1.АЛЕКСАНДЕР. НОЧНОЙ ДОЗОР………………………………………… 2
2.ВИЗИТ. УЛЫБКА ДЖОКОНДЫ…………………………………………. 14
3. УЖИН С САСКИЕЙ. СТАРЫЙ ГОРОД……………………………….. 25
4..СНЫ И ГОРОДА .……………………………………………………………… 60
5..ВАЛЬДЕС. ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ЭКЗЕКУЦИИ……………………….. 76
6..ЦЕРЕМОНИЯ ……………………………………………………………………101
7..ПАРОМЩИК…………………………………………………………………….. 135
2
Безусловно, человек он был, этакий кургузый горожанин (беззаботное исчадье Града, по липучему определению хохотушки Хады однажды на танцульках очередному патлатому кавалеру, всего лишь однажды, под хмельком - и пошло, поехало, загудело - ха-ха! исчадье, хо-хо, Александер-то, а, слыхали?) - бородка клинышком, как у отставного аскальда, виски в серебристых ниточках проседи, нос... ну да что и говорить, итак... Одним словом, лет ему этак за сорок (да неужто?- бывший градоначальник пучит мохнатые плошки глаз, вертит натужено шеей - раскрасневшейся, влажной от пота,- уже все сорок? Гляди-ка, недавнож, кажись...), да и сам как человек в свое время незаурядный. Да какое там! Вот Вы тут говорите, а попробуйте рассудить толком, без горячки... Эй, принцесса! (Официантка глупо хихикает, отпихивая потную лапу с упругой задницы,- негодник!). Так вот, значит... Знаменитый подтертый шлафрок неопределенного цвета, пропитанный вонью - смесь запахов потных носков и шалфея (трава такая, для тех, ну у которых шишки в заднице, ну и еще полунормальных всяких в одних богу одному известных надобностях). Читали заметку в "Здоровье среди нас"? Полюбопытствуйте, увлекательное
то еще чтиво! Ну, еще там гигиена и всякое такое - очень уж чист он, наш город, а все потому, как много развелось у нас в последнее время чистоплюев, вы не считаете? На Центральном проспекте что ни шаг, так урна, ногу ставить некуда. Это чтобы плевались почаще, ха-ха! Нет, и в самом деле - урны, урны, урны. Армия урн, выстроенная ровными шеренгами, словно, на утрешний развод или перед парадом. А между ними, урнами, то бишь, снуют снедаемые повседневными заботами чистоплюи в черных котелках. Которые победнее - те в кепи в шашечку с огромными козырьками, надвинутыми по самые брови так, чтобы тень закрывала самый кончик носа. Но исключительно из плотного материала. И еще горожанки в модных по нынешним временам черных обсидиановых бусах с глубоким вырезом декольте под руку и без. Все чистые, надушенные, пахнущие розовым мылом (Фюштик и Ко, Севильский цирюльник, Камей-13). Впрочем, куда меня понесло? Александер, значит... Ах, да, о шалфее. Ну, знаете, в нашем то случае дело как раз не только в гигиене, но, отчасти, и в целях, понятных далеко не каждому (только посвященным, сказал бы сам Александер) - нечто там такое, заумное. Преподобный? Милости прошу, Словарь эзотерических трав и насекомых Бидермайера, издательство "Фюштик и Фюштик" в дерматиновом переплете с географическими картами и цветными рисунками, ШАЛ - ШЛО, а меня - увольте, хотя во всем остальном - Ваш покорный слуга. Ну, значит, Александеру, кургузому нашему горожанину - тому, что бородка клинышком, делающая его похожим на сотрудника 4-го отделения, маскирующегося под малороссийского попика - вряд ли стоит относить сие к недостаткам, скорее всего так, мелочевка, дело вкуса, одним словом. Но вот с носом - это уже посерьезней, даже слишком, я бы сказал, вряд ли тут обойтись без хирургического вмешательства - вы меня понимаете? Впрочем, как и зубы, давно уже истосковавшиеся по опытному дантисту. Значит, запомнили: ШЛЯ - ШЛЮ, это на тот случай, если пожелаете поподробней во всем разобраться... Так, в Александере ж, конечно, в ком же еще, Ваше превосходительство! (полупоклон в сторону). Александер, значит, отец двух прелестных душечек в самом соку, пора уж замуж, той, что постарше, знаете ли, но... Что, что? - полицмейстер ржет лошаком, набивая пузо солеными сушками поверх светлого пенистого пива,- да как же это? Значит, Вы ничего не слыхали? Удивительно, я Вам скажу, и наводит на размышления. Бородка, значит, клинышком. Ну - ну! Ерунда все это, я думаю, клянусь кокардой, несущественный изгиб на заднице судьбы. Кому клинышком, кому - как у византийского морехода на картине в Городской галерее, той, что - забыл название - в огромной бронзовой раме за статуей голого мужика с листочком. А кому и вовсе без бороды, но зато с удачливой жинкой: дурнушка, но в меру, к тому же отменная повариха. Так оно и бывает в жизни. Судьба! Господи, вечно она в противофазе с нашим любителем шалфея. Обыденное у него завсегда маскируется оригинальничанием, оригинальное же - обыденно до скуки, до совершеннейшей вшивости. Да, и вонючка он, этот Ваш Александер, зауряднейший вонючка, от которого за три метра разит мочой. Вы только принюхайтесь! Оттого и душится безбожно шалфеем. Вы нюхали? Excellent! Сплошная