Покатые волны мутного брега, торчащего чудовищем, распластанным далеко внизу, почти возле самого борта (куски его, выхваченные из черноты застывшим лучом, восставшим из мелководья подобьем позолоченного столба, прожектора, отчего оно, чудовище, окаймленное по краям белой летящей пеной, напоминает...). Ха! - восклицает ржавого цвета матрос, поддерживающий справа Ш. за руку, словно пьяного, которого вот-вот вырвет на палубу. Левый, долговязый, точно гниющий желудь (гнилые зубы от ржавой селедки) с торчащими как у пьяной кошки редкими усами - дитя Гиппота, напоминающий персонаж Гашека - безучастно бормочет под нос назойливый мотив шлягера. В целом, и само судно пропахло насквозь, подстать этим двоим, просоленной рыбой и вареной капустой, как и положено месту, где собрана на достаточно длинное время куча мужчин - взвод или рота охотников, вольных стрелков в казармах чужой земли с походной, давно не чищеной кухней – отлученных кто подневольно, кто по своей воле от … Мужской монастырь с дымящейся трубой. Бедуины Аравийских песков.
- О чем это? - очнувшись, долговязый кивает на Ш.,- Кто знает,- неопределенно отзывается коротышка, смотря мимо ведомого. Тот стоит, вращая головой во все стороны, прислушиваясь к незнакомому говору (суахили? трансильванцы?). Прислушивается,- усмехается коротышка, передадим вахтенному, пусть морочат сами голову, наше дело - выполнить приказ, верно?- Приказ,- свистнул долговязый,- почем тебе знать, правильно мы поступаем, выполняя неизвестный приказ?- Приказ всегда есть приказ,- самодовольно возражает коротышка, скользя глазами по обшивке камбуза,- разве не вдолбили это в твою ... башку еще на учебке?- Так может говорить лишь тот,- обижается долговязый,- кто позабыл, что такое страх Божий (о, крестик, болтающийся под завязанной узлом матроской)... - Да ну тебя с твоим Богом,- презрительно сплевывает рыжий,- сам то, небось, ни разу еще не переспал с девкой, недомерок.
Чудовище, поглотившее берег, вздымается пеной волны, шастает до ночи псом, шевелится о тысячу мохнатых лапок, точно сколопендра, и шелест черных вороньих крыл птицы, слетевшей с веток усохшего дерева, того самого, оставленного там, на чужом берегу, незнакомом и ... Останки смугло белеют костями ли, камнями в темноте; ворон, ворон, ворон - здесь они точно стервятники на цветной вставке в полузабытой детской книжке с оборванными краями, вклейке в обмусоленной книжице фрау Замшитт "Пески Аравии в стишках и картинках" Реrсее Pub. –Теr ...Минесотта 199...- последняя цифирь смыта, слизана языками текущего времени, времени, влачащего бремя скитаний и невзгод.
Звон от склянок, точно приглушенный колючей ватой. "Не надо беспокоиться,- шепчет, ластясь, на ухо коротышка,- ничего с Вами тут не случиться. Тут, на "Вандменовой Земле". Разве, что Вы сами того пожелаете; ну, конечно, приказ, понятное дело, неприятность, никто и не спорит, но жизнь есть жизнь" … - грубые губы точно у выползшего из кустов велего зайца, крестиком. К тому же, что в этом приказе - никто покамест не знает, да и вообще, все мы ходим тут под приказом, и ничего! Даже - только строго между нами, ладно? - если предположить наихудшее... но ведь в конце-то концов, Вы заплатили за проезд! Что наихудшее? Ну-у, господину то знать о том куда сподручней меня, малограмотного матроса!" Вот оно: выходит, что коротышка знает его язык и, более того, объясняется с ним без тени акцента и даже сама его речь - речь в достаточной мере начитанного человека, в меру богобоязненного, что ли, а то, что он сжимает в своих подрагивающих мелкой рябью руках ружьецо - и вовсе кажется невесть откуда взявшимся недоразумением. Все это так непохоже на разухабистого матроса, каким он показался Ш. поначалу, что кажется какой-то дурной шуткой, игрой идиота. Ему на мгновение даже почудилось - столбик прожекторного луча высветил из красноватого полумрака под косым ракурсом одутловатое лицо его конвоира -
что лицо это - обвислое, жирное, скользкое как рыбий хвост - фальшиво, спрятано под толстенным слоем пудры и грима… вдобавок этот несносный каштаново рыжий парик! И все снова поглотила красная полумгла.
- Может и ему? - спрашивает коротышка, отвинчивая флягу,- как тебе кажется? Фляга переходит к долговязому. Синяя, с арабскими завитушками на наклейке, минарет, пальмы и еще какое-то нечеткое животное - то ли фазан, то ли заяц с крыльями. Возможно и верблюд. Стилизованная картинка. Оба с любопытством разглядывают Ш. в упор. Крики на берегу затихают, словно как огромное чудовище истомилось после ночной охоты и мерно погружается в сон. А, может, дело просто клониться к рассвету? В темноте и звуки кажутся гуще, это факт. От усердия у коротышки даже лезет наружу кончик языка, но не только. Он снова и снова задает все те же вопросы, как будто ответ может как-то повлиять на происходящее. "Думаешь, повторится прошлая история, что его вывернуло наружу прямо там, у лейтенанта?" "Ерунда,- мрачно пожимает плечами долговязый,- всегда сошлемся на Эмблу. К тому же он может и схлопотать морскую болезнь, у этих с берега такое встречается нередко. Впрочем, поступай, как знаешь". "Глупости,- смеется толстяк - за здоровье Императора Морей!"
Коридоры кажутся бесконечными - ответвления, развилки, тупики, от которых одна дорога – обратно, и, тем не менее, всякий раз в стене обнаруживается потайной лаз. Как только они ориентируются в этом лабиринте? Впрочем, что за чепуха лезет с утра в голову - что же знать им, как не свой же корабль? Бесконечные и пустые - гулкие шаги не вызывают в них и эха. Только шаги, мелкая угольная пыль, смешанная с лунной прозрачной мглой, забивающая ноздри и носоглотку под переменчивый отрешенный гул машинного отделения. Мир и сам взвешен как угольная пыль в предрассветном полумраке: тело без плоти и плоть без тела, сплошная мука. Через каждые тридцать шагов очередная урна, доверху набитая ветошью, остатками пищи, пустыми бутылками и нестерпимый густой запах гнили, несмотря на вощеную бумагу, прикрывающую поверху все это безобразие, подкрепленное окурками, валяющимися в беспорядке возле самих урн. "Пора,- командует вполголоса верзила и толкает дверь…
- Он здесь? - осведомляется лейтенант шепотом. Все в полном порядке, господин лейтенант! - коротышка расплывается развязанной улыбкой. "Абрахмссон,- резко одергивает лейтенант. Следует резкий щелчок каблуками,- в чем дело, Абрахамссон? Раз он оплатил проезд то вправе войти сюда и плыть с нами ровно столько, сколько позволяет плата!"
Помещение, в которое заперли Ш., напоминает собой перевернутую набок металлическую полку, наподобие стеллажей в большой Королевской Библиотеке, разве что покрупней как в пещере у Полифема. На расстоянии согнутой в локте руки проходит круглый деревянный стержень, обеими концами прикрепленный к стене и уже к нему приделана ручка на ремне с обивкой, протертой почти до самой прокладки, отчего создается впечатление, что едешь в трамвае - легкая качка, судя по всему, именно сейчас судно трогается с якоря. Голова тяжелеет, наливается кровью, точно соком. Веки словно обильно политы эмульсией, примерно, как при конъюнктивите, а в ушах глохнут печальные звуки далеких флейт. Кто-то бежит по дюнам Вандименовой Земли – черт, так, кажется, зовется этот корабль? - девочка-подросток лет этак четырнадцати - вылитая Джульетта или Ванда или Хейд и на ней - легкое, ободранное в нескольких местах ситцевое платье с горошинами или васильками, чьи складки звенят речью уловленного ветра. Резкий долгий звонок - и видение исчезает. «Впустите ко мне,- слышится строгий голос, принадлежащий лейтенанту,- минут через семь по третьему звонку. И смотрите, чтобы без неожиданностей, тебе ясно, ниггер?» Коротышка смотрит вслед лейтенанту со смиреной ненавистью во взгляде и исподтишка пинает из всей силы долговязого. "Женихи!»,- слышит Ш. удаляющийся голос лейтенанта, в котором сквозит и презрение, и скука и еще кое-что.
Сколько времени вот так - скрючившись, прижавшись вплотную к стенке с рукояткой, плотно зажатой в правой руке: немеет, коченеет, словно набитая ватой с еловыми иглами – минута, десять, полчаса? Люто и злобно, аж озноб продирает сквозь одежду до самых костей и камней в почках - осталось от пива одна лишь горечь. Время затерялось, запутавшись в неподвижной свисающей с потолка пустой паутине. Господи! Из чрева преисподней взывает к тебе бедный грешник, дабы услышал Ты голос его. Где-то рядом за стеной стрекочет пишущая машинка и чей-то полусонный голос, не переставая, бубнит длинный монотонный ряд несвязанных цифр и слов на непонятном языке. Скорей уж!
Стена бесшумно раздвигается. Сим-Сим! Уходит в сторону, и яркий свет моментально ослепляет Ш. Напротив на диванчике, подперев щеку культяпкой, развалился человек в белом халате и с погонами лейтенанта. Перед ним на высоком табурете - толстый справочник и недопитый стакан чая. Комната, точнее, каюта, плотно обклеена фотографиями и вырезками из журналов – сплошь обнаженные блондинки и даже изображение безрукой Венеры с лицом сводни, дотошно выписанное масляными красками. Человек жестом подзывает Ш. и снова углубляется в Справочник. От нечего делать Ш. с любопытством рассматривает фотографии и до него вдруг доходит. Ну, конечно же, всему графству в свое время была известна…
- Вы бы присели,- тихо произносит лейтенант, переворачивая страницу,- теперь уже недолго. В его голосе его Ш. послышались просительные и в то же время тревожные обертона, точно лейтенант пытается скрыть от него нечто важное, но совершенно бесполезное, и потому… A, впрочем, что говорить - вот оно, налицо: бесформенная масса, покрытая грязно- серой простыней с инициалами, похожая на груду разбросанных в беспорядке корзинок, сумок и чемоданов. Лейтенант то и дело подправляет исподтишка края простыни, стараясь по возможности заслонить туловищем всю эту свалку. «Нет, нет,- все так же тихо,- вон на тот стул, там Вам будет удобней всего. Давайте же пакет!»
- Какой пакет? - Ш. таращится на лейтенанта, тот вдруг как бы столбенеет, глаза его застывают, и в них отражается размалеванная Венера,- Экой лихой Вы ночной бродяга,- произносит он с сухим смешком, покачивая головой,- разве Вы не Ш.? - Возможно,- бросает Ш., еле сдерживаясь. - Из Нинаха? - голос звучит ровно, глухо, точно гасится на полпути тяжелой бордовой гардиной, а лицо, испещренное мелкими морщинками и утомленное глубоким ночным запоем напоминает мелеющий при отливе берег. Под простыней постоянно что-то колышется, перекатывается, точно дышит. Следы попойки рассыпаны по всей каюте: недопитый стакан с мутной жидкостью, разодранное канапе в углу, прямо над раздавленным тараканом, обрывки засаленного пакета, размазанная по полу горчица, словно после брачной утехи бедняка. И еще запах - тяжелый, застоявшийся, да оно и не удивительно - в каюте нет окон с распахивающимися створками как, впрочем, и дверей - одни лишь распахнутые створки бокса, чернеющие крылом ворона (такова уж приданная им форма) точно вход в холодную солдатскую часовню – а-а-а! - вопит Ш., теряя самообладание. - Не горячитесь,- хладнокровно осаждает его лейтенант,- вылитый Пресли,- нет пакета и ладно - пришлют почтой или курьером. Кому, в конечном итоге он нужен, этот Ваш пакет? Никого здесь не интересует, за что Вас сослали с Острова, ну разве что делопроизводителю, собирающему досье по этому дрянному Острову. Да, да, чего это Вы на меня так странно таращитесь, будто удивлены том, что услышали? Так я Вам и поверил! Вам, что, все это впервой? У нас уже накоплен огромный архивный материал по вопросу, но чтобы дать ход делу в иных уже сферах, необходимо довести его до ума - ссистематизировать, разложить в хронологическом порядке, пронумеровать, наконец. Одним словом, привести его в должный порядок, а вот
сделать это – некому, - лейтенант вздохнул,- вы не поверите, нашим людям не хватает образования, да и времени в обрез, если по-честному. И этот сукин сын - вы знаете о ком это я. Да, да, он самый и не стройте из себя недоумка. Разжиревший островной боров! Как он
5
всем этим отлично пользуется, как и тем, что нам приходится время от времени бросать якорь в его краях. Впрочем, в этом есть и своя польза, коли угодно - ведь значительную часть новобранцев мы комплектуем именно с этого острова, ибо к некоторым иным нам с некоторого времени зачурана дорога. Оттого та наша команда столь странноязычна, Вы обратили внимание? Вавилон, Симла! Уму не приложу, как в подобных условиях справлять служебные обязанности, а ведь мы обходим моря и земли вплоть до дальних Греций и даже экватора, хоть и редко. - Лейтенант заговорщически подмигивает, пристраиваясь на диване поудобней,- кстати, с Вами ведь обращались терпимо или у Вас есть жалобы? "Все зависит, с какой стороны взглянуть на это дело,- многозначительно парирует Ш.,- впрочем, насколько я понимаю, не мне судить об этом". "Правильно,- смеется лейтенант,- а ты совершенно не изменился". Ш. с изумлением всматривается в лицо лейтенанта, оно и в самом деле кажется ему знакомым, напоминая о чем-то забытом, хоть, и это удивительней всего - совершенно недавнем. Под простыней снова что-то всколыхнулось и застыло - точно кто-то живой прятался под нею - поросенок или что еще. Увлеченный Ш. не обратил на это никакого внимания - он изо всех сил пытался представить в своем воображении лейтенанта в совершенно ином обличии: балахоне араба, индийском сари, тоге римлянина, вообще без одежды и даже женском платье - ничего не выходило. Всякий раз получалась какая-то чепуха, впечатления, едва скользнув по памяти, ускользали змейками, точно вчерашняя гора, которая чуть коснулась бесследной тенью по чему-то тяжелому, грозному, запретному, копошащемуся под самым сердцем. Ш. затошнило. «Ты по-прежнему такой же рассеянный? - снова засмеялся лейтенант,- взгляни ты на себя - бледен как привидение! Даже не взглянешь на фотографии!" "Он прячет тут шлюху,- осенило Ш.,- прячет от всей команды. Впрочем, что в этом удивительного?" Он вспомнил коротышку мулата, напомнившего ему о Томми, Томми Брауне или, скорее, Джо Бедняке, пережившего с ним Калифорнийское Землетрясение. Таких волей-неволей приходится держать в узде - и дураку ясно, иначе все провалится вверх тормашками в считанное одночасье. Разумеется - и как это он сразу не понял, не уделил, видимо, должного внимания - это (фотография) была Ванда - в разных гримах, париках, позах и даже годах, начиная с младенческой фотографии на дедовской ферме. И все это - исключительно нагишом. Откуда все это тут взялось? Ну, конечно, его словно током ударило - все в этом помещении дышало Вандой, даже стены хранили еле уловимый аромат ее духов. 0, как больно жалит медное жало памяти! Ш. уже не сомневался, что шлюха под простыней и есть сама Ванда, но кто же в таком случае лейтенант? Он терялся в догадках. "Кстати, у меня к тебе предложение,- спокойным тоном продолжил лейтенант,- не согласился бы ты поработать некоторое время над нашим архивом?" "Но только до ближайшего порта,- с неохотой согласился Ш. Лейтенант кинул на него косой взгляд и ухмыльнулся. "Согласен,- быстро ответил он, словно боялся, что Ш. может и передумать,- подмахни-ка, братец, заявление, а я пока сбегаю в уборную. Надо ведь и тебя как-то пристроить к делу, а там видно будет. Что толку убогим от благости Бога,- процитировал он насмешливо под конец, после чего он и в самом деле поспешно выскочил из каюты, словно у него действительно пучил живот. Ш. крадучись подобрался к дивану и резко одернул простыню: чемоданы, чемоданы, чемоданы и грязная эмалированная кастрюля с отбитыми ручками. Но ведь что-то же там двигалось, не мог же он так ошибиться! Ш. торопливо вскрывал чемодан за чемоданом - ничего, сплошная пустота. Только в одном из них лежал рулон туалетной бумаги и географическая карта с нанесенным синим карандашом маршрутом. Шутка. Игра. И только?
Но самое необъяснимо жуткое - следы!
Они появляются за ночь, и даже матрос из команды тех, что наверху… Обитатели -а как назовешь их иначе, довольно разношерстная получается компания - точнее, часть обитателей - ясно и отчетливо составляют некое целое, команду, пусть и одеты, кто во что попало - прямо как сцапанные полицейской облавой во время уличных беспорядков - но и судно же, судя по виду, гражданское или пиратское или контрабандное - какая разница?- эта самая часть и есть те, кто обретаются наверху, «фазаны», знающие радость лучей солнца. Они маячат повсюду - на палубе, в кают-компании, капитанском мостике, подставляя волосатые груди под порывы ветра. Они, "фазаны" подчиняются командам лейтенанта и еще одного толстяка в полосатой тельняшке, единственной, кстати, на борту, кого с почтением, хоть и без особой приязни, величают боцманом - и откуда Ш. знакомо это лицо? И еще другая часть - те, кто редко когда появляется на корме, днем, по крайней мере – разве мелькнет кто невзначай серой тенью, словно страшась быть пойманным колыбельным патрулем (и то, если копнуть поглубже, неслучайно и только под сход солнца, когда багровое, оно купается в объятиях розовоперстой Эос, уподобляясь местным крысам. Но и это несомненно, именно без них, "зайцев", "фазаны" не прокуковали бы и неделю. Иным словом, зайцы, как ни странно, необходимы фазанам не меньше, если не больше, чем фазаны им - без фазанов зайцам пришлось бы не менее туго - должен же кто-то следить за курсом, иначе недолго и наскочить на рифы. Разумеется, обе стороны не выносят друг друга ни на дух, хотя при иных, более обыденных обстоятельствах, они вполне могли бы оказаться по одну и ту же сторону, а то и вовсе в близких взаимоотношениях, скажем, друзьями, но здесь, посреди морей, особенности различий берут свое и единственное, что их связует и не дает разгореться пожару бунта, это, пожалуй, лейтенант, держащий себя особняком от остальных, подобно огромному куску льда, плывущему среди волн северных широт, правда, и цена за подобное хрупкое равновесие - большая бутылка пшеничного виски, которую каждое утро подают в каюту лейтенанта после третьего гонга. Но что поделать, если и сам мир - штука непрочная; лучше всего было бы не обращать на подобные мелочи внимания и пусть оно идет, как идет - своим чередом, а когда все рухнет в считанное одночасье, пропоем дружно аллилуйю и разойдемся по своим углам, в рай ли, ад ли - какая разница? У каждого же свой угол, а природа уж не допустит, чтобы хоть один угол оказался бы пустым или занятым не по назначению, на то она и природа, мать или что еще там. Да и свято место пусто не бывает, так, кажется, учат на уроках в средних школах, да и древние еще знали об этом. Итак, обитатели - фазаны и зайцы, все они тут на одном и том же корабле в замкнутом отгороженном от прочего мира выгнутым бугром - из-за горизонта – морем и с этим волей-неволей приходится считаться…) приставляемый на ночь к опечатываемым боцманом дверям и в обязанности которого входит, между прочим, протирать мокрой тряпкой появившиеся за ночь следы, не в состоянии дать вразумительного ответа на вопрос, откуда они все-таки появляются.
