никто и не выражает в том сомнений, тем более в инстанции Управления, в которой работает шурин. Впрочем, я отвлекся.
Инстанция, в которой работает, или, точнее сказать, служит, мой шурин, занимается, в том числе и визированием приказов о приговорах, и мой родственничек, скажу прямо, далеко там не на последнем счету. Более того, если завтра его назначат, скажем, начальником этой самой инстанции, этот факт меня совершенно не удивит: вся наша родня давно ожидает от него чего то в этом роде. Я сам видел, как незнакомые мне люди, встречаясь с ним на улице, почтительно раскланивались, подобострастно уступая дорогу, а это свидетельствует о немалом. Сам он уже пообвыкся со своею славой и зачастую вовсе не реагирует на оказываемые ему знаки внимания, и я его понимаю: служба есть служба, возможно, ему даже предписано по служебной инструкции подобное поведение, как знать? - служебные инструкции строго засекречены от доступа посторонних глаз и мы, простой народ, знаем о них лишь то, что они существуют, да и то понаслышке. Впрочем, я снова отвлекся.
Вчера на пьяную голову - а выпили мы с ним немало, поскольку и засиделись почти до полуночи - проболтался мне (трезвым он такого себе бы не позволил), что приказы, подписываемые им, имеют полуанонимный характер и пояснил, что это означает на деле. Имя подследственного в таких случаях вписывается от руки в заранее утвержденный и завизированный всеми заинтересованными сторонами (инстанция шурина одна из таковых, равно как и адвокат, как представитель подследственной стороны) протокол уже после приведения приговора в исполнение агентом, несущим ответственность за осуществление конечной акции приговора (фамилии агентов и их подписи выделяются в протоколе особо). Как правило, таких агентов предусматривается двое или трое на протокол в зависимости от категории дела, да то и понятно - во-первых, должна иметься подмена на случай, если кто из агентов вдруг захворает, а во-вторых, наличие в производстве двух или более агентов затрудняет возможность их сговора с подследственным. "Обычно,- разоткровенничался шурин,- подследственного пасут, начиная с какой-нибудь транспортной остановки, которой подследственный пользуется чаще всего: возле дома, где он проживает или по месту работы. Для этого подследственному достаточно примелькаться агентам на глаза. Да ты и сам, продолжал, икая, шурин,- наверняка приметил, что остановки общественного транспорта у нас никогда не пустуют - даже в самую лютую погоду и в неурочный час на них ошивается, как минимум, двое ничем не примечательных горожан. Это - наши люди, промеж себя мы окрестили их рыбаками, удивительно метко, не правда ли?" Шурин загоготал, откинувшись на спинку стула, и попытался поймать мой взгляд, но мне удалось незаметно отвести глаза в сторону. "Закон разрешает также слежку, как, впрочем, и любые иные деяния, предусмотренные по делу в общественных,- продолжал он,- но никоим образом не присутственных местах или по месту жительства - не считая остановок, разумеется. Это запрещено категорически, поскольку предполагается, что агентам - "рыбакам" зачастую непросто удержаться от нарушения какого либо из пунктов конституции - их так много, а «рыбаки», как правило, народ малограмотный и, допусти они подобного рода оплошность, как может произойти утечка информации заграницу и тем самым подорвется престиж нашего города в глазах иностранцев, а ведь статья валютных поступлений от иностранного туризма в местном бюджете достаточно внушительна, чтобы с ней можно было не считаться. К тому же агентам неизвестен адрес подследственного, его им никто не сообщает, а сами они узнать не в состоянии, поскольку это настрого им запрещено под угрозой превращения их самих в подследственные. Я не говорю уже о том, что места жительства подследственных неизвестны даже в инстанциях, где подписывается и согласуется протокол. Знание адресов - прерогатива исключительно почтальонов (надеюсь, нет нужды пояснять тебе, что и это наши люди; недопустимо, согласись, не держать под контролем каналы, по которым передается неофициальная информация, пусть даже сугубо личного характера). А почтальоны, да будет тебе известно, еще с до-дедовских времен привыкли держаться особняком от прочих государственных служащих. Так уж сложилось, что со временем у них образовалось нечто наподобие закрытого ордена. Возможно, оттого они и блюдут весьма строго профессиональную этику и, в особенности, все, что касается тайны адреса клиента - тут уж ничего не поделаешь, закон целиком на их стороне, а без них тоже никак не обойтись - должен же кто то доставлять повестки по назначению! Обычно мы посылаем им фотографию подследственного и группу приговора, а дальше они разбираются сами, не впутывая в это посторонние службы. И надо воздать им должное - работа их не вызывает у начальства ни малейших нареканий. Говорят, они обладают обширной фототекой, хранящейся в строгом секрете от остального мира, отчего в их работе ни разу не было случая мало-мальски серьезного срыва или задержки. К счастью для страны, многие из них нацелены на продолжение карьеры, и не задерживаются надолго в почтальонах, иначе секретность Ордена вкупе с обладанием засекреченной фототекой могли бы существенно деформировать существующие институты власти и даже вызвать смещение ее центра. С другой стороны, все мы прошли через школу почтальонства, она стала чуть ли не обязательным фактором, обуславливающим успешное продвижение в коридорах власти. По существу, государство наше ничто иное, как разросшийся до неимоверных размеров почтамт, в котором легко выделяются три прослойки: почтальоны, ученики и клиенты. Последние, заметь, не обладают никакими реальными правами и существуют лишь постольку, поскольку это необходимо для нормального функционирования Почтампта."
Насколько вправе я доверять шурину? Во-первых, он был изрядно навеселе, а кто может похвастаться тем, что знает, что может придти в голову пьяному? И, во-вторых: если все сказанное им правда, то получается, что и шурин в свое время состоял, да, может, состоит и поныне в почтальонах. В таком случае, не логично ли предположить, что откровенничая со мной, он на самом деле попросту проталкивает некое секретное задание - впрыснуть в население очередную порцию дезинформации? Зачем это надо - не моего ума дело, наивно и полагать, что я хоть как- то могу представить себе, в чем могла бы состоять цель подобной дезинформации. Во всем этом нелегко разобраться, особенно в теперешнем моем положении, когда меня, как мне показалось намедни, зацепили "рыбаки". И тем более очевидно, что дальнейшие мои действия предопределены: или я схожу остановкой раньше (позже), пытаясь тем самым раз и навсегда избавиться от возможно заведенного на меня дела, сбив со следа агентов, или же я все таки выхожу там же (за или через остановку), но действую согласно предусмотренному властями сценарию, в котором дезинформации шурина отведена далеко не второстепенная роль.
/