потуга на незаурядность. Точно пугало, всерьез возомнившее себя Хозяином кукурузного поля. Оригинальные потуги даны не каждому, знаете ли. Истиноборец! Понимаете, что означает это слово в приложении к нашему другу? Ему бы вместо всей этой дребедени заняться чем-нибудь тихим, укромным. Коллекционируют же другие марки, пуговицы, вырезки из газет. Все лучше, чем корчить из себя до дури друга занюханного непальца из какого-то там Катманду, или антарктического пингвина с искусственным интеллектом. Иезус Мария! Вы сами то бывали в Катманду? Деревня, кишащая тараканами и туземцами. Заезженные американские туристочки на каждом перекрестке со светофором, где только торгуют опиумом... Бр-р-р! Что скалишь пасть, недоношенная псина? Так вот, интересуетесь Александером? Ах, дочки! Ну, так прямо бы и сказали, это ж в корне меняет всё дело. Вы то улавливаете суть? А, впрочем, Вы тоже, видимо, неженатый или вдовец? Ах, так! Ну, ничего, со временем все образуется. А, знаете, что? Давайте-ка сейчас еще по кружке, время вроде как непозднее, а? Воу!
Послушайте! - полицмейстер по привычке властно вскидывает правую руку, требуя к себе внимания,- несете тут всякую чушь. Языком лишь почесать, эх, народец! За кружку пойла косточки готовы перемолоть хоть собственной матери! А я вот что скажу. Вы тут, кажется, интересовались Александером? Так знайте, я его помню, облупленного, аж со студенческих лет. Прикомандировали меня тогда к университету, значит, в порядке прохождения практики. Называлось это как-то по-иному, но по сути своей именно и являлось практикой. Более того, скажу по секрету, за место это боролись похлеще, чем на ликероводочный, попасть в университет после школы считалось особым шиком, словно тебя приторачивали на пару лет к бесшабашному студенческому бузотерству. Да и место само по себе считалось надежным трамплином для дальнейшей карьеры - начальство тянется-то тайком всем своим нутром к образованности, как к чему-то для него недосягаемому, на то оно и начальство. Ну так вот, незаурядной он был в ту пору личностью, шляпу готов свою съесть, если докажет мне кто тут обратное. Впрочем, студенту несложно прослыть за незаурядного, трудности возникают попозже, когда в какой-то момент обнаруживаешь вдруг, как незаурядное внутри тебя сталкивается с окружающей извне обыденностью во стократ более могущественной, чем твоя хилая незаурядность. Ох, как трудно сохранить при этом собственное лицо - знаю по себе! Обыденность незаметно въедается в твой мозг и внутри тебя разгорается нешуточная борьба, из которой редко, когда выходит что-либо путное. Одному из противоборствующих начал рано или поздно приходится освобождать свое место другому, иначе... ну как в той сказке про упрямых козлов на мостике, читали? Так вот, если при этом верх берет незаурядность, то получается либо гений, либо говно, человек глубоко несчастный и ни к чему не приспособленный, одним словом... Что ржете, обезьяны? У вас то ни хрена подобным и не пахло отродясь. Если уж разбираться по- настоящему, так истинное говно вы и есть, всей своей философствующей компанией. Просто чересчур уж вас много, тех, кто с детства ничего окромя навозной кучи и не нюхал. Откуда ж Вам знать про иные запахи? А говорю я все вам оттого, что и сам такой же, разве что лишь на некоторое время меня задело, мимоходом, что ли, нечто возвышенным. Как бы слегка обдуло ветерком сбоку и кануло, только шрам вот остался на всю жизнь, нечто вроде воспоминания о приятном воспоминании... Давайте ж, тем не менее, вернемся к Александеру... Так вот, когда же уступает незаурядность, дело, как правило, не обходится без некоторых душевных мук, покамест обыденность не исторгнет из тебя и само воспоминание о былой незаурядности. У большинства это проходит годам к тридцати, когда человек женится и всю эту дурь c него как ветром сдувает. Но вот если к тридцати этого по каким-либо причинам не происходит, то и начинается самое нелицеприятное для страдальца. Хорошо еще, если при этом успеваешь оказаться либо при деньгах, либо на перспективной должности - это ведь как лейкопластырь для душевной раны... Опять ржут! Ну не кобеля ли, господин профессор? Не обращайте внимания на этих недомерков. Огрызки человечества и есть огрызки! Им бы побрехать о чем, рожденным с пеленок заурядными. Я про то, что жалко человека, а они, любители гнилой рыбы и прокисшего пойла над всем этим еще и потешаются! Впрочем, Бог с ними, то бишь с нашим заурядным. Ну чем, скажите на милость, провинился пред вами этот бедняга, раз уж причуды рока вложили в него с рождения дерьмовую, слабенькую этакую незаурядность, с которой ему теперь приходится носиться по жизни, словно с мешком картошки? Да что ему остается делать, попробуйте взглянуть на все это с пониманием...