"Просто появляются,- пожимает плечами в напутствие лейтенант - неприятно, разумеется, но что поделаешь? Да и ничего страшного в них нету, безобидны как дети. К ним просто надо привыкнуть, пообвыкните и Вы - сами убедитесь. А иначе,- он, не договорив, махнул рукой и приложился к бутылке,- кругом! Свободны!"
"Эти следы,- поглаживая трясущийся подбородок, задумчиво шепелявит из своего угла тощий как жердь или учитель географии корабельный бухгалтер (из нижних "зайцев", всякая
там корабельная шушера как то архивариус, хранитель музейного отсека, экзекутор и старый прощелыга-плантатор, выдающий себя за сухопутного полковника в отставке – спорить с ним или с кем либо еще на эту тему бесполезно, да и стоит ли связываться со старческой прихотью? - они и столуются раздельно от "фазанов", точнее, после них во вторую смену, а корабельное начальство закрывает на это глаза!),- знаете, как…ну, словом след... э…о чем все это нам говорит? Вы бывали на зимних охотах,- глаза его прищурены в мечтательной неге, когда все оголенное пространство покрыто точно белым кремом толстым слоем снега и до самого горизонта, так, что рябит в глазах? И на снегу тысячи следов, поди там, разберись, за которым из них скрывается настоящая дичь? Есть такая охотничья хитрость, знаете, когда охотник сам оставляет фальшивый след. Для чего это надо – я уже не припомню, но дело это верное. Понимаете? Такая вот разница и с ходу не отличишь, если сам не поставил их. Так вот, в нашем случае следы – как Вы думаете, они просто так, или это еще одно грозное проявление в быту потусторонних сил?"
Ш. виновато помаргивает покрасневшими от навалившейся сонливости глазами, - пойду, подремлю с часок,- поднимается со стула корабельный бухгалтер,- в старости, знаете ли, каждый новый день бытия, так сказать, по-своему тяжек, особенно всякий раз в послеобеденное время. А Вы как? Здоровы?
"Очень забавно,- презрительно кривит губы плантатор,- потусторонние силы! Ах ты, старая калоша! Но насчет следов, господин Ш., тут наш старый пердун прав. Мне и самому, старому вояке, знаете ли, как-то не по себе от всего этого. И, вообще, не кажется ли Вам, что все мы находимся в каком-то странном месте, словно сидим в поддатом состоянии в задрыпанном кинотеатрике, где-то в провинциальной глуши, непонятно, как там оказавшись, и смотрим сами про себя фильм. Взять хотя бы отношения, царящие на этом корабле. Корабле ли? На моей памяти не найти случая, чтобы кто-то из зайцев хоть однажды сошел бы на берег, несмотря на то, что никакими правилами внутреннего распорядка сие не возбраняется. Вот так, пока мы ходим в "фазанах" – а все мы когда-то были ими – увольнительные нам пихали чуть ли не силком, разве – за "фазанов" сам Корабельный Устав, в котором права их на увольнительные зафиксированы отдельной строкой, одним словом, плывем и живем на всю катушку. Но стоит только выйти в "зайцы" как все про нас забывают напрочь. Забвение, друг мой, вовне и внутри нас самих - я даже не помню, как выглядят на деле эти самые берега со всеми прилепленными к самой воде селеньями людей и гнезд. Что же до женщин, то здесь мы их помним не иначе, как по иллюстрациям или цветным обложкам журналов, коих в избытке в корабельной библиотеке. Да там, по сути, нет и ничего другого, кроме зачитанных до дыр трех мушкетеров. Впрочем, народ здесь и сам не особо охоч до чтения. Одна такого рода вклейка имеется даже в корабельном журнале - специально для вахтенного – чтобы не отлучался с места. Вот так и дуреем, живя тут, под ватерлинией. Старый пердун Вам в яркий пример - готов дрожать аж от звука смеха. Оттого и все эти следы - сдуру все это, господин Ш., помяните мое слово. В сущности, кто сами мы такие, как не полустертые следы прошлого?"
Женщина смотрит в упор на Ш. и тонкая улыбка Джоконды (тонкая и пошлая, как и вся пышущая ею чувствительность и плевком тут ничего не исправишь, разве что придется лишний раз утереть пол тряпкой, да и как не исправляй, все равно получается кривая, кривая в искривленном мире – такая тут славная математика!) трогает как бы невзначай тонкие бледные губы. Она смотрит пристально и безмолвно, потом начинает медленно раздеваться в такт приглушенным тамтамам и в глазах ее - утонченный блеск полночного безумия. Отпой монах мой прах. Секунды застывают паутинками в углу каюты, ввергая Ш. в головокружитель-
ную глубину сдержанного сладострастия, и когда на женщине остаются лишь узкие трусики, он, зевая, выключает телевизор.
Длинные металлические стеллажи тянутся рядами (всего двенадцать, с промежутками в полтора метра между рядами и по метру между крайними и стенами помещения), ширина каждого стеллажа примерно с ярд, не более, причем сам стеллаж огорожен посередине вертикальной пластиной, образуя тем самым как бы два отделения. На одной из стен - метровая рельефная карта Тасмании, на другой - портрет Джеймса Джойса с усиками. На каждый проход положено до стулу (большинство из них заменены табуретами с ввинчивающейся ножкой, позволяющей изменять высоту сидения, покрытого белой эмалевой краской - как и стены помещения, отчего остается впечатление медицинского кабинета; краска во многих местах пооблупилась от времени, и лейтенант ворчит всякий раз, когда ему приходится взбираться на один из табуретов, ругая на чем свет стоит правительство, нежелающее раскошелиться на лишнюю банку белил, хотя одной лишней банкой тут явно не обойтись и Ш. часто усмехается при этом, но так, чтобы обидчивый начальник того не заметил) на каждые десять метров и одному шкафчику на весь пролет, в котором библиотекарь (последний предшественник умер за пару дней до того как Ш. попал на корабль) хранит всякие необходимые принадлежности (огромные садовые ножницы, клей, чистую тряпочку для стирания пыли с переплетов по разу за полугодие) и - начальство смотрит на это сквозь пальцы - грязное белье, сандалии, пустые бутылки и всякие инструменты, покрытые как и пальцы начальства, фиолетовыми чернильными пятнами - характерный признак у обоих. Да, и еще по каталогу на каждый ряд, причем количество карточек в каждом - из них, как твердит корабельная молва, бесконечно, и упорядочено строго в алфавитном порядке (бумага, из которой сделана такая карточка, практически не имеет толщины, но последние, тем не менее, сохранились неплохо, хотя их порядком и изжелтила старость, благодаря тому, что в каталог почти никто не заглядывает).
Главная Ваша обязанность - шепотом вводит в курс дела лейтенант, словно боится, как бы кто ненароком не подслушал, несмотря на запертые на крючке двери и спущенные шторы, отчего помещение напоминает чем-то ночной бар на авениде Бросас в полдень, откуда уже шаг до воспоминаний о Ванде, чьими портретами увешаны стенки лейтенантской каюты,- выявить источник этих самых следов. Этой задачей занималось не одно поколение библиотекарей, многие из них так и закончили свой забег на жизненном ристалище за этим занятием и были похоронены здесь же, под полом. В память и честь о них в библиотеке выставлены глиняные бюсты, присмотритесь на досуге повнимательней, уверяю, тут немало незаурядных типов. Если нам только…
Вот план,- усы боцмана топорщатся, точно, флаг на джонке от попутного ветра, а сквозь застиранную до дыр тельняшку просвечивает заросший словно у орангутанга - рыжий живот,- и, если замечаете что-то странное, жмете на одну из кнопок - на плане они помечены синими крестиками. Далее приводятся в действие фотоэлементы, заделанные в перегородки между стеллажами ... заметьте, схема соединения здесь параллельная, иначе ни черта не сработает, … значит, между стеллажами, улавливаете? Включаются камеры слежения, вот они, обведенные красными кружками, которые и принимают на себя дальнейшее наблюдение. Сами же пробираетесь осторожно к выходу, дабы не спугнуть их, чем бы они не оказались,- его бычьеподобный голос басит лениво, монотонно как бы зачитывая инструкцию,- и далее смотри параграф такой-то на странице…
История всегда поворачивается к людям не той стороной, на которую они рассчитывают. То же относится и к обитателям корабля (равно, что фазанам, то и зайцам), хотя трудно говорить тут вообще о какой бы то ни было истории, ведь последняя предполагает и фактор
преемственности...XX век, XIX век, XVII век - здесь они существуют разве что в книгах, которые никто не читает, может лишь кое-кто из зайцев, да и то либо от скуки, либо из озорства, одним словом...
Все это глупая ерунда,- пьяно смеется плантатор-полковник и хохочет до тех пор, пока вся столовая не оборачивается в его сторону,- ответственное задание! Большая честь! Поднятие флага! Вас спихнули, дорогой, превратили в зайца, такого же, как и все мы тут. Нам, милый ты мой, да и тебе отныне, попасть на палубу, что фазану получить увольнительную на берег, то бишь, от случая к случаю. Ты мне не веришь? Чтож, попытайся, убедишься сам. Да ты и сам не желаешь этого, вот в чем весь фокус, тебя подловили именно на этом, как большинство из нас в свое время, у них на то особый нюх. Ну, ну, не распускать нюни, юноша, в том не твоя вина, непорочная ты жена, ха-ха! Сами они и наставляют эти следы,- и голос полковника брызжет ненавистью, точно слюной,- вот что я скажу. Из лейтенантской каюты в библиотеку ведет напрямую потайной лаз, я своими глазами видел планировку в Корабельном Проекте, хранится, кажется в третьем ряду, если не отшибло памяти. Так оно то, че… Комерад, еще пива! Улялям! Кстати, Вы пока не заглядывали в книги? Кто их только пишет, желал бы знать, всю эту вселенскую муть, запиханную в кожаный переплет? Дьяволово семя, ха-ха! Здоровому мужику нужна ядреная баба, я тебе окажу, это и есть жизнь, успевай лишь дух переводить! Хорошая книга! Да она пригодна разве, что в утеху импотенту, которому… тьфу ты! А у тебя там,- он тычет пальцем в потолок,- была девочка, а? Расскажешь нам как-нибудь про нее? - и глаза его увлажняются точно выпавшей росой.
Каждая книга - своего рода Библия, а каждая Библия - Мир в определенном смысле и потому библиотека не что - иное, как свод разнообразных миров, каждый из которых взывает к своему Богу – (каждый мир по своему бесконечен и во многих из них существуют свои, недоступные нам книги, которые мы никогда не прочтем) и которые аккуратно уложены штабелями по полкам… Такое впечатление, будто этот богом забытый закуток (корабельная библиотека)- окно в огромную неизвестную Вселенную, существующую параллельно (совместно) с нашей, только окно это - из небьющегося стекла, и если не следы пыли и вся эта грязь, накопившаяся на незаметных глазу шероховатостях и царапинах за столько вот времени, то вполне можно было б расшибить об него голову – так муха бьется об стекло комнатной рамы в жаркий полдень, жужжа от неосознанной скуки.
Когда незаметно появляется Ванда - всякую ночь, как ей заблагорассудится – то ведет она себя каждый раз одинаково неряшливо, несмотря на выбранный наряд. Иногда она появляется в одном лишь бикини, иногда же в строгого покроя, длинном до пят шерстяном платье, а иногда и вовсе голой – Ш. не удается никак выкроить какую бы то ни было закономерность в ее появлениях, и это несмотря на то, что он явственно ощущает скрытую за всем этим недоступную его пониманию холодную логику, чьи незримые потоки окружают его со всех сторон удушающими порывы страсти скрижалями. Впрочем – он это отчетливо представляет себе – логика в данном случае вовсе не обязана быть логичной, ибо и в нелогичности есть своя логика, как и в музыке, которая тоже ведь алогична уже по своей природе, и в причинах подобной алогичности несложно усмотреть в достаточной мере жесткую логику тематических ответвлений. Неудивительно поэтому, что при каждом своем появлении Ванда ведет себя предельно однообразно: она подходит к столику, включает установленный на нем старый обшарпанный магнитофон, причем всякий раз музыка оказывается на удивление полно соответствующей ее очередному наряду (чем меньше на нее надето, тем громче и яростней гремит барабан, в прочих же тонкостях пусть разбираются музыковеды и критики). Она подходит к Ш. вплотную и целует его целомудренно в лоб, приподнявшись на цыпочки, после чего не спеша удаляется за портьеру под невнятное пение моря. От шороха длинных портьер Ш. всякий раз просыпается все в той же своей неизменно холодной келье в одной из боковых стен библиотеки.
- И тогда нажмите на кнопку, на синюю кнопку, - фраза боцмана, заглушаемая дикими всплесками хохота, расплывается в сознании, сплющивается тонко накатанным тестом и раздувается в огромную рыжую куклу с густо посаженными ресницами. Боцман в странном своем наряде похожий на карикатурного рабовладельца - плантатора в мятой панаме, нажимает на кнопку, и кукла неожиданно издает протяжный мяукающий звук, отчего вся компания заходится смехом по новой. С потолка медленно оседают на пол комочки ватных снежинок вперемешку с самодельным конфетти из грубой оберточной бумаги, раскрашенной лже-полковником во все цвета радуги обычной школьной акварелью. В этот день, точнее, этот вечер, нет нижних и верхних, «фазанов и зайцев» - все они собираются – тут, наверху, в огромной кают-компании вокруг бочек с прокисшим рислингом и всяческой морской снедью – единственный такой вечер в году, вечер под Новый Год. Впрочем, собираются не все - один из провинившихся матросов по рекомендации бухгалтера заступает на пост возле дверей библиотеки (пост №2 по корабельному Журналу), еще один у пакгауза и, конечно же, сам господин лейтенант, несущий по традиции в этот вечер вахту на мостике в компании последнего колючего ветра в году, главную Вахту Года.
И в самом деле - старый плантатор, похоже, что прав и на сей раз. Потайной лаз в библиотеку из лейтенантской каюты, судя по всему, существует самим реальным образом - именно по нему, в час, когда само море сломлено сном, а на корабле все затихает и даже матрос, приставленный к дверям на ночь, погружается в сладкую спячку - храп его резонирует с хрустальной вазой, напоминающей своими изогнутыми формами ночной горшок, выставленный на специально подобранной стальной пластинке возле самых дверей (ваза издает на частоте резонанса тонкий вибрирующий звук и зажигает лампочку сигнального акустического устройства) – Ш. осторожно прокрадывается в каюту лейтенанта и они, тоскуя по полночи напролет, молча разглядывают развешенные в хаотическом беспорядке цветные фотографии Ванды до тех пор, пока у одного из них (чаще у лейтенанта) не начинает слезиться в глазах от густого сигаретного дыма, наслаивающегося на немые воспоминания. Но именно это окончательно убеждает Ш. в полной непричастности лейтенанта к неприглядной истории со следами, поскольку чаще всего они обнаруживаются после таких вот совместных бдений.
Иногда (в среднем раз в неделю, как правило, по субботам) - лейтенант сам спускается к Ш. с бутылкой портвейна и пакетиком презервативов в кармане (он раскупает их по всем портам, к которым пока еще удается пристать; и то разумней, чем коллекционировать марки, отвечает он всякий раз на недоуменные взгляды новичков - об этой его причуде давно уже в курсе вся команда, включая «зайцев»; впрочем, ходят слухи, что в свое время он был довольно таки неплохим «наездником», как тут это называется). В такие дни они впускают в библиотеку и караульного - во-первых, для того, чтобы тот спросонья ненароком не поднял бы тревоги и не переполошил всю команду (подвыпив, лейтенант любит распевать песенки о смазливых барышнях, тоскующем юнге с «печальным ликом как на фото» и утраченных навсегда путях в край ускользнувшей юности, отчего выпитая водка кажется ещё противней, а воды и волны, бьющиеся о борта корабля, где то наверху, над их головами кутают их души невидимыми потоками тоски и однообразия) и, во- вторых, после последней чашечки пахнущего мятой кофе (в таких случаях Ш. заранее заготавливает на ночь целый термос), матрос приводит помещение в должный порядок и выносит с собой сверток с объедками и прочим бытовым мусором. Само собой, что никто из нижней команды и не подозревает об этом – какой караульный рискнет посплетничать с «зайцами» вообще на какую-нибудь отвлеченную тему, что и говорить тогда о столь щекотливом предмете! Да и как он может на-
деяться на то, что ему поверят на слово и, притворно покачав головой и поцокав для убедительности языком, не поспешат доложиться начальству? Кроме, может, кочегара, но тому вообще все на свете безразлично, кроме черного угля и печки, пышущей красноватым жаром. Впрочем, и Ш. испытывает в его отношении слабую, но устойчивую дозу отвращения и недоверия и чувство это в нем усиливается с каждым днем и часом.
Редкими ночами – как правило, это случается в полнолунье (особенно, если небо не затянуто тучами, а сон команды по-особому крепок), плантатор приглашает Ш. наверх, и они подолгу пробираются одному Богу (и плантатору) известными проходами, пока не пристраиваются возле самой трубы, точно стражи охраняющие походный сон корабля. Иногда - в последнее время это случается все реже и реже - к ним присоединяется и бухгалтер (как правило, у него много работы под конец квартала, к тому же, он уже стар и дряхл и вряд ли погож). Они подолгу смотрят на звезды, улыбаясь полной луне, что отражаются в осколках отражающихся волн, которые, ласкаясь о борт, унося с собой в вечность их былые дела и печали.
Полковник (или плантатор?) часто "вспоминает" про свои походы (Афганская война, операция при Куббат-аль-Дуккаме, военный атташе при странах Магриба и даже корреспондентом в осажденной аль-Бакре). Каким образом он очутился на корабле - не помнит, а, может, и не хочет вспоминать, но Ш. не навязывается, тем более что и сам полковник проявляет весьма скромный интерес к предыстории своего собеседника, причем настолько малый, что у Ш. порой закрадываются сомнения по поводу реальности его существования, но, ценя деликатность и нелюбознательность старого служаки, старается со своей стороны не давать им хода. От всего этого у него голова идет кругом, словно его запрягли в невидимую сбрую и пустили кругом колодца, точно никчемную лошадь на последнем издыхании. Временами ему кажется (и это действует на него мучительно отрезвляюще), что из каюты лейтенанта доносятся тихие стоны, перемежаемые женским взвизгом, причем настолько тихие, что трудно понять, так ли это на самом деле или вся загвоздка коренится в причудливом бормотании моря - как не напрягай слуха, но с их места этого не разобрать, а подойти поближе в присутствии плантатора кажется ему чуть ли не предательством в отношении лейтенанта, хотя тот вроде как и не ставил перед ним никаких условий или ограничений. Но именно их отсутствие и стесняет Ш. посильней всего прочего, стесняет настолько, что он не решается отреагировать даже тогда, когда оттуда (правда, такое на его памяти случалось не более двух раз, причем сейчас, по истечении определенного времени ему затруднительно решить было ли это на самом деле или все ему просто приснилось - как и многое другое – история с оперным туалетом к примеру - в такой жизни, подобной пустой пахте слов в компании тощих старух, недолго и спутать происшедшее в действительности со сном - настолько то, что здесь происходит на этом корабле, однообразно, и монотонно – не отличить от сна, снящегося ему его же сновидением - как во всем этом ориентироваться, тем более что вся эта чушь уже затесалась в его мозг?) до его слуха доносится приглушенный, но, похоже как отчетливый, женский визг? Нет, ничего не меняется здесь, словно все тут давно уже обречено на смерть и даже время как бы замерзло и погрузилось в ленивую спячку, ровным счетом ничего, разве что усы у полковника стали совсем седые и на прошлой неделе похоронили смотрителя музейного отсека, после чего сам отсек опечатали до лучших времен.
Если библиотека - набор Вселенных, зашифрованных и втиснутых в стандартный кожаный переплет каждая, а все скопом - в запыленное замкнутое пространство, не исключено даже, что описанное в одной из них (в этом библиотеки равно зеркалам, в чем то подменяя совокупление), то правомочным будет предположить, что и сама Вселенная, в которой находится эта самая библиотека, в свою очередь ни что иное, как огромная Библи-
отека (похоже на Борхеса; а почему бы и нет? может, все мы ничто иное, как персонажи чудовищной книги, читаемой невообразимым нашему трехмерному уму читателем, возможно, как две капли воды похожего на нас самих?). Что объединяет между собой весь этот несусветный бред, так это пыль, пыль, как составная часть единого неделимого Космоса, кочующая из книги, в книгу, одна из которых (некоторые, все - все зависит от точки зрения и только) существует в действительности. Что такое сама действительность и насколько она индифферентна по отношению к нам… впрочем, этак недолго и угодить в психушку, посему оборвем на сим. И еще - следы, оставляемые кем-то неизвестным на поверхности (ровной или корявой, с зазубринами и трещинами), покрытой все той же вездесущей пылью – что
12
бороной по чернозему. Пыль и следы и огромная плавучая библиотека, как это не прискорбно…
И, тем не менее, тайные встречи с лейтенантом не прекращаются, несмотря на то, что они давно уже ни для кого не секрет. И, как следствие, Ш. сторонятся уже обе стороны (старый плантатор не в счет – великий философ!). Кто-то дал таки толчок слухам, и эти слухи в отношении Ш. и лейтенанта теперь усердно муссируются обеими половинками корабельного сообщества (равно как «зайцами», так и «фазанами») - якобы должность старшего смотрителя перейдет в недалеком будущем к Ш. и это уже обговорено в вышестоящих инстанциях. Естественно, что это вызывает подобную реакцию со стороны «зайцев», кой кто из коих имел на это место определенные виды. И понятно поэтому, что у кой кого при этом уже наработана определенная команда любимчиков. Не менее понятна и настороженность «фазанов» по справедливости полагающих, что две ключевые должности, совмещенные в лице одного человека, могут при случае наделить вчерашнего новичка необъятной тайной властью (симбиоз библиотеки как средоточия тайн мира и музея как хранилища следов прошлого), откуда уже прямой путь на капитанский мостик. Кажется, назревает недовольство, а, возможно, и бунт…
Интересно… нет, на самом деле – Ванда является Ш. и неоднократно, возвращаясь воспоминаниями, сновидениями, в фотографиях на стенках лейтенантской каюты и даже в слабом аромате помады и пыли от библиотечных стеллажей, а вот Хейд – ни разу. Хейд с той самой Тасмании, в жизни не красившая в пурпур ногти ног. Оттого, возможно, Ш. постоянно мерещится, как Ванда всматривается в него в упор с прищуром из-под фиолетовых ресниц и во взгляде ее зеленовато-кошачьих глаз, пронизывающем до костей, явственно прочитываются следы глухого полузабытого временем укора. А Хейд тем временем наотрез отказывается появляться, хоть Ш. и молит исступленно об этом Бога каждый вечер непосредственно перед сном… «Эти головорезы,- цедит с отвращением сквозь зубы всякий раз лейтенант, сталкиваясь ненароком с Ш. в укромных уголках корабля,- не сегодня-завтра затребуют шлюх на корабль, будьте осторожны с ними в разговорах, Ш.. Ведь не каждому дано воображение и это серьезно осложняет нашу с Вами и без того нелегкую задачу…».
Следы в библиотеке тем временем с каждым днем становятся все гуще и грозят в самое недалекое время заполонить все пространство, включая потолок и стены и тогда…
Предписание явиться к художнику поступило к Ш. рано утром.
Предписание было доставлено заступившим на смену караульным вместе с утренним кофе и булочкой. Ш. заставили расписаться в том, что предписание было действительно ему вручено, хотя он и не думал протестовать и, тем более, возмущаться, да и предписание выглядело мирным и не содержало в себе ничего ущербного, если не считать требования, переданного на словах посыльным - быть выбритым и по возможности привести себя в максимальный (sic!) порядок, но то и понятно: каковым не являлось бы предписание (в данном случае оно было выдержано в крайне вежливых, но сухих тонах и носило характер пусть и требовательный, но просьбы), оно было уведомлением официальным, отпечатанным к тому же на сером как иней бланке и не оставляло ни капли сомнения в его подлинности - в углу был проставлен аккуратный чернильный штампик с датой и даже временем отправки и рядом же факсимильная подпись лейтенанта: такого рода бланки всегда заготавливались загодя, а факсимиле ставил уже протоколист, когда проставлял дату и вписывал означенную фамилию адресата. В предписании даже не оговаривались сроки, в кои надлежало явиться в "щелястую мазанку"(ну и язык, подумал даже Ш., чиновничий выверт, да и только - откуда им удается откопать подобные формулировки, хорошо еще не указали номера этой самой «мазанки»!) к художнику "в любое удобное время"! Вряд ли такое назовешь сроком, ведь фраза эта совершенно ни к чему не обязывала получателя – а что, если у него так и не найдется удобного времени? Получалось даже, что предписание практически ущемляло права художника, коего Ш. по сей день и в глаза то не видел - художник, как и лейтенант, столовался отдельно в этой самой своей "мазанке" - и был даже слегка удивлен, узнав в первый раз о его существовании все от того же плантатора. Фактически выходило, что художник находится с этого самого момента как бы под домашним арестом, покамест некий Ш. не соблаговолит к нему явиться - в предписании не были указаны, разумеется, и часы приема. Ш. даже улыбнуло: ну а что, если тому вдруг приспичит срочно в гальюн, а он, Ш., заявится к нему именно в это самое "удобное для него время"! Он улыбнулся снова – день начинался явно весело, к тому же и кофе на сегодня выдался отменным - сахару точь-в-точь по норме, да и булочка пропечена на славу и, более того - с изюмом, и благодушествующий Ш. сунул в руку остолбеневшего караульного к вящему удивлению последнего щедрые от души чаевые.
"Художник - должностное лицо, выполняющее функциональные обязанности по производству наглядных изображений, макетов, методических пособий и картин посредством применения в качестве исходного материала картона и масляных красок или гуаши, бумаги и акварели или туши, а также средств воспроизведения объемных объектов (бюстов и скульптур) из материалов, поддающихся деформационной обработке как то глина, пластилин, драгметаллы и т.п. Исходный материал для работы художника в обязательном порядке согласуется с начальством и выделяется строго по распоряжению последнего под отчет. Художнику могут поручаться также оформительские, дизайнерские и иные специальные работы, требующие от исполнителя соответствующего производимым работам образования и уровня профессионального мастерства. Уровень профессионализма художника определятся специально образуемой распоряжением начальства аттестационной группой, которая на основании изучения представленных справок и документов выносит проект решения о профпригодности соискателя, который после наложения соответствующей резолюции начальства становится официальным документом, на основании которого аттестуемому выдается лицензия и сертификат профпригодности. Художник обязан:
- неукоснительно и своевременно выполнять все предписания начальства;
- строго руководствоваться в работе Корабельным Уставом, пробуждать своим ремеслом сильные сердца к звону славы и вселять дрожь в слабые;
- не питать неподобающих мыслей и иллюзий касательно пресловутого безбрежного искусства - основного признака вырождения творческой личности;
- добиваться максимальной выразительности и точности в воплощении установок начальства при проведении художественного вида работ.
Художник несет персональную ответственность за своевременное и качественное исполнение заданий и поручений начальства согласно списку иерархии должностных лиц (см. "Список ИДД").
Художник не несет нравственной и дисциплинарной ответственности за возможные последствия своей работы, если оная была произведена им добросовестно и с прилежанием под прямым руководством или непосредственным наблюдением вышестоящего начальства, или же в соответствии с ранее одобренному оными макету или эскизу произведения" (Из "Корабельного Устава профессий и статуса должностных лиц")
Неожиданно для себя Ш. посетил художника в тот же день под вечер.
Лейтенант куда-то запропастился еще с полудня, а плантатор отлучился сразу же после обеда, сославшись на расстроенный желудок - "пиво, мой друг, уже не то в моем возрасте - объявил он Ш., покряхивая и беспрерывно икая,- геморрой, почки… все это так непросто в мои годы, когда тело взыскует иного крова, кхе-кхе". Болтовня же бухгалтера то ли от изнуряющей жары, то ли от того, что обед и в самом деле был жирен и переперчен вне всякой меры, показалась по особенному безвкусной и, оттого, возможно, назойливей вдвойне, и Ш. вдруг почувствовал себя на переполненный желудок отринутым от лика Всевышнего - как высокопарно озвучил впоследствии его состояние художник – подумав про себя, что чем так вот слоняться без дела, изнывая от скуки, за оставшийся до переклички час, было бы совсем недурно покончить пусть и с необременительной, но все таки обязанностью - как не верти, а предписание было и остается официальным и где то, в каком-то таинственном реестре его посещение или неявка в обязательном порядке фиксируется матросом, отвечающим за канцелярию, пусть из смысла текста и не явствовало, что посещение художника дело строго обязательное. Тем более что посетить художника и покончить раз и навсегда с навязанной ему формальностью в данный момент ему ровным счетом ничего не стоило. "Да-да,- прервал его мысли, шамкая беззубым ртом бухгалтер и покачивая головой вслед уходящему плантатору,- тому, кому спать надлежит на гнилой соломе, следует быть поскромней. Разве назовешь это нормальным сном? Это ведь только бесстрашные герои из фильмов живут, не ведая ужаса, наша же участь – печальна,- он чуть ли не с вызовом посмотрел Ш. в глаза. "Мне пора,- сказал тот, понимаясь из-за стола. «И все же вы уходите,- неодобрительно произнес бухгалтер,- зачем Вы так торопитесь, разве Вам было назначено именно на сегодня?" Откуда старик мог разнюхать о предписании? Ш. поначалу даже смутился, но быстро взял себя в руки - с чего он вдруг так забеспокоился? Он засмеялся - ставь сани летом, когда снегом и не пахнет,- пошутил он,- так говаривал еще мой дед,- и пустил в бухгалтера колечки дыма. Бухгалтер даже покраснел от нанесенной обиды, но сдержался – благо, под навесом кроме них двоих никого уже не было. "Ну я пошёл, - сказал замирительно Ш., но старик уже повернулся к нему спиной и засеменил к выходу. Наверху на мостике вынырнул вдруг лейтенант и помахал им фуражкой. "Точно мох на пень-колоде,- подумал вдруг Ш.,- уж лучше пойду, как задумал, эка я в самом -то деле?"
Художник сказался невысокого роста, почти коротышка, с обритым черепом, успевшим, однако, обрасти серой щетиной, слегка прикрытой чем-то отдаленно напоминающим тюбетейку. Полинялый пестрый халат, измазанный вдоль и поперек краской, свисал с него
клочьям, из-под которых просвечивал местами туго подтянутый живот. По всему чувствовалось, что он заметно растерян - одна из кисточек торчала у него из кармана, другая же была зажата в зубах, и с кончика ее капала жидкая краска. Видимо, художник не ожидал, что Ш. заявится к нему так скоро. Он даже не предложил Ш. пройти в комнату и лишь буркнул под нос нечто невразумительное. Впрочем, Ш. и не дожидался приглашения - он уже торчал, точно ржавый гвоздь со стены, посредине каюты и с любопытством разглядывал стены, увешанные доброй сотней картин (в основном портретов) небольшого размера. По углам, прямо на полу вперемешку валялись уже более крупные полотна. На одном из них Ш. приглянулась прелестная женская ножка, как видно, художник увлекался и обнаженной натурой, но, застигнутый врасплох нежданным гостем, второпях постарался, скрыть свою тайну, набросив на раскрытый этюдник простыню,а остальные поразбросал беспорядочными кучками. «Отдайте повестку,- потребовал художник гундосящим голосом, словно страдал полипами,- и под вечер уже нет покоя!» Ш. застыл, огорошенный столь неприязненным приемом, пытаясь унять неприятный звон в ушах. "И куда вы все торопитесь, торопитесь,- продолжал ворчать художник,- ведь в предписании не оговариваются конкретные сроки. В первый же день! Точно нельзя было дождаться хотя бы понедельника!" "Может, я пойду,- нерешительно затоптался на месте Ш.,- извините…" "Оно еще и извиняется,- воскликнул художник,- Матерь божья! Нет уж, раз пришли, несчастный Вы этакий, так уж оставайтесь, только уберите подальше Вашу дурацкую шляпу, в моем помещении дождь не опасен. Все равно Вы испортили уже мне вечер. Да и кто Вас отсюда выпустит за просто так? Сидите уж, покуда я заполню на Вас формуляр». Последнее слово отчего то разом успокоило Ш., от него веяло порядком и законченностью. Не в том, разумеется, смысле, что все уже позади и словно гора с плеч, а, скорее, оттого, что все происходящее втискивалось, наконец, в нужную, пусть заезженную вдоль и поперек колею, в которой уже не могло быть места какой бы там ни было неопределенности, разве что в самых незначительных и безвредных дозах. Никто не сожрет его заживо, точно волк или тигр глупую овечку. Перед Ш., словно вспыхнувшая надежда точно приоткрылась вдруг дверца в дивный великолепный Храм, наполненный торжественными звуками органа и стаями порхающих ангелочков. Манеры художника более не шокировали его – раз имеется Формуляр, значит, все движется в соответствии с инструкцией, а разве существует такая инструкция, в которой не были бы предусмотрены заранее действия на все случаи жизни, включая непредусмотренные? От одного лишь этого слова веяло такой неукротимой мощью и четкостью, которая обрамляя собой все мироздание, придавала тому монолитную завершенность, правда, на свой манер, по- особому. "В сущности, даже Библия,- подумал вдруг Ш.,- ни что иное, как огромная Инструкция, которая охватывает собой Мир во всех его проявлениях, инструкция всех инструкций".
Все,- с чувством облегчения произнес художник, распишитесь вот тут,- он протянул Ш. картонную карточку с неразборчивыми каракулями и огрызок карандаша; в углу карточки красовался тисненый профиль Тасмании,- и проверьте, пожалуйста, верно ли я проставил Ваши данные. "Да,- ответил Ш., почти не глядя, и размашисто расписался. Карандаш выскользнул из его рук и закатился за этюдник "Красиво! - невольно залюбовался художник, даже не заметив неуклюжести Ш.,- раньше это считалось искусством и каким - каллиграфия!