"He's like just the nightingale! Нет, вы только вслушайтесь, пьянчуги! - перебивает его Доктор, неодобрительно цокая языком,- цэ-цэ-цэ! Куда Вас заносит, и за каким, позвольте полюбопытствовать, дьяволом?" Официантка робко сморкается, комкая передник. Глаза ее вспухшие, словно от бессонницы. "Опять лупит, - сочувственно произносит кто-то вполголоса за соседним столиком - что ни день, то в слезах, одно слово - цыганское отродье ее этот хахаль".
"Заурядный обыватель Ваш Александер что ни на есть,- продолжает Доктор, не позволяя отвлечь себя на сторону,- вот как ты, ты и Вы, господин Профессор... Скорее всего, мы имеем дело с классическими симптомами словонедержания, что будет, пожалуй, похуже, чем все, что вы тут нам наплели. Нечто подобное случается со многими из нас в раннем детстве. Ах, невинные детки,- Доктор сладострастно жмурит глаза, запрокидывая голову,- Kinder, Kinder, ай лю-лю! Самый, поверьте, что ни на есть, зауряд,
этот Ваш Александер, зауряд из всех заурядов. Кхэ-хэ! И духовности в нем ни на хрен не ночевало. А, впрочем, видел ли кто из вас хоть одного такого вот одухотворенного, то бишь, за всю свою испитую жизнь? Попы, да и только, но они-то как раз и не в счет, ведь духовность вменятся им в обязанность по службе, должен же кто справлять духовную нужду за всех страждущих, иначе,- Доктор произнес один из своих излюбленных терминов по латыни,- Впрочем, с чего-то я прицепился к попам? Божие Богу, а кесарево - врачу, пресловутая формула Гиппократа, слышали, надеюсь? И поскольку он - обыденное быдло, ваш Александер, к тому же страдающее геморроем - замечали, какой охристый оттенок принимает порой его вальяжная физиономия? - и, вдобавок к тому, быдло особенное, страждущее словонедержанием... ему, такому вот индивидууму, весьма непросто, поверьте мне, человеку, умудренному сединой врачебного опыта, спроецировать собственное, мечущееся из крайности в сторону бытие в какую-нибудь из тихих бухточек забвения. Этакая буколическая картинка, знаете ли, коровки на лугу, домик в сосновом бору или трехкомнатная квартирка с ванной и унитазом. Но не слишком ли я заумно выражаюсь, господа? Если что - одерните без смущенья. А все это - пиво, пойло плебеев и пуритан. Бухточка! Правда ли красиво, господа? И сентиментально до уродства. Мысли, они ведь тоже приедаются, если думать постоянно одно и то же. А бездумье как раз и претит всем подобного рода идиотам, как наш Александер. Он же нуждается в думании, как иной бедняга в вине и хлебе, в нечто таком, что как ему кажется (не может не казаться; законы психики едины, что для дурака, что для гения, клиника - место беспристрастное, будь ты хоть трижды генералом или подонком - здесь решающее слово за симптомами и только за ними) является непреложной основой бытия. Ха! Нашему потенциальному клиенту - а Александер таковым и является безо всяких к тому натяжек - необходимо нечто наподобие того, что занятные господа именуют интеллектуальным толчком (по-нашему, обыденному - пинок под зад) - ну, как в том случае с чудаковатым англичанином, которого шмякнуло по башке яблоком. Причем, заметьте, непременно в космических масштабах, приличной бляди в борделе такому уж явно недостаточно. Обратите внимание, господа, подмеченное мною вовсе не означает, что источник подобного толчка или пинка - как кому угодней - непременно должен находиться в сфере заумно-интеллектуального, зачастую достаточно влияния какой-либо серой, далеко не харизматической личности - вспомните примеры из жития римских пап или того же Магомета. Слепо следуя им же самим и выбранному "великому (в его понимании, само собой) интеллектуальному пинку", и воспринимая оное как априорную реальность - ясно ли я выражаюсь? - деклассированный тип, наподобие Александра, выбитый в угоду какому-то малопримечательному событию в личной жизни из наезженно- утрамбованной колеи, таковой мещанин, как никто иной, нуждается, причем в обостренной форме, в самоутверждении - за ценой не постоим! - собственного достоинства и опыта. Причем, совершенно не осознавая, что тем самым противопоставляет себя тому самому принципу, который сам же безоговорочно принял на веру. Люди эти - фанатики и либо сгорают на кострах, либо сжигают других сами,- доктор беспомощно разводит руками, обводя близорукими осоловевшими глазками расплывающиеся в мерцающем красноватом полумраке лица собравшихся, и внезапно срывается на поросячий визг, падая лицом в тарелку с салатом.