К сожалению, у меня ничего подобного не получается – что-то там с рукой этакое, Вы меня понимаете? Жалко даже, что на таком вот дерьме, здесь вполне хватило б и крестика! - продолжал он восхищаться росписью, поворачивая карточку то вправо, то влево, то переворачивая ее вверх ногами, подносил ее к глазам, точно боясь ненароком упустить мельчайшую подробность росчерка, а под конец вообще пару раз понюхал,- поразительно,- с завистью добавил он, - культурного человека видно уже по его подписи. А, знаете что? - он
нагнулся к самому уху Ш. и зашептал, дыша сивушным перегаром,- мне даже не хочется заставлять Вас раздеться, но, к моему огорчению, этого мы избежать никак не можем, прошу Вас не воспринимать всего близко к сердцу. Я понимаю, Вы человек нежной нервной, так сказать, конституции, должно быть весьма ранимый, но я прошу Вас, нет, даже умоляю…- еще немного и он, кажись, готов бы был извиваться ужом в ногах у Ш. «Раздеться? - Ш. с удивлением посмотрел на заискивающего перемазанного коротышку, сейчас он более всего походил на шута или клоуна в цирке, разве что колпака не хватало, - но чего ради?» Он словно спал и видел во сне все тот же сон, что часто пугал его в юности - как его вызывают на медицинскую комиссию при призывном пункте. «Как же иначе я сниму с Bac мерку,- в свою очередь удивился художник,- разве Вы не ознакомились с предписанием?» Ш. лишь сейчас обратил внимание на то, что в невесть как оказавшемся снова в его руках предписании небольшой штампик на обратной стороне листа – «для снятия мерки». Но Вы же не собираетесь лепить с меня Давида или Мыслителя? - попытался он неуклюже отшутиться, но голос его слегка таки дрогнул. Художник, однако, то ли не заметил, то ли решил не придавать этому значения. «Вы, однако, шутник! – он лукаво погрозил ему мизинцем,- Давида лепил Микеланджело, думаете, я забыл? И потом у меня нет для этого подходящего мрамора, вот если б,- глаза его мечтательно прищурились, но он быстро овладел собой, я ведь только корабельный художник, хотя и дока в некотором роде - по своей части - Вы в этом сами убедитесь. И потому попросту обязан дословно придерживаться соответствующей инструкции". Он раскрыл сильно потрепанную синюю брошюрку, в которой и в самом деле на одной из страниц под 7-ым параграфом значилось "снимать мерку только с обнаженной натуры".
"Готово,- художник заученными движениями прячет бумажку со снятыми замерами в папку и скрепляет сургучной печатью, затем столь же неторопливо убирает линейку в шкафчик,- и совсем это было не страшно, сознайтесь!" Ш. молча застегивает на ходу брюки. "А сейчас я составлю рапорт,- доверительно сообщает ему художник,- потерпите, это отнимет совсем немного времени". «Вот оно как,- бормочет Ш., медленно приходя в себя,- надеюсь…" "Не извольте беспокоиться,- засуетившись, поспешил перебить его художник, - Вас больше никто не потревожит, я представлю все дело в самом распрекрасном виде, убедитесь сами. Еще раз прошу извинить меня, такая уж работа,- он виновато разводит руками.
Ш., однако, уже возвышался над ним горой, вытянувшись во весь рост и мял в руках шляпу, явно навострившись уйти. "Как, Вы уходите,- художник, похоже, крайне огорчен этим,- а я так надеялся, …нет, думал, что я…" "Вы что, плачете? - переполошился Ш.,- что Вы делаете! Ваш рукав, он же весь в краске! Прошу Вас... да успокойтесь же! Ну, пожалуйста, я вовсе не думал Вас обидеть, просто мне показалось, что все закончилось… ну, хотите, я посижу тут немного с Вами?" "Оч-чень х-хнра-а-чу,- зубы художника выбивают чечетку,- вот послушайте,- он прикладывает руку Ш. к волосатой груди,- чувствуете, какая стужа в моем сердце – и в день не растопить!" Слезы капают из выпученных рыбьих глаз, он безуспешно пытается сбить охвативший его озноб. «Успокойся же,- Ш. ласково гладит художника по голове, точно нашкодившего и прощеного семинариста,- чего же ты хочешь? Вот я уже сижу рядом, смотри" "Я ждал,- хнычет художник, раскрасневшись от стыда - что твоя малая девушка,- столько ждал! Вот придет господин Ш., думал я все эти месяцы и посмотрит мои картины, в конце концов, я же не только корабельный художник, но и в душе! 3десь, понимаете, их толком и показать то некому. Мудрец один сказал — не мечи бисера перед свиньями. И я почти полгода старался, выкраивал свободную минутку, чтобы наложить мазок, ну хоть еще один мазок! Вот все это,- он с гордостью обводит рукой валящиеся в беспорядке картины - плод моих рук и зрения, ну и души же, конечно. Целых полгода и ради чего? Неужели, чтобы эта тощая свинья лейтенант снова обменял их в захудалом порту на запас солонины и сухарей? Он продает мои картины грузчикам! Слышали бы Вы, как они ржут при этом и что именно их веселит! О, люди, сколь скупы они сердцами и сколь бодливы их языки! Какие выражения они позволяют себе в адрес моих работ, не забывая при этом и художника. Мне приходится всякий раз затыкать уши ватой, но и это не всегда помогает. Их язвительный смех, я слышу его лишь отчетливей, ибо смех их звучит у меня вот здесь,- он постукал себя по голове,- в моих мозгах. Но это не все. Когда я осмеливаюсь жаловаться на них лейтенанту, он грозится вышвырнуть меня как ненужную кладь с корабля, как только мы окажемся в нейтральных ведах, представляете?" Он забегал по каюте, расставляя в лихорадочней спешке картины. Ш. лишь в последний момент удается сдержать себя, чтобы не рассмеяться и вконец не обидеть это несчастливое существо. Картины художника были ужасны, порой чудовищны, в особенности эти нескончаемые портреты с тщательно выписанными деталями, чувствуется, как отдельно вырисовывалась им каждая ресничка, притом, с параноидальным усердием. Пигмалион, ей богу, Пигмалион! Ш. кашляет от неожиданной догадки, сверкнувшей вспышкой в его мозгу - точно молния, или звук выстрела. Художник удивленно таращится на него в оба глаза. "Это школа, - говорит он, то ли с гордостью, то ли с презрением, а, возможно, оба этих чувства еще до этого завладели им сполна и теперь терзают друг друга в неистовой схватке. «Но что ни говори, а кисть все-таки у него безупречна,- думает, молча Ш.,- каждая деталь на учете - ничего не упущено и не привнесено. Отчего же столь отталкивающее впечатление? Ах, вот, видимо, в чем дело! Он лишь сейчас замечает, что на каждой картине
алой масляной краской выведена уродливая резолюция лейтенанта. «Замечательно, замечательно,- хлопает он в ладоши,- Вы и в самом деле большой Мастер, я не ожидал". Художник хмурится. Ш. впервые говорил так один на один с художником, причем о предмете, составляющем деликатную тему для последнего и, естественно, понятия не имел, что
полагается говорить в подобных случаях. Не удивительно, что он чувствует себя сейчас не в своей тарелке - как знать, не оскорбил ли он ненароком своего собеседника столь фамильярно выраженным восторгом? От смущения он отворачивается к стене и принимается с особым упорством разглядывать портреты. Чего тут только не понаписано! Пожалуй, что вся команда - лейтенант, (художник изобразил его мудрым - и это ему удалось! - и статным воином с саблей наголо), плантатор - тут Ш. некоторое время одолевали слабые сомнения, не скоро сообразил, что портрет, видимо, писался давно и плантатор успел за прошедшее время порядком измениться, и, тем не менее, это был он – такие усы ни с кем иным не спутать. Удачная работа и потрясающий фон - краснеющие кусты пустынного заброшенного берега, сам плантатор на свалке - удивительно работает фантазия у этого малого - напряженно ковыряется киркой в прибрежных дюнах! С остальными дело обстояло проще – Ш. шапочно знаком чуть ли не с каждым, а потому распознать, где чей портрет не составляет ему особого труда. Не хватает, пожалуй, лишь двоих - Ш. и самого художника. "Вы не могли бы при случае нарисовать и с меня? - осторожно начинает он, пытаясь сгладить возникшее было напряжение. Художник расцветает прямо на глазах - разумеется, как только у Ш. выдастся свободная минутка, милости просим, он, художник, полностью в его распоряжении, и он, и его рука и его кисть, только вот...» "Договаривайте,- настаивает Ш., - есть какие-то препятствия? Может, Вам нужны деньги? Так я заплачу. Может не сомневаться в этом". "Что Вы,- испугано шикает художник,- ни о каких деньгах не может быть и речи!" Коли на то пошло, так это он, художник, должен заплатить Ш. за позирование. Продать портрет! Об этом он и слышать не хочет, ведь он не просто свободный художник, а корабельный, а это означает, что любая написанная им на корабле вещь является собственностью Начальства, в первую очередь - разумеется, лейтенанта, за то его и содержат – знаете, какой паек у художника? Потому он и столуется отдельно от других - на всех же все равно не хватит, а так... Нет, что касается продажи портрета, тут он полностью связан по рукам и ногам, вот если
Ш. потолкует о покупке с лейтенантом - чтож, тогда он, художник, не имеет никаких возражений и даже будет только рад получить от того свои проценты, а так... «Так в чем же дело,- не понимает Ш.- я завтра же переговорю с лейтенантом, а пока мы, может, прямо сейчас и начнем?" "Нет,- художник смотрит на него с отчаянием,- ну как Вы не можете понять простую вещь? Сначала мне необходимо поскорее закончить Ваш бюст, для которого, собственно говоря, и снималась мерка, а до тех пор я не имею морального права отвлекаться на посторонние работы. Вот если бы Вы догадались зайти ко мне раньше, еще до того, как получили предписание..." "Ладно,- Ш. начинает потихоньку терять терпение. И до чего же он неопрятен, этот художник - потная шея, слезящиеся глаза, грязь под ногтями, кстати, обгрызенными вдоль и поперек и эта слюна изо рта в дополнение к гладко выбритому черепу,- заканчивайте свою скульптуру, а потом уж примемся и за портрет, я подожду, раз такое дело". «Боюсь, потом у нас и вовсе не останется времени,- печально качает головой художник и глаза его наливаются слезами". «Нет, ну я пошел,- трогается с места Ш.,- мне надо еще прогуляться на мостик, лейтенант не любит долго ждать». «Постойте,- кричит вдогонку художник,- Вы не видели еще моей лучшей работы - "Женщины за мытьем посуды...". «Попозже, попозже,- отстраняет его рукой Ш., стараясь не встретиться с ним взглядом, и громко хлопает дверью. Двое матросов, застывших у дверей гипсовыми манекенами, ожив, салютуют ему, и который пониже начинает долго и нудно выклянчивать у него окурок.
18
- Нет никакой необходимости верить этому.
Чёрный длинный плащ, облегающий костлявое тело, полилевшее от сажи. А, может, просто из-за темноты и невыносимого жара? Кажется, говорил кто то, что Кочегар практически не покидает котельной, насколько можно этому верить? Насколько помнится, Ш. никогда до этого не видел его - ни наверху, ни под палубой. По слухам, Кочегар лишь изредка появлялся в столовой, далеко и не каждый день, а если и появлялся, так только к самому концу трапезы и сразу же забивался в темный излюбленный угол за печкой, откуда почти не был виден остальным. Впрочем, на свету, к тому же переодетый, Кочегар вполне бы мог измениться внешне до неузнаваемости. Многих ли припоминаешь из тех, кого видишь? Человек семь-восемь от силы: лейтенант, пара-другая матросов, плантатор, бухгалтер (тот, что похож на старого учителя географии, клюющего носом за кафедрой), архивариус, ну, еще и боцман – вот, пожалуй, что всё, остальные же сливаются в неразличимую людскую массу, на которую и вовсе стараешься не обращать внимания,
- И все же... Разве такое возможно? Жить в этом аду, не выходя хотя бы изредка на свежий воздух - полюбоваться морским закатом, подставить лицо ветру ну и еще там чего. Неужели не хочется? Не могу поверить…
- Послушайте, сказал же Вам, в том нет никакой необходимости. Да и с какой стати мне говорить вам неправду? Обычно люди врут мне, наверное, оттого и не могут поверить тому, что кто-то может и в самом деле придерживаться иных принципов. Но ведь и живут они иначе, не правда ли? Вы вот сказали «ад», я не ослышался? А ведь если не знаешь рая, то и ад тебе уже не страшен, такой же мир, пусть и вывернутый наизнанку - от этого он не становится иным. Вы понимаете, что я хочу этим сказать? Главное - это не знать лишнего. Разве рыба в своих урочищах страдает оттого, что она рыба и у нее нет конечностей? Попробуйте подумать что-то подобное про человека...
Отсвет пламени, бушующего в печи, падает на изрезанное вдоль и поперек мелкими морщинами лицо человека с острым взглядом, который ничего не выражает: лицо лодочника, обозревающего пустынную вечность. Лопата - точно весло, приданное к рукам, кажется, что вырастает из них естественным образом: такая же черная, покрытая угольной пылью и сажей. Никчемные разглагольствования. Ш. украдкой утирает с лица пот. На платке остаются черные, как от туши, следы. «Ну и видок у Вас,- с прерывистым хрипом смеется кочегар,- точно намалеванная девка. Ш. продолжает молча сидеть на корточках. Мужчина в черном плаще сейчас, когда глаза приучились к полумраку, отчетливо видно, что вовсе и не плащ это,скорей уж длинный, заношенный до дыр халат с капюшоном, перепоясанный по талии кушаком, отчего сходство с лодочником исчезает, остается одна лопата и голая волосатая грудь. Мужчина время от времени почесывает ее огромной, похожей на кувалду, ладонью. Потом, кряхтя, подбрасывает в огонь всякий мусор - бумагу, куски картона, объедки со вчерашнего пира, отчего вонь в помещении становится временами просто невыносимой. Лицо его плоское, поблескивающее капельками жира как у мавра. Судя по всему, здесь скупятся даже на уголь.
Кочегар лениво потянулся и зевнул - «Многие приходят ко мне так, от нечего делать. Просто посидеть у огня: человеку надо время от времени расслабляться, а огонь расслабляет, если не заниматься им профессионально, а вот так - сидеть молча и наблюдать, наблюдать, наблюдать часами, как пламя, обволакивая, пожирает уголь, словно таинственнее живое существо. Говорят, в языках извивающегося причудливо пламени можно разглядеть все что угодно - леса, поля, холмы родной сторонки, разглядеть и всплакнуть: слезы, они ведь лечат, можете верить. Правда, встречаются и такие, что спустившись сюда, во внутренности корабля, ложатся на полку и сразу же засыпают, тут все зависит от характера, ну и там какая у кого
судьба. Но Вы ведь не такой, а, я верно подметил? С Вами дело обстоит иначе, Вы, если не ошибаюсь, ирландец, такая тут с Вас молва бродит". Он говорил вежливо, даже с подчеркнутым уважением, но что-то этакое, тем не менее, проскальзывало в его голосе, что мешало Ш. поверить в его искренность. Ну, например, это его излишний раз подчеркнутое "Вы" - вряд ли здесь это принято, за исключением разве что лейтенанта. Во всем этом чувствовалась небольшая, но стойкая доля презрительного отношения и неприятия, как, скажем, у араба или негра к представителю белой расы, или у еврея к немцу, если последний, разумеется, не наци (в этом случае страх пересиливает все остальное). Похоже, что Ш. слегка разобиделся, по крайней мере, кочегар учуял что-то неладное и рассмеялся. На сей раз смех его прозвучал совершенно иначе, снисходительнее, что ли. Возможно, ему пришло вдруг в голову, что продолжая в заданном тоне, он рискует вконец отпугнуть от себя Ш., а, возможно, и что иное. Это презрение, да еще и вкупе с последующей снисходительностью, должны были подействовать на Ш. тем более удручающе, но ему было не до взаимных обид, и кочегар это учуял, как и то, что перегибать палку и дальше, сопряжено с риском. "Я что хочу сказать? - добавил он, поспешно опуская глаза,- здесь, в самой нижней обитаемой точке корабля, не следует воспринимать происходящее в привычном свете - дневном ли, ночном - без разницы. Здесь иные правила, постичь с ходу кои новичку навроде Вас непросто, но, наряду с тем, просто необходимо, жизненно необходимо - позже Вы это поймете, а покамест мой совет - не принимайте все близко к сердцу, с чем бы Вы ни столкнулись здесь, в корабельном аду - Вы сами так его про себя прозвали - здесь кончается всякая надежда со всеми привычными ориентирами, стирающимися на глазах со скоростью морского отлива. В некотором смысле было бы не дурно, если людей допускали сюда только нагишом - нагота как-то сразу настраивает человека на серьезный лад, отсекая иллюзии. Но правила и инструкции, к сожалению, пишутся не нами, а корабельному начальству как всегда недосуг считаться с подобного рода мелочами. И, хотя сам лейтенант вроде как не против, но и он чего-то боится, не решается изменить заведенный неизвестно кем – какая-нибудь мелкая чиновничья сошка из Мореходного ведомства, но для всех нас даже и она представляет собой нечто недосягаемое. Так или иначе, дело здесь обстоит только таким образом, как обстоит, и единственное, что нам дано - воспринимать подобнее состояние, как объективную данность, некий детерминированный процесс со стационарными стохастическими показателями… - о чем я, то бишь?"
Запутавшись, он умолк, рассеяно играя огромной не по размерам кочергой, словно прикидывая про себя происходящее. "То, что Вы иной, не такой как остальные, я догадался почти сразу, уже по одному тому, что Вы не воспользовались сидением. А этим, поверьте моему опыту, никто из новичков не пренебрегает, первое, что они делают, очутившись внизу, ищут, на что бы им тут же присесть". Ш. только сейчас обращает внимание на продолговатый неразборчивый силуэт с расплывающимися границами, словно на картинах северных символистов (легкие, словно плавающие в невесомости тела в сером туманном полумраке, ну как лондонские миражи Моне) как бы зависший в глубине помещения. В трех метрах от него на железном столбике, ввинченном в пол, красовалось нечто, отдаленно напоминающее дорожный указатель со стрелкой, направленной в сторону силуэта. "Я и не заметил,- виновато потупился Ш., снова его проклятая привычка выделяться, как с ней не борись - все бесполезно. «Не в этом дело,- отмел его робкую попытку извиниться кочегар, нетерпеливо махнув рукой,- мне получше Вашего известно, что сразу его не заметишь, тут требуется нечто вроде внутреннего зрения или интуиции - обычные посетители определяют это место практически безошибочно, так сказать, с порога, словно они родились в этой кочегарке. Я не могу объяснить Вам, отчего так происходит, да и не желаю разбираться во всех этих мудреных тонкостях, скорее, тут требуется психолог или даже психоаналитик, но Морское ведомство не выделяет под это штат. Мне просто кажется, что в данном случае речь идет все с той же, пусть и видоизмененной данности, о которой мы только что толковали".