Странные дела происходят сегодня с нашим доктором,- ухмыляется полицмейстер (О, ужас! Так и несет за версту полицейским участком, нашпигованным крысами и клопами и, как воскресный пудинг изюмом — шерифы, жетоны, штрафы, пистолеты, бомбы, наручники, растрепанные проститутки, запахи похоти и пороха - короче вся грязная изнанка жизни по ту сторону регистрационного барьера - ухмыляющийся полицмейстер в отставке, жирный как боров, потягивающий с причмокиванием светлое пиво и почитывающий на досуге "Волшебную гору" Манна - ужас, ужас и еще раз ужас),- Впрочем,- бараньи глаза полицмейстера источают добродушие и благожелательность (словно мед и млеко в земле обетованной),- помните его дружка, был такой, Симона, как сейчас помню. Цыган, или еще какой там грек. Слышал, хватило посреди улицы и бела дня намедни; сердечный приступ; такая, знаете ли, улица, где кафе на развилке путей, ведущих к университету, каждый со своей стороны. Бедняга! А вы знаете,- полицмейстер заговорщически переходит на шепот (так джунгли шуршат черной ночью под оранжевым небом Юкатана),- этот самый Симона, как бы выразиться поточнее... Ведь все это чушь собачья, что наплел нам сейчас великий маэстро йода и скальпеля, не принимайте его всерьез, профессор. Наш Александер... славный к слову парень, пусть и не без чудачеств - а кто ныне, извольте спросить, без оных, разве что импотенты да чиновники городского муниципалитета! Так вот, а ведь в каком-то смысле, если хоть наполовину поверить тому, что наплел тут нам сей заслуженный коновал-фельдшер,- кивок в сторону мирно посапывающего доктора,- про пресловутый интеллектуальный толчок - землетрясение прямо, ей-богу! Какой мерой мерит мерин свои толчки, уж не по шкале ли Рихтера, насекомое!.. Так вот что я скажу напоследок, Симона то и есть тот самый толчок для нашего Александера... Проснитесь, Доктор! Нет, как Вам нравится эта упитанная харя в салате? Так значит, Симона и явился тем самым первотолчком, пусть их знакомство и не тянулось долго. Козлы, я про Александера, который вбил в свою голову всякого рода несусветные глупости под влиянием, не помню уж и какого фильма, исповедующего "таборную непредвзятость жизненных отношений и коллизий" - нечто наподобие генералов каких-то там карьеров. И ведь дошел до того, что и на самом деле начал воспринимать присущую одному из самых известных вороватых племен распущенность за элемент фри-лайфа - словом, потрясающая дребедень с романтически-ребячьим привкусом. А что в основе то, господа? Все то же: сексуальная неудовлетворенность - вот Доктор не даст мне соврать, правда, доктор? Природа что увесистый бумеранг – не сумеешь вовремя увернуться - втемяшит по затылку. So well, невзирая на неприкрытое восхищение, доходящее порой до идиосинкразии, подсознательное (помните - Фрейд, Фройд, Фрамм, Фрейм, Амброзо, Эль Пачино - да и многие, многие; Вы сами, профессор, неоднократно сталкивались с этим на практике, а может и читали даже платные лекции) отвращение урожденного горожанина к бездомным скитальцам - нищим, бродягам, цыганам, юродивым оказывается в конечном итоге - это когда припрет по-настоящему - сильнее тяги к противоположному полюсу. Примерно, как с женщиной, когда поднимаешься с нее после получения известного удовлетворения и хочется от всей души вкатить ей затрещину. Как не вворачивайся, сущность во всем одна и та же, просто нужно уметь вовремя подглядеть характерные закономерности, благо замочных скважин в природе хоть отбавляй - все на замке, но не утаишь от любопытствующих глаз - как в том анекдоте про шило. Вы согласны со мной, профессор? Но чего ради ломаем мы тут с вами головы - вечное всегда действенней случайного фактора - достаточно сравнить жену с любовницей, чтобы убедиться в правоте данного суждения. Фу ты, что за бред и ахинея. Пусть случай и обломал кому-то из нас перышки, что это доказывает? Да, ничего! Ведь в природе, как и в грамматике - не обойтись без известного процента исключений. В целом-то правила игры срабатывают, хотя в каждом конкретном случае и возможны свои казусы - тут ничего не поделаешь, законы статистики - те же законы природы. Одним словом, отношения Александера и Симона охладели сразу же, как появилась новая фигура в окружении первого - сосед, живущий парой этажей ниже - все из той же породы околонаучных головастиков. Впрочем, этот-то хоть получил, по слухам, мало-мальски приличное образование и даже хлопал время от времени по фортепьянным клавишам в огромной и холодной гостиной, раздражая покой соседей. Это же фортепьяно каким-то чудом перекочевало впоследствии к Александеру и ныне торчит на его веранде бесполезным ящиком с крышечками, пригодным разве что для растопки камина. Именно эта очередная незаурядность нашего города и посвятила зауряд-Александера (по-нашему - заморочила ему голову) отчасти от прирожденной тяги ко всякого рода вздорам, отчасти - истекая желчью после очередного не в меру обильного возлияния (у нас ведь как - либо не пьют вовсе, либо напиваются до чертиков) в весь этот параиндуистский бред, вдобавок ко всему - в собственном переложении. Нашему же обормоту - он же и в самом деле обормот, кто станет спорить с этим, Вы согласны, профессор? Кстати, ничего, что я Вас так обзываю? Это ведь из-за усов, Вы меня понимаете? Итак, отчего неймется нашему обормоту, то само плывет к нему в руки, да еще и, как говорится, на тарелочке. Александр, отдадим ему должное, поначалу возражал, но какое там! Кишка тонка! Пара-другая идиотских фильмов, десяток книг популистского толка из отечественной к тому же литературы - далеко ли уедешь с подобным багажом, пусть ты и натаскан основательно по всем основным догматам официальной идеологии? Смеетесь, профессор? 0бъясните лучше, как получается, что именно такие люди, как Александер, принимают идеологические догматы за монету чистой пробы, при этом отлично сознавая, с чем они, в сущности, имеют дело? А затем... затем словно плотину прорвало: кришнаиты, садуккеи, Лао Цзы, прозелиты, буддисты, баптисты, преображенцы, секта Голубого Лотоса, универсальный домашний алтарь на все случаи жизни (фирма "Фюштик зу Секс" плюс семь крон за набор самодельных свечей на подставках от общества слепых), дети Сатаны, посты, лечебно-оздоровительные голодовки, литература второй, а то и третьей пробы, отпечатанная на машинках с грамматическими ошибками - одним словом полный подготовительный курс к сумасшедшему дому. Куда со всем этим справиться официальной приевшейся всем идеологии Отцов города, этих засидевшихся на белом свете старикашек, которых и в сортир-то водят под ручку? Увлечение восточным мистицизмом с оккультным душком не могло не оказать существенного влияния на мысли Александера, придав им в известной мере экзотическую окраску - и в наше время находятся простаки, принимающие весь этот хорошо утрамбованный вздор за истину Высшей Мудрости! А тогда - о чем и говорить! Ведь им всеми невдомек, что одна лишь окраска, пусть и позолота, не меняет гипсовой сущности безрукой Венеры, выставленной напоказ в Государственном музее. То есть, я хочу тем самым сказать, что новые увлечения не повлияли серьезно (да и не могли повлиять) на врожденные свойства Александерова характера, ибо весь бредовой Комплекс, свалившийся ему как снег на голову - не что иное, как очередная форма, в которую в данном конкретном случае отлилась его Судьба, ударяющая без устали в тугой барабан жизни. Чему тут дивиться? Чем пустей голова, тем гулче звук от удара.