Странные, однако, разговоры, особенно если учесть, что место, где они ведутся - далеко не институтская кафедра и даже не артистическое кафе! Мир, в котором философствуют кочегары о невиннозелеными глазами, словно созданными специально с целью совращения женщин - не правда ли, в этом есть что-то основательно ненормальное, больное - точно корабль с невольниками, плывущий в далекую Тасманскую землю, злой остров Тасмании. «Мир болен,- мелькнула мысль, или может, болен лишь он сам, Ш., с чего б иначе ему припомнилась чертова Тасмания? О том, что больны оба, не хотелось и думать.
Ш. затошнило. Точно незримые сточные воды поднялись вдруг и обаяли его до самых укромных уголков души. Тут, в свином закутке, прямо напротив него с лопатой в руке стоит чумазый человек, знающий о дневном свете едва ли не понаслышке, и с уверенностью разглагольствует на темы мироздания! Такому, пожалуй, ничего не стоит размозжить Ш. череп одним ударом, ну, скажем, кочерги, после чего сжечь в печи его бездыханный труп, хоть и настроен он в данный момент вроде как дружелюбно. На всякий случай Ш. как бы невзначай отодвинулся чуть в сторону по направлению к входному люку. Кочегар усмехнулся, обнажив неровные серые зубы с одной золотой коронкой.
- Вы мне не верите,- покачал он головой,- хуже того, Вы до сих пор не можете поверить даже в то, что я существую на самом деле! Как это прискорбно! - Ш. вдруг и взаправду заметил, что вот уже некоторое время он упорно, хоть и бессознательно, пытается ущипнуть себя за руку и побольней. "И все же это так,- печально продолжает кочегар,- я существую и Вам, хочется того или нет, придется принять в себя всю эту, на Ваш взгляд, несуразицу. И лучше для нас обоих, если раньше. Как Вы думаете, почему я вообще существую?"
Ш. удивленно таращится на кочегара. "Кажется, я неудачно выразился,- смутившись, поправляется тот,- я имел в виду лишь то, зачем кочегар этому судну?"
А ведь и прав он, кимвал звенящий и медь для труб или медная труба для армейского оркестра, философствующая чурка, при иных обстоятельствах годная разве что на растопку собственной же печи. Начитанная, судя по всему, чурка, на нынешний день - деталь корабля, такая же, скажем, как дымящая труба или заслонка на штурвале с крепящимся сбоку циферблатом. И вправду, на кой, ляд кочегар этой посудине? Топка, что верно, то верно, горит круглые сутки, не переставая, и дым из трубы валит: ровный, черный чуть под углом к горизонту. Но если принять во внимание всякие несуразные мелочи, начинаешь замечать нечто страннее во всем этом постоянстве. К примеру, трудно отделаться от впечатления, что на самом-то деле корабль никуда не движется - за все время, пока они в пути ни разу не мелькнул вдали не то что берег, но и другой мало-мальски существенный ориентир: встречный корабль или хотя бы буек, мерно покачивающийся на волнах. И даже погода стоит все та же: чуть облачная, с ветром, дующим постоянно в одном и том же направлении и с одинаковой силой - достаточно обратить свое внимание на неподвижный стяг на флагштоке. Есть признаки и более тревожные, правда, спорные, но тревоги от того не убавляется (как, впрочем, и не возрастает) - дозиметры, скажем, или проведение обязательных для всей команды занятий по радиационной защите. Между прочим, машины здесь именно те, которые приспособлены для раздельного питания (в том числе) и от ядерного реактора. Впрочем, при незначительном изменении в оснастке, они вполне могут быть приспособлены и под генераторы, работающие от обычного топлива, Ш. хорошо знакома эта модель. Тем не менее, вопросы остаются открытыми и на их однозначное разъяснение рассчитывать особо не приходится. Ш. вспомнил замечание плантатора. Неужели старик и тут оказался прав? В любом случае, все это вкупе выглядит довольно странно, если не сказать, подозрительно. Кстати и последний вопрос кочегара бьет в ту же точку, содержит некий своего рода иносказа-
тельный намек, рассчитанный с дальним прицелом на… Ш. наглым образом надували, успокаивая все это время визуальными признаками: труба, дым, шумы из моторного отделения, волны, тихо плещущие о борт, хотя уже одни только размеры судна не могли не натолкнуть его на подозрения, будь он повнимательнее. Впрочем, что проку от его подозрения? Что бы он с ними делал, с этими своими подозрениями здесь, на судне, застывшем посреди бескрайней ненасытней видной утробы, нашпигованной саблезубыми акулами и прочей океанской шушерой. Естественная реакция, притупляющая чувство бесполезной в данном случае бдительности. И вот нечаянный вопрос кочегара снова пробудил загнанное в какой-то дальний уголок беспокойство и унять его, Ш. это чувствует, на сей раз будет делом нелегким.
В дверь несильно постучались: один короткий и затем три подряд мелкой дробью. "А,- воскликнул приглушенно кочегар,- вот и они, родня с Родины! Вы бы присели на минутку, я с ними закончу быстро". Он покрутил вентиль влево до упора. В дверь толкнули и двое в таких же халатах, но в красных капюшонах, прикрывающих лица наполовину, и с красными повязками на рукаве, объявились на пороге, волоча за собой огромный полиэтиленовый мешок. «Дрова,- подумал Ш., усаживаясь на скамью, и тут же услышал недовольное урчание прямо над ухом. Оказывается, все это время рядом совсем находился человек, и сейчас, шипя и отплевываясь, он суетливо отодвигался от Ш. к погруженному в полумрак дальнему краю лавки, предусмотрительно отвернув в сторону лицо, словно опасаясь, как бы Ш. не узнал его ненароком, но тому было совсем не до объяснений. Прибывшие меж тем подтащили мешок к самому отверстию печи и стали торопливо его расшнуровывать. «Отличная работа,- похвалил кочегар, переворачивая длинным крюком бездыханное тело на спину,- прямо, благодать Господня и поспели к самому сроку. А теперь поаккуратнее цепляйте с краев!" Двое в капюшонах заученными движениями подцепили тело такими же крюками с обоих концов и теперь стояли, не шевелясь, словно исполняя старинный ритуал. Ш. от зашатавшего его возбуждения даже высунул наружу кончик бесцветного языка и подался чуть вперед для равновесия. Ногти у трупа - это было видно даже отсюда, со скамьи, невзирая на то, что расстояние до печи было немалым - совершенно почерневшие, а прямо посередине туловища тянулся свежий розовый шов, точно тело распороли, выпотрошили и, набив соломой или чем еще - всякой там мусорной трухой, зашили заново. Кочегар скороговоркой произнес нараспев что-то похожее то ли на гимн, то ли на молитву и сложил в ритуальном экстазе руки. Язык был ему незнаком, Ш. не разобрал в нем ни слова, ему только припомнился самый первый день на корабле, когда в сопровождении двух матросов - о, Пресвятая Дева, похоже, умерший - один из них, тот долговязый. Впрочем, возможно и не так, он помнит тот день очень смутно так, и сейчас у него просто расшалились нервы. Да и чего он переполошился, если даже это долговязый? «О, Эрин! - вскрикнули стоящие по бокам, и даже его сосед, неокончательно еще проснувшись, прохрипел с умилением - Эрин". "Что происходит? - с недоумением подумал Ш.,- вон как горят глаза у кочегара, уж не сборище ли это умалишенных? - он на всякий случай нащупал в кармане складной нож - подарок лейтенанта. Пламя уже охватило труп своими жадными языками. Все, кроме Ш., включая и соседа, обступили печь полукругом и глаза их горели угольками неуемного восторга в пляшущих отсветах пламени, словно у ранних христиан при подземных литургиях. Вот оно, счастье кошачьей своры, подумалось Ш., ишь, хвосты как у всех к небу! "Все свободны,- очнулся первым кочегар,- и заберите с собой целлофановый мешок, надо экономить!" "Надо экономить,- заученно повторили двое, что в капюшонах, но никто из них не тронулся с места, а третий, что дремал чуть ранее на лавочке, вопрошающе посмотрел на кочегара. ''Ах, да!- хлопнул себя по лбу кочегар,- ну-ка, ты! Давай!» Тот моментально сорвался с места и, подбежав к шкафчику, достал оттуда початую бутылку водки и пять стаканчиков. Кочегар акку-
ратно, стараясь не пролить ни капли, разлил водку и побрызгал чуть-чуть на огонь. Пламя, ярко вспыхнув, осветило на мгновение очумелые лица, и Ш. неожиданно для себя узнал вдруг в соседе бухгалтера. Водка оказалась теплой и сладкой на вкус. Ш. с трудом подавил приступ тошноты. "Пора,- сказал кочегар, утирая усы,- займись, Андреас!" Бухгалтер с готовностью подхватил бутылку и разлил водку теперь уже до конца, стараясь при этом ненароком не столкнуться с Ш. взглядами, впрочем, тот и не помышлял конфузить старика. Кочегар тем временем, пододвинув обгоревшее тело крюком к самому краю печи, осторожно, чтобы не обжечься, но в то же время ловко, сделал боковой надрез прямо по шву и, проделав несколько несложных манипуляций, извлек из него дымящуюся печень. "Готова! - сказал он, пробуя на вкус кусочек,- чтож, погибшим на горе, пожирателям – на усладу,- и, разделив печень на пять примерно равных кусков, предложил каждому его долю. Ш. вырвало прямо на резиновый коврик, но никто не придал тому никакого значения. Судя по всему, картина для всех была привычней, возможно через эту процедуру протаскивали здесь каждого новичка. "Уберут,- проворчал только кочегар,- а вы отдайте там кому-нибудь, псу, например, или еще лучше, разыграйте между собой в карты,- он завернул невостребованную порцию в вощаную бумагу и аккуратно перетянул тесемочкой,- а теперь – исчезните». Помещение опустело.
И снова - мерное потрескивание искр. Тело надламывается посередине потом еще надвое и еще и, наконец, рассыпается сеткой угольков и золы. "Жизнь похожа на океан,- задумчиво произносит кочегар, вглядываясь в чуть подрагивающие угли,- все, что приносит прилив, уносится обратно отливом, ничего возвращается в ничего и между этими двумя ничего - глупый стохастический шум. Считается вот, что по расположению и форме углей можно якобы предсказывать многое, причем вовсе не требуется, чтобы предсказатель обладал какими-то сверхъестественными способностями, вполне достаточно заурядной наблюдательности, ну и, конечно, толики усердия, так, по крайней мере, записано в корабельных методиках. Эй да очнитесь же Вы, наконец! Неужели до Вас до сих пор не дошло, что здесь совершенно иные правила и ни для кого не существует исключений? Подобная роскошь нам всем дорого бы стоила. То, чему Вы только что имели честь удостоиться - всего-навсего простой обряд и ничего иного, нечто вроде инициации для новичка, Вас, то бишь. Хотя, не думаю, чтобы другие участники тоже так считали - у каждого своя, собственная роль в ритуале, не похожая на остальных. Впрочем, вряд ли они сами обращают на это внимание, похоже они просто вошли во вкус, но это и не важно. Главное, чтобы никто не задавал ненужных вопросов. Для них - это просто жизнь, диктуемая корабельным Уставом, ну еще и сложившиеся моральные устои, позволяющие им получать от этого свою долю удовольствия".
- "Но это же варварство,- шепчет Ш.,- бог ты мой, какое вар..."
-"Варварство! - слова Ш. развеселили кочегара, уж на редкость смешливый субъект удался,- Предрассудки, продиктованные моралью сухопутного жителя,- впрочем и для них существует куда более точное, а главное, изящное словцо - каннибализм. Но даже и не это. Научитесь же понимать вещи такими, какими они есть. Съесть печень врага, причем сырую - вспомните, это не дикари какие с тихоокеанских островов, оприходовавшие незадачливого морского разбойника. Это японский самурай, вооруженный не только двумя острыми мечами, но и кодексом чести и дзэнским наставником. И не в какие-то там средние века - XX век, почти посередке и даже немного за край, если не ошибаюсь. А ведь япошек то никак не назовешь варварами! В некотором смысле мы даже гуманнее и поедаем всего то печень умерших друзей, да еще к тому же в печеном виде. Вас это коробит, мой друг? Но здесь, в море, нет полиции нравов и жаловаться Вам некому. Здесь вообще нет полиции, приходится идти на любые действа, чтобы удержать команду в подчинении. Ведь если самурай впитывает вместе с печенью врага его ум и отвагу, то мы в нашем случае – чувство сплоченности и солидарности. И потом - да утрите, Вы, наконец, сопли,- что точнее считать варварством? Тот эпизод, в котором Вы только что пассивно участвовали, наблюдая его как бы со стороны, или, если, к примеру, человек, страдающий запором, запирается в уборной и делает вид, что читает там, скажем, Робинзона Крузо, которым чуть попозже вытирает себе задницу, да еще при тусклом освещении электрической лампочки?"
Ш., обессилевши сползает на пол, усаживаясь на корточки. "Вот и круг,- печально и чуть торжественно возвещает кочегар,- закрыт круг ритуала. Тело сожжено, печень съедена и все вернулось на прежнее место, хоть и не совсем. Помните - в одну реку не войти дважды. Что изменилось в результате – ну, хоть бы то, что Вами изгажен пол. Кстати, Вы ведь вообще не можете есть печень, я знаю наверняка и не надо оправдываться,- он сделал выразительный жест рукой,- неизвестно еще, отказались бы Вы от угощения, предложи я Вам, скажем, предплечье или мякоть. Можете ли Вы наверняка отрицать это? Молчите, молчите. Добрый муж познается на пирах точно так же, как и в лихолетье. А сейчас любое Ваше слово прозвучит неуместно, да никому и не нужны Ваши слова, кроме Вас самих. А что до ритуала – тут я Вами вполне доволен, не извольте беспокоиться на сей счет. Ведь что такое ритуал? Нечто, что цементирует команду в дружное подобие семьи. Притянуто за уши, скажете? Но с другой стороны, кто может сподобиться чести понежиться в лене настоящей семьи посреди Океана? Нужны заменители и эффективные, иначе этой прорвы не унять. Словом, считайте, что сегодня вы приняли своего рода крещение.
И стоит в позе пророка: гордая непокрытая голова, немытые развевающиеся космы, глаза, глаза, горящие ярким огнем безумия. Кухонный Зороастр. Agnus dei, Отче!
Кто он? - глаза выпучены - от ужаса ли, от страха? Он не знает и сам. Просто из-под ног словно вырвалась со страшным визгом непроницаемая бездна и окутала его со всех сторон. Глаза, руки, ноги - все словно по команде отделилось от него, и каждая часть зажила своей собственной жизнью, от него остался лишь некий серый комочек величиной с воробья и судорожно сжимающийся перед его же где-то там глазами, серый и гладкий до умопомрачения напоминающий кусочек печени.
Учитель сказал. К каждой девке - индивидуальный подход. Индивидуальный, но подчиненный строгим стандартам. Учитель сказал и сказал. И что?
И речь - а как еще назовешь иначе последовавшее словоизвержение? - Кочегара полилась неудержимым потоком. Ее легкость действовала завораживающе и это несмотря на хриплый заикающийся голос. Во всей ее логической безрассудности вкупе с теплом, разливающимся от печи по замкнутому пространству котельной, присутствовало нечто мягкое, полузабытое, успокаивающее как в гусином крике, полном осенней неги, подобной грусти от расставания с детством. Только вот вранье все это, вранье, надуманное взрослыми - какую еще грусть может вынашивать в себе полный жизненных сил ребенок, расстающийся якобы с детством? Взрослые лишь приписывают ему собственные ощущения от действительно грустного (с их точки зрения) момента. Ребенку же все равно – он просто не замечает его (если таковой вообще существует). То, что он становится взрослым, он почувствует по факту и значительно позже, когда заметит вдруг в собственном ребенке момент прощания с детством. А если при этом над его головой еще и пролетит дикий осенний гусь - ооо!
Воздействие речи Кочегара вкупе с вышеупомянутым теплом на Ш. поистине магическое - ритуал подействовал! Он словно обратился вновь в теплый комочек, размером с воробушка, внутри податливой материнской утробы, ощущая потоки теплой циркулирующей влаги, насыщающей его хлипкое тельце (то самое, с воробушка и похожие на неразделенную печень) и обрекающее на тихое упоительное безделье. Как в теплой ванне после тяжелых
дневных мыканий. Мир свернулся в натопленную подводную кочегарку размером с ореховую скорлупу, где с потолка свисают плетьми извивающиеся подобно змеям промасленные и просмоленные канаты, прикрепленные к потолку тяжелыми железными крюками, наподобие
24
тех, на которые подвешиваются туши в мясницкой разделочной. Учитель продолжает говорить.
И всего то делов? Ш. едва поспевает за длиннющей вереницей нанизанных на пустоту слов и восклицаний, льющихся пафосной скороговоркой из провонявшего чесноком и водкой рта. Кочегар говорит, запинаясь то и дело через каждые три-четыре слова, сбивается с ритма, а то и вовсе задается паузой на пару минут и слова его, отражаясь от потолка глухим эхом, отбивают молоточками в висках, не оставляя времени даже на то, чтобы перевести дух или удивиться. Когда кочегар, наконец, умолкает, усталый и взмокший, но донельзя как довольный собой, то Ш. приходит в себя не сразу, а очнувшись, обнаруживает к своему удивлению, что не может припомнить ни единого олова из сказанного – какая-то там баба на двадцать мужиков, то ли мужик на двадцать баб. Кун-цзы какое-то! Мысль об этом, тем не менее, глубоко внедрилась в его подсознание, отдаваясь приливами и отливами тошноты и коликами в желудке. Его вдруг безудержно потянуло к женщинам, и он с тоской всматривается мимо усмехающегося краешками узких губ Кочегара в чернеющую глубину за его спину.