Голова, говорите, я не ослышался? - вкрадчивый тихий голос из затемненного угла, полный пьяной грусти, слезинка, зависшая на волоске щетины давно небритого лица,- голова... Нет уж, извольте, и мне довелось,- железная ножка стула скрипит по крытому кафелем полу: вжик-взжик,- одним словом, некоторое время у меня были с ним довольно тесные отношения... Чего вы все так смотрите, вы ведь об Александре, том самом, что с Федерального проезда,- голос чуть дрогнул, как и положено пьяному, и потом смелее, смелее, хоть и заплетаясь через слово, но вполне в самом себе уверено,- довольно частые, я бы сказал, отношения - преферанс каждую пятницу: зеленая скатерть, поэзия Апполинера в промежутке между сдачами, репродукции импрессионистов, на которых наш хозяин был попросту помешан... ммммм! Ну, и тому подобное, сами понимаете, как оно бывает. Кстати, вот господин полицмейстер, он не даст соврать, в ту пору и сам был нередким гостем в том доме, совсем еще желторотый курсант Высшей Полицейской школы... не делайте страшные глаза, господин полицмейстер, ни для кого это не было секретом еще до того, как Вы объявились в Университете. Звали же Вас в ту пору... постойте, как же Вас звали? Вспомнил! Журавлик, поскольку дважды в год вас посылали в столицу для очередной стажировки на средства муниципального совета по охране природы. Так вот, говорю, господин полицмейстер не позволит мне соврать - он же всегда стоит горой за правду. Тут все вот говорили что-то насчет незаурядности, к чему все было высказано - я так и не врубился, но сие неважно. Ыцк! - говоривший отрыгнул и сплюнул под скатерть. Разрумянившаяся официантка высочила из-за занавески, смущенно поправляя передник. Прическа у нее сбилась на сторону. У дальнего столика загоготали. "Извините, господа, все это пиво,- кисло поморщился незнакомец. Господин полицмейстер и очухавшийся Доктор удивлено взглянули на подсевшего под момент бражника - помятый костюм, сорочка не первой свежести, видавшая виды шляпа и безупречно отутюженный галстук, совершенно не вяжущийся с общим впечатлением. Подсевший продолжал говорить хоть и тихо, но, тем не менее, достаточно внятно, по крайней мере, сумел-таки привлечь к собственной персоне внимание чуть ли не половины всего зала, даже официантка замерла настороженно, не обращая внимания на очередную волосатую руку, тщетно пытающуюся ущипнуть ее за пленительные формы. Свет словно потускнел на мгновение, возможно, от скопившегося в помещении табачного дыма. "Оно ведь слегка прокисшее, господа? - продолжал тем временем пьянчуга, нисколько не смущаясь, а скорее, чуть ли не гордясь привлеченным к его скромной особе повсеместным вниманием,- ну и ладно, случалось и похуже. Вы знаете, ни хрена я не смыслю во всех этих заумностях - зауряды, незауряды, Фрейды, гризли - эти слова, они ведь пусты по сути, как и наши сны. Помните, господа как у Гамлета - words, words, words! Вспомните господин полицмейстер, как именно Александер втолковывал нам эту и подобные ей байки, стоило кому-нибудь из нас пустить петуха или зайти из-под туза семеркой. Вспомнили? Сам я, сказать по правде, дворник и сколько себя не помню, был им всегда... подметаю подворотни, веселенькое, нечего сказать, занятьице. А что? Просто очень уж я дорожу своей свободой. Люблю ощущать себя никому и ничем не обязанным, а кому сие под силу в наше полоумное время, если не дворнику? Иногда, правда, тянет к чему-то особенному, но ведь во всяком начинании имеются свои издержки, верно ли я мыслю, господа? Человек - мыслящий тростник, говаривал Лейбниц, а по мне - так хватало б на колбасу, да и ладно. Это как в анекдоте про неуловимого ковбоя, все знаете? Ха-ха! Однако мы отвлеклись от Александера, господа. Поначалу все обстояло вроде как у нормальных людей - собирались по пятницам - в субботние дни я подметался за неделю, да и прочим не очень и светило засиживаться допоздна в первый же выходной: сами знаете - преферанс не терпит спешки. У него же в основном и собирались - не в моей же дворницкой. Красное вино - каждый прихватывал с собой бутылочку, ну еще и победители скидывались на закуску и фрукты - но не более половины от выигрыша. Так как-то само собой быстро все сложилось. Никто никого не принуждал, знаете ли. Ну что ещё? 3еленая скатерть, кофе и, главное, без женщин, строгая такая мужская компания. По ходу игры цитировали, кто что вспомнит - Гашека, Петрарку, Бодлера. Реже - Достоевского или Пабло Неруду. Обсуждали футбольные матчи последнего тура, шансы Никсона на предстоящих выборах... До сих пор помню, какое оживление вызвала среди игроков исламская революция Хомейни. Ну и, естественно, перспективы эмиграции в США. Обычная болтовня, одним словом. А какие пускались в ход анекдоты! И вдруг все разом перекосилось и пошло, поехало, точно снежная, лавина с гор - тут наш уважаемый господин полицмейстер совершенно прав, не могу с ним не согласиться. Все началось именно с того самого интеллектуального хлюпика с его индуизмом. Поначалу все ржали, а потом как-то неприметно - четки, образки, молитвы, обращенные к невесть каким богам. Тени Богов и Боги теней! Животворящие субстанции, друиды, монгольские божки Амбал-хана и все на полном серьезе. Тьфу! Естественно, ко всей этой коловерти некоторое время спустя добавился домашний алтарь на все случаи жизни, благовония на палочках с самого якобы Ганга, отдающие запахом хозяйственного мыла. Затем появились не внушающие особого доверия типчики в пестрых - до смешного - рубахах навыпуск и сандалиях на босу ногу. Эти имели обыкновение застревать у него в гостях порой недель до трех, и в таких случаях преферанс временно перемещался ко мне в дворницкую. Удобства, разумеется, не те, но деваться-то некуда - все лучше, чем терпеть в ушах их завывания под бубен! Откуда заявлялись? А шут их знает, равно и куда девались впоследствии. Одеты все бедно, но опрятно и пахнут все одним тем же мылом, даже не хозяйственным. Все это сборище жрало сплошную вегетарианщину, не гнушаясь и червивыми фруктами, если те, конечно, освящались предварительно по ихнему ритуалу. Первыми не вытерпели соседи и начали в отместку писать доносы, но Александер опередил их и в этом, первым заявившись в местное отделение безопасности и предложив тем собственные и бескорыстные услуги - то, что его пару раз наградили памятными золотыми часами, разумеется, не в счет, поскольку один раз подарок совпал с днем рождения, а второй - не помню уж по какому там случаю - кажется, на пасху. Именного нагана, одним словом, не дождался. Да он и сам вроде как не ставил никаких условий, а просто, если верить его словам, предложил, ибо, как он сам мотивировал, никакой он не доносчик, а благородный информатор на благо процветания города и, одновременно с тем, заступник свободных и обездоленных, как, кажется, называлась та секта в переводе с бенгальского (сама секта, разумеется, не догадывалась - ни насчет благородного заступника, ни насчет перевода с бенгальского, как, впрочем, и соседи, путающие их в своих длиннющих доносах с баптистами), ибо как он объяснил в отделении, гости его - люди тихие и добрые и сотрудничество с местными органами через его, Александера, посредничество, ничего иного, кроме как взаимной для обеих сторон пользы в себе и не таит. В конце-концов, вовсе ведь необязательно сажать всех без разбору, точно картошку на зиму глядя. Можно и через раз. Разумеется, если он, Александер, заметит вдруг в их действиях или замыслах крамолу или нечто такое, способное по его разумению нанести вред устоям государственности, то местное отделение незамедлительно будет поставлено в известность о его подозрениях, причем с мельчайшими подробностями, ибо вера - верой, а покрывать кого-либо во вред собственной семьи, ну и государства, конечно, он не намерен и не потерпит оного ни от кого, поскольку все это идет вразрез с его принципами, такой вот принципиальный он господин. Соседи вскорости поутихли, возможно, им деликатно намекнули, где надо, а может, попросту разуверились в испытанном прежде методе. Кстати, как рассказывал нам, смеясь, сам Александер - было это в аккурат, когда вы очередной раз ездили в столицу, господин полицмейстер - наименование секты в свое время переводилось на бенгальский именно с нашего родного языка, ибо секта эта на родине мудрецов риши была основана неким безвестным нашим соотечественником, оказавшимся вдруг в самом центре полуострова Хиндустан где-то на заре века - кажется, еще Ницше, а до него и Христос сетовали насчет тщеты усилий пророка на своей отчизне. Его последователи и фанаты в знак признательности основали после смерти подвижника то ли гробницу, то ли какой иной мавзолей в одной из пещер Бенареса и этот самый мавзолей вроде как видел своими глазами один из друзей нашего Александера (уж не из тех ли, от кого он получил в дар свои золотые часики?). Впрочем, вся эта музыка - а секта, помимо иных чудачеств, отличалась еще и своеобразной меломанией, даже их ежеутренние молитвы творились не иначе как под перезвон доброй дюжины колокольчиков и пары бубнов, отчего, кстати, доведенные до отчаяния соседи и пошли на крайние меры, поскольку увещевания их уже не доходили до сознания Александера, а тем паче, что и говорить о его новых друзьях (да и понятно, предназначивший себя самому Богу не станет утруждать ум мелкими бытовыми разборками). Все это противостояние мировоззрений продолжалось чуть более года, до тех пор, пока Александер, приняв в связи с постом очередную дозу слабительного, умудрился в полуголодном состоянии, торопясь в уборную во дворе, вывихнуть ногу, что приковало его к постели недельки на две, чем и воспользовалась его долготерпеливая
жена, разогнав в одночасье, причем, окончательно, весь накопившийся в их квартире
сброд. Ну а про способности Александера - не спорю, мужик он был толковый и начитанный, как-то на моих глазах разделавшийся с томиком то ли Гегеля, то ли с комментариями Су Ши к канонической китайской книге".