Продолжая усмехаться, Кочегар молча берет Ш. за руку и подводит к узкому лазу в боковой стене, за которым перед ошарашенным Ш. открывается тесная удлиненная вбок каморка размерами с общественную уборную в городских трущобах. Шлепнув пару раз шутливо по заду, Кочегар оставляет его наедине с приклеенным к стене календарем с цифрами и иероглифами и огромней полуобнаженной девицей на фоне моря с заходящим багровым солнцем и неизменным мысом, вклинившимся точно обнаженный самурайский меч в задний план. Япония - страна туризма и выставленной напоказ дзэнской эстетики - типично каторжная земля, если судить по унылым хибаркам - неизменному атрибуту любой японской стилизованной и сданной напрокат рекламной картинки. Дзэн, дзэн, дзэн - проклятье страны самураев и банальных вишневых деревьев в неизменном цвету (зимой ли, летом - без разницы). Если вишня не цветет - будьте уверены, это не про Японию; на худой конец, правда, может цвести и слива, но заметьте - никогда акация или сирень. Что такое сирень, похоже, японцы и вовсе не знают, да и зачем им, если у них и без того хватает для цветения вишни, из которой к тому же неплохой может получиться компот при случае. Попробуйте-ка сварить компот из акации! Справа от плаката - узкий затененный лаз, уходящий вверх винтовой лестницей, заканчивающейся, судя по доносящимся шумам радиоприемника каютой лейтенанта. Ш. оборачивается напоследок - ему показалось вдруг, что лицо на плакате ему знакомо. Неужели даже из Японии Ванда не оставит его в покое? Но он ошибается - с плаката в упор на него горят раскосые глаза Хейд, и голова ее - как он не заметил этого раньше - увита сиреневой в неверном мерцающем синем свете морокой травой.
Auf Wiedersehen, Erzlehrer!
Жара как в тропиках: безжалостная, знойная, иссушающая - преддверие шторма.
- Штиль,- тревожно с усталым налетом грусти проговаривает сквозь зубы лейтенант, облокотясь об поручень. Его глаза беспокойно буравят раскаленный простор вплоть до горизонта,- пустота, хоть бы птица какая...
Двое матросов застыли мумией внизу возле бочка с пресной водой и медным треснутым тазом для умывания. Глаза их подернуты пленкой мутной лени. В самый полдень почти не бывает тени, и люди от этого кажутся призраками, заполонившими мертвый корабль. Мертвый корабль, корабль смерти и призраков, сотканный из влажных морских испарений, "Пегги Брофф", Ш. читал он нем в истрепанной книжке (один экземпляр он, к своей отчаянной радости, обнаружил в корабельной библиотеке с пометкой лейтенанта - "Для ознакомления". Рассылка строго по ранжиру - загадочная фраза, смысл коей не поддавался расшифровке), двойник "Летучего Голландца" - на ум приходит ария Сенты и чарующе тревожащее сопрано Урсуляк. Какой смысл запрятан изначально в сей средневековой легенде, Великий Жид самого Бога Посейдона, брата неистового Громовержца и Сатаны? Мутная пелена, сочащаяся из глаз мумифицированных матросов, столпившихся у таза, обволакивает потихоньку горизонт. Или Ш. все это всего-навсего чудится - как и лейтенант, и кочегар, и длинная пустующая вечно библиотека (дебоши по субботам в счет не идут) с таинственными следами, продолжающими появляться поближе к рассвету (время всяческой нечисти - в точь-точь как в книжке про Пегги Брофф) и сам корабль, и, вообще, весь этот неестественный мир, затерянный в непонятно каком океане. Кто правит всей этой чертовщиной на самом деле? Когда сравниваешь кочегара и лейтенанта, сравнение явно не в пользу второго, хоть и в чем-то они неуловимо похожи друг на друга, словно их обоих воспитала одна и та же женщина - мать или кормилица, а может и мачеха, да какая в конце то концов разница: двое таких похожих и разных - Ариман и Ахура Мазда, карлики Воннегута, братья Гримм, Христос и Иуда, достаточно? Ш. до сих пор помнит еще, с каким подобострастием ловилось каждое слово этого странного, почерневшего от вечно нестерпимой жары там, внизу, человека у раскаленной пасти печи в кочегарной, или крематории, или как там у них еще называется по Уставу весь этот камуфляж. "Последним жгут книги,- Ш. все еще отчетливо представляет прямо под ухом зловещий безумный шепот напоследок, в каморке с изображением полуобнаженной японки, так некстати напомнившей ему про Хейд,- но до этого решается проблема библиотекаря" - и сверлящий мозг хохот безумца - густой, хриплый, черный, как и его халат - Хы, хы, ххмш... И у Ш. тоскливо сжимается сердце (нервы, нервы шалят!) при воспоминании о последней его осени на Острове и прогулках с подружками по Нинаху, прогулках длиной в нескончаемую ночь.
"…черные воды,- бормочет устало лейтенант, прикрыв веки,- волны черной воды обуяли утлый наш челн". Отсюда, с капитанского мостика - видимо, оттого, что солнце ярит свирепо силой собственной чудовищной топки - вода моментами кажется Ш. и в самом деле черной, особенно под килем, там, где чудом сохранился пока огрызок полуденной тени. Словно разлилась целая цистерна черных чернил. Черные воды и посреди них - затерянный корабль, одинокий почти игрушка в смертельных объятиях Посейдона: жалкий и открытый всем забытым ветрам.
"Уже зреет,- тихо произносит лейтенант,- к сожалению, ты не прислушался к моим советам, а ведь когда я еще предупреждал насчет Коменданта и про архив! Ты должен был мне поверить и разобраться. В этом одном лишь заключался твой, да, пожалуй, и мой шанс переиграть ситуацию. Неспроста же я устроил тебя еще и в архив помимо библиотеки ...тайна следов, комендант, женщина на корабле - все это увязано между собой в единый тугой узел, я
уверен. Ее портреты, ты и сам видел - в моей каюте, на кубрике, и даже у художника, а, возможно, и у кочегара в котельной, но у него так темно, что не буду полагаться на свидетельства очевидцев и не стану утверждать наверняка... Ничего не помогает. Проклятый корабль… иногда мне и в самом деле кажется, что все мы тут – призраки, завязшие в собственном же настоящем, которое одновременно и наше прошлое и то, что нас ждет, наше будущее на года, на века, наша морская дорога, по которой мы мечемся, блуждаем вслепую с покорностью ягнят, не ведающих, что когда-нибудь нож мясника положит конец их постоянному ожиданию чего то ужасного и грозного. Послушай-же, там под нами, на полках запрятана разгадка - об этом слышали все - на какой-то странице одной из книг, достаточно лишь отыскать вложенный туда листок и все вернется, но… Ты упустил время, отпущенное нам до солнцеворота. Ныне же все потеряло актуальность и смысл. Отныне – лишь вперед по кругу, упирающемуся началом в собственный же хвост. Все та же пристань, тот же берег. Приготовься же, кочегар уже всех оповестил. Что же ты спишь, восстань, воззови о помощи пока не поздно. К кому угодно, хоть к своему богу, ты же верующий! А лучше всего - беги. Всем влепят, как и всем, так что оставшийся обрекает лишь самого себя".
Караульный с синей повязкой отпрянул в сторону, вежливо освобождая Ш. путь к люку. На языке привкус угольной пыли, в последнее время ее заметно прибавилось в воздухе, возможно от жары? Пылинки черными точками застряли в раскаленном воздухе, словно мурашки в глазах. Скорее всего, что-то неладно с трубой. Или, может, в самой топке, похоже, кочегар и вовсе запустил свои обязанности. Дым из трубы выходит не клубами, как раньше, а стоит столбом, чуть наклоняясь в сторону Полярной звезды - словно под чьим-то сильным напором. Оставаясь теперь по ночам в одиночестве - лейтенант вот уже несколько недель, как отказался от ставших привычными ночных бдений – Ш., где-то на грани слышимости, улавливал какой-то невнятный дребезжащий гул, исходящий со стороны машинного отделения, а то и различал смутно знакомый мотив полузабытой нацистской песенки на манер "Der Tod In Flandern…”. На следы давно уже никто не обращал никакого внимания, даже кочегар и тот не усмехался более в усы, завидев Ш., и тому приходилось самому по утрам, вооружившись тряпкой и ведром, драить пол в библиотеке. Позже из трещин в полу обильно поползла какая-то зеленовато-синяя склизкая на ощупь жижа, работы заметно прибавилось и Ш. пришлось даже нанять для подмоги художника. "Это такие одноклеточные,- пояснил тот однажды, сморкаясь в платок,- раз уж прицепилась гадость, то нескоро от нее избавишься; теперь она разбредется по всему кораблю точно парша или лишай по коже. Вы бы попробовали выжечь ее серной кислотой, хотите я Вам достану флакончик? И плюньте Вы на книги, иначе у Вас остается лишь одно ненадежное средство - молитесь, авось Вас и услышат".
* * *
Ш. вздрогнул. На табурете кто-то сидел спиной к дверям и листал толстую книгу в коленкоровом переплете, похоже, медицинский справочник. Ш. видна была лишь спина незнакомца: невзрачная, прикрытая чем-то черным на манер легкой накидки. Человек повернулся и Ш. разгадал ироническую ухмылку на лице кочегара. Тот улыбнулся шире и, приставив к губам в знак молчания палец, тихо поманил его к себе. "Только не зажигайте света,- шепнул он, захлопывая справочник,- возможно, Вы еще не знаете... Полковник!"
Нечто холодное с приятной глухой тупостью ткнулось в бок. Кочегар поморщился,- "Излишне, полковник, тут Вам не Вьетнам. Извините его,- обратился он - уже к Ш.,- наш друг в свое время лет так четырнадцать провел в непрерывных передрягах - и каких! - откуда за ним и остались дурацкие привычки. Привычки, Вам это должно быть ох как понятно, куда сильнее нас самих, в сущности, мы и есть не что иное, как пестрый набор приобретенных привычек. Ему вот,- он небрежно кивнул головой на плантатора,- пришлось пережить там немалое, включая и собственную трусость - такое, смею Вас заверить, не исчезает бесследно. Вам же не следует нас опасаться, в сущности, дело наше к Вам мелкое и, если наше общество так уж и претит Вашему сегодняшнему настроению, то мы можем покончить с ним в считанные минуты, стоит Вам лишь сказаться покладистее. Полковник, Вы еще не убрали Вашу игрушку? Немедленно спрячьте пистолет, здесь Вам не общественный тир. Итак, вопрос всех вопросов - расскажите нам про женщину!"
Ш. тупо уставился в Кочегара, кусая отчаянно губы, чтобы не расхохотаться от полнейшей абсурдности происходящего, это уж было б, пожалуй, слишком - в конце концов, и противоположная сторона, кажется, и в самом деле не прочь покончить раз и навсегда с мучающим всех вопросом миром, дело лишь в том, что никто, в том числе и Ш., представления не имеет, как это осуществить, и, вообще, о какой женщине идет речь. Полковник демонстративно отстранился от происходящего после того, как его грубо оборвали на полуслове и теперь с тупым видом рассматривает потемневшую от времени и пыли гравюру, на которой почти ничего невозможно было бы разобрать и при специальном освещении. В своей идиотской длиннополой шляпе - почти сомбреро - он и в самом деле походил на плантатора-рабовладельца с бульварного пособия по новой истории. "Вижу, все вы тут не вполне осознали всю серьезность момента,- с многозначительным вздохом прервал кочегар затянувшуюся паузу,- у нас накопилось немало улик, иначе мы не обратились бы именно к Вам. Полковник, покажите!"
Полковник бережно разворачивает сверток из плотной вощеной бумаги. Оба, он и кочегар, не сводят с Ш. глаз, отчего тот чувствует себя весьма неловко, и когда содержимое свертка оказывается распакованным – в нем ничего особенного на первый взгляд: черный бюстгальтер с прошитой желтыми нитками строчкой - и голубые узкие трусики. Ш. неожиданно для самого себя густо краснеет - возможно, от излишка, выпитого за обедом пива - словно он и есть та самая жена, о которой толкуют полковник с кочегаром. "Следует быть осторожным,- думает он,- весь этот трюк с женщиной настолько надуман, что не может не быть предлогом или маскировкой,- в действительности их интересует нечто совершенно иное". Он и в самом деле почти ощущает это иное, оно, это иное, вертелось на кончике языка, но в слова отчего то никак не складываясь. Как напряжены тела у обоих посетителей, глаза так и зыркают по сторонам, словно у перепуганных полосатых барсучат. Полковник даже снова вынул из кармана пистолет. Нет сомнений, они и в самом деле воспользовались женщиной как предлогом, запущенным пробным шаром, вопросом, на который Ш. не может ответить прямо, и они оба распрекрасно знают об этом, главное здесь не сам ответ, а реакция, которую Ш. продемонстрирует - и уже, к сожалению, отчасти продемонстрировал! - в ответ. Вопросы, безусловно, будут продолжены, он еще и не такое услышит от них, теперь у них есть для этого и зацепка, и основание. Но что им от него, собственно, надо? Если сейчас угадать, можно, пожалуй, ничего такого не опасаться. Главное – знать, но знать надо наверняка, кто знает - у того и настоящие козыри, пусть даже колода будет трижды крапленой. Тут можно и подыграть им, сделать какой ложный усыпляющий маневр, как бы "сознаться" невзначай, в конце - концов – каббала, одним словом, сплошная. Но каким образом…? Ишь как бегают глазки полковника, точно нос у голодной мыши в поисках запаха сыра... Черные волны, черный плащ кочегара - простое ли тут совпадение? Ш. ощутил вдруг, что голова его словно чемодан, набитый тяжелыми кирпичами. Тяжесть их каменной тенью лежится на сердце, как будто земля своими замками и запорами навек заградила его от света - кто же выведет его душу из спустившегося нежданно-негаданно ада? «Ты свободен,- вдруг с усмешкой проговорил кочегар, шумно сморкаясь в перепачканный угольной пылью платок,- пока. Иди и приведи себя в порядок. В такой день и небритый! Проследите, полковник!»
«…адеюсь,он не догадывается? - спрашивает полковник, когда они с кочегаром остаются вдвоем, - говоря по правде, он мне чем то импонирует, настоящий солдат! Было бы жаль..." "Будет видно,- недовольно обрывает его на полуслове кочегар,- не торопитесь делать выводы, полковник. Никогда не знаешь наверняка, какой фортель на сей раз выкинет время. А пока не будем сбрасывать его преждевременно со счетов. Помни – по любому он нам не союзник. С чего, к примеру, он так покраснел, ты не заметил? Хотелось бы знать! А может, он и в самом деле, а…?"
* * *
- Кто здесь,- Ш. встревожено оборачивается на шорох,- кто?
- Я, господин,- худосочная фигура старика выступает из-под навеса,- и я Вам друг.
Не подымайте только шуму, они могут вернуться!
- Чего тебе надо, друг? - Ш. заталкивает бухгалтера в угол,- этот корабль прямо-таки кишит соглядатаями! Ничего я не знаю, убирайся!
- Потому я и здесь,- сбивчивой скороговоркой залопотал бухгалтер,- зря Вы меня оскорбляете, а ведь я рискую побольше Вашего, если толком во всем разобраться. Засеки они меня с Вами,- он судорожно дернулся,- Бррр! Печь крематория пылает, не переставая, да Вы и сами видели, а в море полно акул - их не просто разжалобить. Выслушайте для начала, а потом стройте свои догадки. Вы ведь вы ничего то толком и не знаете, книжный затворник. Послушайте, не перебивая, я уж постараюсь напрямик - время не терпит, знаете ли - уступите мне в обмен на услугу, что я собираюсь Вам оказать, женщину...
- М-да! – Ш. рассмеялся прямо в лицо. Старик побледнел и умоляюще зашикал,- Вам то она на что? Что Вы с ней делать собираетесь, яки она чудом каким окажется вдруг на корабле? Стыдитесь…
- Господин,- смущенно шепчет бухгалтер,- ладно, не выдавайте ее мне, намекните только, куда они ее прячут, мне хватит и Вашего слова. Женщина, зачем мне женщина? Впрочем, господину Ш. и власть вроде как ни к чему? Я давно уже за Вами наблюдаю и, мне кажется, мы вполне могли бы столковаться в этом вопросе. Я вовсе не хочу нанести какой- либо урон Вашему телячьему счастью. Мы ее поделим! Оставьте себе ее тело вместе с
рыжими кудряшкам, стиркой, кухней и детишками впридачу, мне же оставьте лишь ее имя, имя, как символ силы.
- Ладно,- трескучая болтовня полоумного старика начала забавлять Ш.,- сначала расскажите, что знаете, а там прикинем. Это ведь каждый может торговать условия, не выставляя товара напоказ. Подсунете мне потом еще какую-либо сказочку про "Пегги Брофф" - и задницы не подотрешь. Почем Вам известно, что меня заинтересует то, что Вы столь любезно собираетесь мне выложить? Где мне запастись уверенности в том, что все, о чем Вы сейчас тут натрепались, не более чем просто хитрая уловка? Кстати, имейте в виду, никакой женщины на борту нет и, похоже, ее никогда здесь и не было. Видите, я вовсе не собираюсь Вас обманывать. А если Вы и сейчас не верите моим словам – чтож, выкладывайте Вашу тайну, я Вас предупредил, а там – как сами знаете.
- Эххэ!- лукаво грозит указательным пальцем бухгалтер,- господин большой проказник! Хотя,- голос его становится серьезным, что-то дернулось вдруг у него внутри и в глазах мелькнули искорки страха,- как знать, не кроется ли за Вашим нежеланием нечто совершенно иное? Не дай то Бог, иначе… Нет, не будем и думать об этом. Эта тайна ужасна, господин,- он как-то сразу без обиняков принялся за самую суть, за чем Ш. даже не уследил - он еще думал, что бухгалтер по обыкновению своему треплется, отчего и продолжал слушать вполуха, а тот тем временем уже увлеченно расписывал какие-то и вовсе второстепенные детали. «Что за чушь он несет? – спохватился вдруг Ш.,- к чему знать мне все это? О, Боже! Похоже, он уже рассказывает, может и проговорился с чем невзначай, и я упустил главное? О
чем, интересно, успел он уже поведать? Братья. Какие еще братья, похоже, про кочегара с лейтенантом?»
Что за черт? А, может, он прав, прав этот маленький тщедушный бухгалтер, они и в самом деле похожи, как я раньше не уловил сходства? Не как однояйцовые близнецы, конечно, но тем не менее… «Почему же я не уловил всего этого сам, пока какой-то несчастный, полупомешанный на бабах и власти старый, ни на что не пригодный муж не поведал мне об этом напрямик со всей присущей ему вульгарностью? Впрочем, я никогда ранее не видел их вместе, хотя бы на одном и там же сборище, да и кочегар постоянно весь в саже и пыли, точно негр». «В том то и все дело!- заканчивал тем временем торжествующий бухгалтер,- и тогда, чтобы положить конец всем передрягам, братья порешали поделить корабль".
- Каким же образом? - невольно подивился Ш.,- ведь как не дели, а корабль, тем не менее, один и главный тот, кто определяет курс,- история и в самом деле завладела его вниманием. Она, правда, не объясняла ни баек про несуществующую женщину, ни следов в библиотеке, скорее, наоборот, вносила во все происходящее дополнительный сумбур и нервозность, ибо и всерьез в воздухе запахло плавучим сумасшедшим домом. Угораздило же его вляпаться! Но, тем не менее - каким образом?
- Все очень просто, до смешного,- промямлил застенчиво бухгалтер,- братья поделили корабль не пространственно, но во времени - от солнцеворота до солнцеворота. В конце каждого периода братья инсценируют действо - переворот или бунт, в зависимости от обстоятельств, поскольку всякий раз нет-нет и добавляется какой-нибудь новобранец, к которому приходится подлаживаться по новой. Хлопотно, одним словом, конечно, но пока что срабатывает... пока,- он многозначительно посмотрел на Ш.
- Что вы так на меня смотрите,- возмутился Ш.,- продолжайте! - Ладно,- усмири-тельно продолжил бухгалтер,- рано или поздно Вы ведь раскроете свои карты, могу и подождать. Так вот, во время происходящего действа братья меняются местам: кто был лейтенантом, становится кочегаром, кочегар же - новым лейтенантом. Соответственно меняются "фазаны* и "зайцы". Я вот, к примеру, стану боцманом. Тех же, кто в ходе действ или в промежутках между ними выбывает из игры - сжигают в крематории, то бишь, в кочегарной, да Вы и сами видели. Разумеется, им немедленно подыскивается замена из островного населения. Ну и прочее".
- Любопытно,- хмыкает Ш.,- и какая же роль во всей этой клоунаде предназначена мне?
- Как, - удивление бухгалтера неподдельно искренне,- неужели Вы и сами не догадались? Что же я тут с Вами разоткровенничался? Вас же принесут в жертву, раз у Вас нет пары!
- Что? - от неожиданности Ш. пустил ветры,- но…
- До чего же Вы непонятливый,- с досадой воскликнул бухгалтер,- а ведь я не на шутку рискую тут с Вами - если меня хватятся… Вы подумали об этом? В лучшем случае высадят на необитаемый остров, а то и на Вандимёнову Землю, настоящую, между прочим, и в кандалах. Bы же своими глазами видели каждый день могилки библиотекарей, а по ночам спите, если можно так выразиться, с ними в обнимку. Впрочем, всяк из нас не зрит отливной волны, если она коснулась его личной судьбы, и Вы в том не исключение. Пораскиньте мозгами, откуда им, могилкам, взяться, если фазаны и зайцы попросту меняются местами, а своих мертвецов мы сжигаем в топке? Вы - чужак, как и все племя библиотекарей, и такие кораблю нужны как пусть досадная, но необходимость, ведь должна же быть хотя бы одна жертва во время солнцеворота! Иначе, без крови, весь этот балаган не протянет и пару лет, ныне ж завершается четырнадцатый круг. Нельзя же бесконечно жить внутри откровенной
театральной постановки - кромешный ад, доложу я Вам. А так, посредством кровопускания, всему придается терпкий привкус жизни, ну и, в общем, становится терпимо. Запах крови привязывает толпу к повелителям - вспомните ристалища древних римлян - все это не пресное слово, но слово, скрепленное круговой порукой. Обидно для Вас, разумеется, нет слов, но зато Вам доставят бюст с именной надписью.
- Недурное утешение,- покачал головой Ш., бухгалтер, однако, не почувствовал ехидных ноток,- это не всё,- продолжил он, подбоченясь от распирающей его гордости,- после того, как Вас принесут в жертву, корабль будет переименован в Вашу честь до следующего солнцеворота. Вообще то, насколько до меня дошли слухи, поначалу в первое время стоял вопрос, а не стоит ли переименовывать корабль еще до жертвоприношения, с того самого момента, как жертва впервые вступает на борт, но возразили оба полковника - мол, это может вызвать у иных ненужные подозрения, да и к тому же не вполне этично, Так что порешали оставить покамест все как оно есть, на...
- Вон, - побагровел Ш., - никто Вас не хватится, комедиант плешивый! И не нужна тебе никакая женщина, ты и лучше меня знаешь, что ею здесь и не пахло, ведь вся Ваша идиотская система рухнула бы в момент, окажись на борту хоть одна женщина. Думаешь, я не догадываюсь, к чему ты клонишь? Ведь сегодня – канун солнцеворота! И ты заявляешься сюда ко мне как дрянной актер в роли исповедника, как в камеру к приговоренному. Так сказать, для подготовки осужденного – частичка ритуала или действа, как Вы еще там его называете. И не смей прикасаться ко мне своими руками, обагренными кровью библиотекарей. Действо! Обыденная банда, вот кто вы все. Прочь же, монах, поди вон!
- Не кипятись! - голос бухгалтера холоден и официально сух, даже осанка его выпрямилась как у заправского фельдфебеля,- я и в самом деле пытался помочь Вам, на взаимных условиях, разумеется. Но раз уж Вы сами не захотели, мне остается лишь откланяться. Не знаю, представится ли Вам еще что-либо наподобие такого же шанса. У Вас еще есть время одуматься, пока судно не причалило к берегу, но помните, мне нужна женщина и без фокусов и оговорок. Вам же - Ваша жизнь. Подумай об этом.
* * *
- Постойте! - переполошился полковник,- и в самом то деле, с чего это он вдруг затрепыхался? Ведь никого из его предшественников трусы эти вообще не волновали. Вы правы, тут дурно пахнет. Сейчас я припоминаю. Факт само по себе может и незначительный и, скорее всего, так оно и есть, но в нашем контексте не может не вызвать определенных, но неясных, подозрений - в уборной он, насколько мне известно, так ни разу не воспользовался писсуаром, все в отдельной кабинке, несмотря на насмешки матросов. А, кстати, проходил ли он медосмотр по полной форме?
Полковник начинает шарить по полкам. Кадровая папка Ш. оказалась совсем тоненькой - 7-8 донесений от силы и 2 листа анкеты. Справки о медосмотре не было, а в графе "пол" в анкете тире было проставлено машинкой еще до заполнения. «Корявый почерк,- недовольно бурчит под нос полковник. Вопрос так и завис в воздухе.
- Послушайте,- хлопнул себя по лбу кочегар,- а ведь он тогда так не попробовал печенки, а я не придал тому особого значения, да, впрочем, как и Вашим доносам, полковник. Чтож получается, говорите, они с моим братом уединялись чуть ли не каждый вечер? И, значит!!!- зрачки его расширяются от внезапно охватившего ужаса,- не хочу и думать об этом, нет, нет...
Судорожно застукал телеграф. Полковник оторвал ленту и тупо уставился в сообщение.
- Что там? - вяло интересуется кочегар,- от коменданта?
- Точно так,- кивает полковник,- дело обычное. Причал на послезавтра и три дня на погрузку. Новый библиотекарь, как всегда, в последний день перед самым отплытием. А если это все же интриги от Коменданта, этой толстой стареющей утки, страдающей от бессонницы?
Кочегар сглотнул слюну. Его покрасневшие от ночных бдений у печи глаза немигающе уставились на полковника. Старый плантатор у себя еще на уме,- подумал он про себя,- надо быть поосторожней, момент совсем уж критический. «Так Вы полагаете,- начал он тихо и отстраненно,- что на корабль и в самом деле проникла женщина? Чтож, займемся этим вплотную. Кстати, есть сведения от бухгалтера? Как что появится - тащите сразу ко мне. Это приказ".
* * *
- Еще целых два дня,- с ненавистью подумал лейтенант. В последние дни всем естеством своим ощущаешь страннее недомогание. Побыстрей бы… пока не свершится, ничем эту внутреннюю дрожь не унять. В первый раз, ощутив подобное, он подумал, что его отравили, но обошлось, как обходится, впрочем, и до сих пор. Скорее всего, дело в нервном напряжении. Эти два дня и потом - до нового солнцеворота. Он никак не мог отделаться от странного ощущения - точно он рыба, которую вот-вот поймают на заманчиво
31
поблескивающий крючок. До того, что ему моментами чудятся кисловатый привкус металла на языке и боль в порванной губе. Легким как всегда, не хватает воздуха. Интересно, какие ощущения сейчас у кочегара? Он не видел братца с той самой поры, как похоронили отца. Да и вспоминал о нем разве что перед солнцеворотом и всякий раз непонятно отчего на себя
злился. И на сей раз, похоже все впустую, вновь сорвалось. И этот Библиотекарь не справился, хоть и подавал поначалу неплохие надежды, а у художника держался и вообще молодцом. А, может, на самом деле все напрасно и никакой Книги не существует и все это - простая морская байка для пациентов Большого Дурдома? Так или иначе, раз не справился, пусть пеняет лишь на себя, хоть и честный он парень, несмотря ни на что. Два дня и дни его сосчитаны и взвешены на Небесных Весах. Лейтенант сплюнул. В свои последние дни он, как и прежде, сентиментален, сентиментален до колик в желудке. Противно! Копошение чуть пониже желудка, словно глубоким вдохом туда невзначай засосало муху и теперь она жужжит, жужжит, щекоча лапками его внутренности. Про-тив-но! Лейтенант со злости пнул ногой зазевавшегося матроса - противно! Хоть бы одна настоящая женщина! ...
БЕЛЫЕ ТОПОЛЯ. ПРИСТАНЬ
Гудок короткий - гудок длинный. День, поглощенный туманом. День дважды.
За желтоватой коркой тумана смутные очертания: песчаный пляж, белое строение в полумиле от береговой черты, похоже, сторожка, огромные массивы известняковой породы, напоминающие очертанием скелет допотопного динозавра в Мичиганском музее Истории Естественней природы. Зычное море тучно лижет кости неизвестного великана длинным своим языком: волна за волной, волна за волной до блеска киновари - великое безымянное Дао о рог фения.
Грубый собачий лай с северной стороны берега, там, где сторожка с прикрепленным к крыше бумажным фонариком и девушка брега, несущаяся наперегонки с заливающимся в восторженном лае Цербером. Палуба полна люда: «зайцы», разбившись на тройки, сдувают с кружек пену, плавно летящую за борт июльским пухом, вперившись в упор на беззлобно сбившихся в одну бесформенную кучу растерянных фазанов. Репродуктор с берега доносит до уха с каждым порывом ветра потрепанный солью и временем марш. Музыка сфер и музыка моря, чьи волны волна за волной лижут берег точно собачьи языки. Пес добегает до кромки дюны и исчезает с глаз долой вместе с лаем. Суббота.
Пустынный берег - таким он видится из иллюминатора лейтенантской каюты - раскинулся длинными щупальцами - словно конечности гигантского кальмара. Если долго и пристально разглядывать его сквозь бинокль, он, в конце концов, оживает, начиная слабо шевелить щупальцами, и в их ленивом копошении ощущается какая-то смутная угроза, отдающаяся тошнотой испорченного желудка. Фении, потомки дорийцев, мало их ныне. «Этот день,- с ненавистью думает лейтенант, вешая на гвоздь заржавевшее охотничье ружье,- всякий раз точно заноза в заднице, которую знаешь, что выдернут и без помощи бортового фельдшера - такая мелочь! - и, тем не менее, не обойтись без позорной необходимости спустить штаны перед кем-то из команды, и этот кто-то будет медленно копошиться, копошиться в твоей заднице, стоя за тобой на коленях - сугубо удобства ради, а ты торчишь перед ним как беззащитный полый изнутри истукан. От всего этого поневоле начинаешь испытывать отвращение, адресованное непонятно в чей адрес (к себе в первую очередь, разумеется, но не только!). "Довольно! - он переводит взгляд на стену и глаза его затуманиваются - беззащитнее ружьецо, висящее одиноким нонсенсом среди фотографий - отныне его мне в руки не брать!" Плеск прибоя, доносящийся с берега, затухает и смолкает окончательно. Лейтенант опускает бинокль и, крадучись по кошачьи, подходит к дверям проверить прочность засовов. Затем мечется затравленно по каюте, выдвигая и задвигая бесчисленные задвижки, заслонки, ящички и просто какие-то крючки и под конец опускает шторку иллюминатора, предварительно окинув вороватым взглядом палубу - все ли собрались на борту и не ждать ли от кого подвоха. Удостоверившись, что все вроде как в порядке, включает ночник.
Фении тихо ступают по брегу, озаряемые бледным светом ущербной луны.
"Этот,- брезгливо морщится Полковник,- указывая пальцем на обернутое простыней тело,- проследили его от самой библиотеки, вообразил о себе невесть что, идиот. Пытался соблазнить библиотекаря - вот записи,- полковник протягивает тетрадку, разграфленную по клеточкам и исписанную мелким густым почерком. "Хм,- левая бровь кочегара ползет устрашающе вверх, сегодня он - сама благопристойность: выскобленный, побритый, во всем ослепительно белом - Приам на молебне - и косой пробор в слегка напомаженных волосах,- хм! А все-таки, о какой он женщине тут толкует?"
Ш. затаился, стоя по горло в воде в спасательном жилете. Жилет от мертвого, вряд ли хватятся до завтра - по заведенному порядку опись имущества производится только после
траурной церемонии. Вовсе недурно - здесь, в тени корабля, он, считай, в безопасности - оттуда, сверху его не заметить, если только не набегут тучи, а до вечера вряд ли кто спустится на берег. А там - уйти, как стемнеет, без особых проблем. А если и спустятся - Ш. предусмотрительно выбрал место по правую сторону борта - отсюда и до горизонта сплошная жижа из водорослей тины и песка. Тихий покой, лишь приглушенный смех ветра веселит приливную волну. Только бухгалтер... жаль, но старик виноват сам, в его годы играть в замысловатые игры, по крайней мере, неразумно. Да и какой переворот без крови, покойник сам втолковывал ему про это - так вот им и жертва и, кажется, пора ставить на всем точку. Холодная вода, к вечеру должно, пожалуй, потеплеть. Век бы ему не знаться с Тасманскими страстями, проклятый остров с озоновой дырой почти что над.
- Все готово, сэр,- полковник фатовато прикладывается ладонью к фуражке,- только нигде не найдут библиотекаря... «Неважно,- кочегар выпускает кольцо табачного дыма,- не будем терять времени, объявится рано или поздно, куда ему деваться? А если и нет - так в чем проблема? Один труп у нас уже имеется в запасе, вот и побудет библиотекарем напоследок, коли такой прыткий оказался. Ха-ха!". "Хи-хе-хи,- лебезит козленком в ответ полковник. "И вот еще,- голос кочегара, что удар клинком кортика,- подготовьте команду к смене и после беспорядков всем незамедлительно занять свои места. Комендант ожидается к завтра, поближе к закату, - последнее не заносить в протокол не следует. Да, и вот еще: поснимаете все фотографии девиц в лейтенантской каюте, вкусы у моего братца уж слишком для меня. Любитель подобающих женщин. Но не слишком шибко торопите его, я сам займусь им, когда наступит время, вы только все подготовьте к тому моменту. Команде, разумеется, никаких увольнительных на берег, но проследите - с пивом не должно возникать никаких заминок и перебоев, но только чтобы к приходу коменданта команда не упилась в сизый дым. Если понадобится - телеграфируйте коменданту, он в курсе. Вам все ясно?" Не совсем, мой лейтенант,- в смущеньи мотает головой полковник,- этого тоже хороним в библиотеке?" "Если не объявится настоящий,- кочегар резок: как топором рубит словом,- только в этом случае не вздумайте устанавливать в библиотеке его же бюст. Команда знать ничего не должна ни в коем случае про нашу накладку с подменой, вы поняли?" "Сэр? - с ухмылкой чеканит каждое слово повеселевший полковник,- признаюсь, именно подобного рода накладки гнетут меня сверх всяческой меры и порождают внутри чувство неуверенности своим сумбуром, который они вносят в установленный традицией миропорядок и ритуал. И хотя всякий раз все сходит благопристойно, но будь у меня лишняя сотня - не задумываясь, отдал бы всю до последнего пенни, лишь бы их не было вовсе". «Всего не предусмотришь, Лакки,- задумчиво отвечает кочегар, рассеяно гладя по шерстке кошку, пристроившуюся ему на колени,- даже в нашем случае судьба совершенно непредсказуема, а иначе, какой же смысл жить?" Кошка удовлетворенно мурлычет, подставляя под палец белую шейку. "Итак, Лакки…"
Палуба зашевелилась, пришла в движение. Транспаранты, портреты кочегара всевозможных размеров и лет, флаги и даже несколько воздушных шариков, найденных в ящике за печкой в камбузе. Речь кочегара была коротка, лаконична и, как полагается, в пол-силы бессмыслицей. Отныне власть переходила к прежним "зайцам", отныне и присно до следующего солнцеворота. "Я заканчиваю, братья,- воззвал под конец кочегар,- бросим же жребий, постараемся навести справки у Судьбы или разузнать, как иначе - за кого нас постигают они беды? Палуба взрывается дружным ревом. Толпа требует пива. Неподобающе громко, что наводит на мысль о скрытых в углах репродукторах. «Пива народу,- по-отечески улыбаясь,- приказывает кочегар,- вы слышите, боцман?"
По-прежнему стоя в воде по горло, Ш. до изнеможения души с тоской вспоминает женщин, перебирая их в уме поштучно. Женщин, которых знал и не знал, включая и тех, что снились ему по ночам, и с которыми так и не довелось повстречаться наяву. Крики с палубы доносилась и до него - похоже, "зайцы" торжествовали победу. Потом - долгий, нескончаемый гудок. Что-то холодное проскользнуло, вихляя, промеж ног, наверное, рыбина какая. Ш. чихнул. На берегу бесился какой-то пес и пару раз донеслись невнятно оброненные обрывки фраз - похоже, что-то кричала женщина. Тени заметно удлинились, вытягиваясь к востоку. Патефон на палубе заиграл разухабистый марш, похоже, «Herrliche Berge», начинался отлив. Терпеть, терпеть - единственное, что он может себе пока позволить. Терпеть, лишь бы почувствовать через пару часов твердую сушу под ногами вместе скользкого илистого дна или «галстука» на шее – ситуация незавидная, что и говорить! Вот, если б можно было выкупить время,- размечтался Ш.,- скажем, по пенни за секунду – не сомневался бы и минуты. Даже по два пенни. Вода спустилась уже по грудь и, чтобы не высовываться сверх меры, Ш. пришлось согнуться в коленях. Итак, вернемся к женщинам,- Ш. зевнул,- первая. Елена Спартанская...
Заперевшись в каюте, лейтенант истерично онанирует перед последней фотографией Ванды (остальные аккуратно укатаны в трубочки и заботливо уложены в небольшой кожаный футляр еще с утра). В каюте - духота "и тяжелый, терпкий на спирту запах. Полумрак и горящая свеча придают всей обстановке неуловимое, словно смотришь сторонним зрением, сходство с кочегарной. "Фении,- мрачно думает лейтенант,- последние из фениев, мало нас нынче. Пало гордое племя…" Отчаяние, отчаяние и полная заброшенность и оторванность от всего Света: остров, корабль и бескрайний Океан, внушающий страх постоянным присутствием. Мир, существующий отдельно от всего остального мира, свободный и нищий в своей свободе. Часовая стрелка упрямо застыла около пяти.
Возле набальзамированного трупа суетится новый архивариус. Гладко выбритый до неузнаваемости череп бухгалтера (сбрито все: усы, волосы и даже брови) напоминает кого угодно: писателя, композитора, дворника, соглядатая, военного министра, продавца бакалейной лавки, мумию фараона, полицейского, вышибалу из ночного бара и даже - и поболее всего прочего – Ш.). Мысли архивариуса, однако, далеки от сымпровизированного морга,- "…интересно,- думает он,- в одной только видимой части Галактики вон их сколько - мириады звезд, У нас же - сплошное море и вонючая каша трижды в сутки с гнилыми овощами как в дзэнском монастыре. Даже сортир не запирается на задвижку. Рок. Судьба. И не вернуть обратно прежней привольной жизни ни за какие тысячи,- архивариус вздыхает. Еще одна неудавшаяся биография.
Девица на берегу остановилась, смотрит в небо, запрокинув голову, и волосы ее мечет ветер. На капитанском мостике ни души, не считая пьяного матроса, который, прикрыв голову платком от солнца и держась одной рукой за поручни, испражняется с высоты примерно шестиэтажного дома прямо в море. В левой руке его зажат клочок газеты. Два гудка - длинный, короткий. Вечерняя поверка. Волна, мягко накатываясь на берег, ласкает ее босые ноги. Стоящая по колено в воде, дева напевает слова песни, грустной, как затухающий день. Впечатление. Пронзительный крик чайки.
- А, может? - кочегар мечтательно прикрывает глаза навстречу ветру, путаные обрывки мыслей дремой окутывают его мозги,- и кто узнает? Но нет, стоит лишь раз сойти с объезженной колеи... непредсказуемо, зябко,- он передергивает плечами,- проблемы, проблемы... не проста корабельная жизнь - что невольника на римских галерах - портовые девки, стирающие полосатые подштанники моряков, одна разухабистей другой. Прибрежные девы, хрипло напевающие надсадными голосами грубые псалмы. Точно пестрые чайки над прибрежным песком. Хибарки словно вылеплены из глины или пластилина - толпятся у кромки берега бессонным селением гнезд. Море любит грубость во всем: чертах, голосах, нескромных взглядов, в жестах, насилуя любимчиков запахом морской соли и бранью крикливых чаек ... Потом, уже позднее, - когда это началось? - они подолгу не захаживали в
порты, их знали повсюду и привечали если не с ужасом и пулями, то всенепременно с подозрительной осторожностью – возможно, дошли кой-какие слухи, разумеется, в искаженном виде (а, впрочем, вовсе не обязательно, реакция на действительные события вполне могла быть и того резче). Именно тогда женщина и превратилась вначале в недосягаемый (труднодосягаемый), а затем и вовсе смутный объект желаний... может к лучшему, может...
Он выкарабкался на берег, когда уже вовсю стемнело. В темноте корабль казался мрачным мифологическим чудовищем, Левиафаном, застывшем в позе каменного истукана Кумарби, наводящим всей своей уснувшей мощью на мысли о вечном проклятии и, немного, о Боге. Давно он не вспоминал о Боге, с чего бы вдруг? Знакомая жидовская песня. Господи, причем тут евреи? Ш. не мог понять, отчего этот народец так порой раздражает его, мало ли на свете иного кучерявого люда? А может, своей стадностью, но ведь и это присуще ни одним лишь евреям. Он не был антисемитом, равно как, расистом, сионистом, религиозным фанатом, фанатичным атеистом (иная разновидность фаната), а также коммунистом, республиканцем анархистом, аристократом, феодалом, принцем крови, приспешником, брахманом, отшельником, ни даже шудрой. Он был никем и все же за ним охотились, не оставляя в покое ни на миг. Всюду он был своим, но отщепенцем (евреем наоборот), а потому обреченным чувствовать на собственном затылке приглушенное теплее дыхание молчаливой разгоряченной и угрюмой толпы. Точь-в-точь как дикий пес, рыщущий по здешним барханам. Вот чего лишен он,- вспыхнуло молнией в его мозгу - вернутся домой счастливым. И это они чувствуют, чувствуют всем своим естеством, оттого для него нет и не может быть покоя.
На девушку он натолкнулся по чистой случайности - просто брел себе и спотыкнулся в темноте о нечто мягкое, шевелящееся. Он даже подумал в первый момент о змее, но тут же почувствовал успокаивающий полузабытый запах - змеи так не пахнут - тиной и водорослями и еще чем те специфически женским, этого не спутаешь ни с чем, даже в кромешной темноте - острый и чуть удушающий, как жженый сахар. "Эй,- негромко окрикнули его,- ты с парохода?". «Да,- ответил он просто, чуть смущенно присаживаясь на корточки,- надеюсь, я не зашиб Вас?" "Пустяки,- засмеялась она,- вы первый. Что вы тут шарите в темноте руками?" Он смутился сильнее и ничего толком не поняв, решил все же не переспрашивать. Как-то неудобно, вот так, напрямик сразу с незнакомой девушкой. Девушка, однако, продолжила, не дожидаясь ответа,- я всякий раз выхожу на берег, как приходит корабль, и жду, жду зачастую впустую. Наверное, они уходят другой тропой". "Кто? - он, наконец, пересилил смущение и решился, несмотря на чуть подрагивающий собственный голос, показавшийся ему до неприличия слащавым. "Как кто? - в прохладном воздухе зазвучали мелкой дробью серебряные колокольца ее смеха,- ваши беглецы. Или Вы хотите сказать, что понятия не имеете ни о чем подобном и вообще, Вы первый, что отважились на побег?" Ее глаза засветились в темноте, точно у кошки. Их фосфоресцирующий блеск показался Ш. до удивления знакомым. "Не знаю,- признался он после небольшой паузы,- вообще то говоря..." "Не бойся,- прошептала она влажно, запах водорослей стал резче, возможно от уплотняющейся сырости, к утру явно собирается обильная роса,- с тех пор, как ты соскользнул с якоря, я тебя здесь дожидаюсь, чуть ли не с самого рассвета". "Так, значит, ты видела?- Ш. почувствовал себя растеряно - прямо нашкодивший первоклашка - он специально выбирал время поглуше, когда обычно, отключается в сон даже охрана, выходит, что… « Пойдем отсюда вместе,- его слух резанула глухая тоска и отчаяние, неслышно прошелестевшее в воздухе совсем рядом еле слышным девичьим шепотом, казалось, еще чуть-чуть - и она и в самом деле разревется,- я живу тут неподалеку, мы с отчимом надежно спрячем тебя, вот увидишь, тебе вовсе ни о чем не придется беспокоиться... Что это?" - она задрожала и прижа-лась к нему всем телом, в наступившей тишине было слышно, как сквозь сорочку стучит пойманным в силки хорьком ее запуганное сердце. Мягкое прикосновение женской груди отторгло беззвучный крик откуда-то из глубины его подсознания, и сердце впопыхах сбилось с ритма. Наверху полоснул по черноте неба луч прожектора, выхватив из тьмы серебристый ползущий кверху стяг. Раздается громкая музыка, вариации на "Персидский марш" и побольше барабанов пум-пам-да! Потом донеслось, как по палубе затопала, забегала добрая сотня подкованных башмаков. П. пригнулся. На корабле запели - вначале нестройными голосами, вразнобой под аккомпанемент хриплых команд, перемежаемых ругательствами. Хор постепенно выпрямился и сейчас с полсотни глоток слились в единый мощный вдох-выдох, словно топот в строю. В глазах девицы выступили слезы. "Успокойся,- сказал Ш. почти ласково, неумело гладя ее рукой по влажной щеке,- они поют и это всего лишь похороны, пропоют и разойдутся. Ни к чему твои слезы, возьми-ка платочек и высморкайся". "Похороны? - переспросила она встревожено,- значит, кто-то все же умер?" Страх бил ее наотмашь, пробиваясь сквозь тоненькую эпидерму кожи липкими струйками пота. "Да,- засмеялся он, но получилось это как-то невесело,- это мои похороны. Она отпрянула и перекрестилась,- "как Вы можете шутить подобными вещами? Вы же живой, живой. И это – кощунственно…"
-Ну да,- он снова засмеялся,- так уж получилось, не обессудьте. И все же вышло как- то грубовато, что ли. "Не пугайся,- сказал он, стараясь как можно помягче,- тебе вовсе нет причин бояться, я потом все объясню, сейчас же у меня нет на то времени. Надо бежать. Покажи мне дорогу". "Ты не вернешься,- в голосе ее послышалась затаенная обида, он почувствовал себя вконец измотанным,- не уходи, не уходи, не уходи… Они не помогут, я знаю". "Откуда,- удивился Ш.,- как ты можешь знать и что, собственно говоря, тебе известно?» «Знаю,- ведьмовское упрямство проснулось в ней, вспыхнув с новой силой,- у меня это от бабки. Уходи же: прямо до насыпи, дальше разберешься сам, но ты пожалеешь!» «Ты угрожаешь мне, золотце,- удивленно воскликнул Ш., уж не ослышался ли я?» «Нет,- ее голос устало соскользнул вниз до самой границы слышимости,- никто тебе тут не угрожает, разве что ты сам. Мог бы и остаться. Нет? Тогда храни тебя Бог! А чтобы ты поверил мне окончательно – я то догадываюсь, что за печаль тебя гложет - возьми на дорогу,- она торопливо сунула ему за пазуху какой то теплый еще сверток,- там хлеб и еще кое-что, разное,- зашептала она на ухо, покрывая при этом лицо Ш. горячими поцелуями, словно опасаясь, что Ш. может ей не поверить,- я попробовала-то маленький всего кусочек, самую щепотку, ты уж прости, я с утра еще тут и не смогла сдержаться". "Ничего то ты не знаешь,- сказал он пронзительно грубо, высвобождаясь из объятий,- да отпустишь ты меня, наконец? Не можешь знать, не можешь, слышишь ли ты меня? У меня никогда не было женщины, понятно это тебе? Не нравлюсь я им, так уж я устроен, и оставь меня в покое!» «Так вот, значит, что волнует тебя,- сколько яда таит голос разозленной женщины! - знаю ли я? Уходи же, слышишь, уходи немедля. Не нуждаюсь я в твоих разъяснениях! Жалкий лепет! Уходи, же и помни - никто тебе здесь не поможет. Может, ты вернешься еще, но это будет иное время, посуди сам, на что можешь тогда рассчитывать. Иди!" Последнее слово прозвучало зло, хлестко, не так он себе представлял реакцию, пуская в дело свой последний на такого рода приключения козырь. Ш. побежал в сторону насыпи и язвительный смех, спутанный с собачьим поскуливанием, забивался ему в уши даже сквозь пальцы прижатых вплотную рук". А она ведь знает; и в самом деле знает,- с ужасом осознал он,- точно ведьма, самая настоящая ведьма. Уж не схожу ли я и в самом деле с ума?" Он так и не узнал ни сейчас, ни впоследствии, что за сила сохранила в этот момент его рассудок. Он бежал, увязая в песке по щиколотки, а девушка, точно ужаленная змеей, каталась по земле под суровый нелюдимый шум прибрежных камышей, каталась, зарываясь лицом в песок в снопе света с корабельного
прожектора, явно привлеченного ее же криками, каталась под прицелом застывших немигающих зрачков, принадлежащих псу черной масти - и еще чьего-то корабельного бинокля - кто-то неизвестный наблюдал за ней сверху и при этом вовсе не собирался вмешиваться в какой бы то ни было мере в происходящее. "Год,- шептали ее побелевшие губы в кайме проступившей пены,- целый еще год. Мальчишка!" Собака тревожно завыла на появившуюся неожиданно из-за облаков круглую луну.
Идти по песку оказалось совсем не простым делом. Он засыпался сквозь дырявые матросские башмаки, натирая до крови ноги. К тому же, появившаяся было луна через пару минут скрылась заново. Единственная светлая точка впереди - освещенное окно в лачуге, но путь туда ему заказан в любом случае - будет погоня или нет, не имеет значения. Даже ветер и тот дует в обратном направлении, словно предупреждал: нельзя, нельзя, нельзя! Глупо, но в ощущении запрета таился прямо-таки мистический ужас, нечто невообразимее, неподдающееся рассудку - даже тоненький лучик света казался Ш. словно окутанным со всех сторон мраком, который был переполнен всеми страхами сразу до самых краев, готовых вот - вот прорваться в сумерки мира. Ночь была беременна и беременна чем-то тяжелым до умопомрачения: катастрофой, апокалипсисом, грядущим Армагеддоном, объявлением третьей мировой войны, взрывом на атомной станции, казнью на рассвете. Ему послышался шорох босых ног метрах в пятнадцати в сторонке - так и есть, девица торопится к дому, ему даже почудились тихие всхлипы, но нет - не так явственно. На всякий случай он притаился и замер. Минуты зависли падающими тополиными пушинками, словно вытягиваемые с огромной силой из окружающего пространства бешеными ударами зверька, запертого в клетке с левой стороны груди: ду-рак, ду-рак, Дурак ...Он вдруг вспомнил о Боге и, к собственному удивлению, оказался на коленях, неистово шевелящим обветренными губами - может быть впервые столь искренне за всю свою жизнь - слова беззвучной молитвы. Господи, лихорадочно думал он, еле успевая следить за собственными мыслями,- господи! Снизойди до нищего раба твоего и даруй ему кусочек покоя, ибо изнемогла во мне душа моя, Господи! Он вскочил и пробежал наугад через сотню-другую, пока не наткнулся на дерево. На мгновение луна, выскользнув из плена, осветила полусгнивший скелет, прикованный к стволу ржавой массивной цепью. Ш. попытался, и ему удалось – в нескольких местах цепь проржавела почти насквозь - отделить от нее пару сегментов по три-четыре звена: хоть что-то металлическое заместо оружия. И как он мог забыть про нож, оставленный в библиотеке на раскрытой посередке книге вместе закладки! Всю предшествующую ночь он провел в беспокойном бдении, перелистывая книги одна за другой в поисках того самого места, о котором неоднократно намекал ему лейтенант - поздно. Лишь под утро до него дошло, что чего бы он не нашел, оно так и останется печатным словом и, чтобы претворить его в жизнь, потребуется время, которого уже не было. Тогда только он и решился … впрочем, время для этого оказалось самым подходящим: попробуй он бежать пораньше, его определенно бы заметили, сейчас он четко представлял себе все это воочию. Он вдруг рассмеялся, и у него отлегло от сердца - получается так, что именно занятие книгами в последнюю свою ночь на корабле спасло его от крупных неприятностей, а, может, и самоё жизнь. Впрочем, пора подумать, как жить дальше. В город? А в какую это сторону – поддавшись панике, он полностью спутал маршрут, вернее подобие маршрута, подсказанное девицей. Неплохо бы,- решил он,- укрыться до рассвета в ветвях, не ночевать же ему на земле, из-за того, что у него нет гнезда. А там будет видно, никуда за одну ночь Город от него не денется, ветви же обеспечат более или менее надежное укрытие от врагов и зверей. Чего ждет он от Города? А, впрочем, неважно. Чтобы чего-то ожидать от Города, надо сначала до него добраться, как он и поступит, как только взойдет солнце, а пока что не следует задавать самому себе среди ночи глупые вопросы, от них только взвинчиваешься сильнее, а ему следует быть с утра посвежевшим, день предстоит непростой. Многое может решиться завтра, и ему, очень может быть, потребуются для этого все силы и даже кое-что сверх. Как бы то ни было, а с кораблем он, похоже, распростился теперь уже навсегда, если не попадется, конечно, по какой-нибудь глупости – незаметно, чтобы его побег обеспокоил кого-то на корабле всерьез. Главное - не поддаться соблазну и отправиться к дому, пусть незнакомка и будет тому рада. Да и будет ли? Кто знает, что у нее там на самом деле, хотя поведение ее, да и манеры, вроде не оставляют места сомнениям. Тем не менее, осторожность ему не помешает, да и сердце ему подсказывает, кричит буквально, пусть и безмолвно, о том же, только лишь тело упрямо и безумно жаждет мягкой перины с теплой девкой. Ну, ничего, с еще одной ночи ничего с ним не станется, пусть потерпит, чертова плоть! Что это у него? Хлеб? Он забыл о нем и обрадовался находке как мальчишка, потом задумался, вспомнив в который раз девушку. Как же так, он отобрал его у нее как последний хищник, не надо отпираться, какая разница, что она сама сунула ему за пазуху, наверняка у нее в мыслях было иное, другой расчет. И когда он только успел превратиться в подобие зверя? "Разберусь уже утром,- подумал он, зевая, как только отплывет корабль, а пока на дерево и спать. Он сунул сверток обратно и отошел за кустарник. «Идиот,- рассердился он и сплюнул со злостью,- точно нельзя было помочиться на месте, глупая привычка! "Пес лаял, не переставая, но к Ш. это уже не имело касательства. Душа его неотвратно стремилась ко сну и забвенью, хотя бы на пару часов."3автра все и решится, завтра,- подумал он, пристраиваясь поудобней на ветках,- неплохо бы увидеть ее еще раз, теперь при дневном свете. Почему-то ему вспомнился художник, ему захотелось представить еще раз воочию ту самую картину, где соблазнительно выглядывала женская ляжка, но в этот самый момент его молитва о покое дошла, наконец, до цели, и все треволнения и образы провалились разом в бездонную пропасть.