Голос смолк. В наступившей тишине послышалось чье-то глухое чавканье. 3вук доносился из дальнего затемненного угла, куда минутой ранее удалилась смазливая официантка со своим очередным кавалером. "Прекратить,- рявкнул вдруг полицмейстер, - Гегель, Су Ши - что за пьяный бред тут развели? Не отрицаю, был я курсантом. Да я и сам всем вам сознался в этом пятью минутами раньше, ну и что в том такого? В бытность мою им нередко посещал по долгу службы преферансы Александера, но вот Вас то я никак не припомню, хоть про хлюпика в очках Вы подметили верно. А хотя,- он снова повернулся лицом к гостю,- столько лет прошло, немудрено что-то и подзабыть там про какого-то дворника! Все это слова, как говаривал наш Александер, тасуя колоду, слова и только слова. Он ведь пил мало, почти и не пил вовсе, а посему налегал в основном на игру и на цитаты. Тут у вас вполне могло создаться предвзятое мнение о нашем друге - такого наговорили, просто ужас!- он погрозил пальцем в сторону дворника, точнее, того места, где тот минутой раньше потягивал пиво,- будто он и в самом деле был последователем какой-то сомнительной секты на манер ом-мани-падме-хум, как учили нас еще в Академии - готовили то нас на все случаи жизни, причем готовили основательно, мастера своего дела,- добавил он с гордостью,- конечно же, Александеру в определенной мере свойственна была религиозная заостренность мышления, что он, к его чести будь сказано, и не думал скрывать от кого бы то ни было, как тут некоторые,- он запнулся и вдруг погрозил кому-то в темноту указательным пальцем. Никто так и не понял, в чей адрес была направлена неопределенная угроза, но на всякий случай все приутихли. "Убирайтесь отсюда все,- решительно вмешалась официантка, развязывая передник,- заведение закрывается. Торчат тут часами, а у меня муж, дети и больная мать на шее, а добираться не знаю и на чем, бездельники!" Полицмейстер застрекотал снова, словно испугавшись, что не успеет досказать главного. Заскрипели стулья, зашуршали шаги поднимающихся с места клиентов, пивная и в самом деле закрывалась. "Но, господин профессор,- продолжал полицмейстер, натягивая по ходу кепку на лысый череп,- наряду с тем, Александер наперекор прочим отъявленным сектантам нашего города - а их у нас целые кучи, как сект, так и их членов, причем число этих куч неуклонно растет - самых невероятно-невообразимых оттенков от зеленых до голубых - он, Александер то бишь, вовсе не отрицал, а, наоборот, с почтением отзывался о науке, ставя ее по значимости на один уровень с молитвой и, более того, мечтал o золотом времени, когда наука и молитва сольются воедино в неописуемом религиозном экстазе, умыкнув за собой и искусство. Вовсе не случайно, что на пресловутом самодельном алтаре рядом со свечами, распятием Спасителя и образками у него красовались молоток, стамеска и репродукция картины Ван Гога, а на единственной в доме книжной полке Библия соседствовала с Техническим Словарем и Декамероном Боккаччо. Александер полагал,- продолжал полицмейстер,- дай Бог памяти, то ли религию ранней формой науки, то ли науку поздней стадией развития религии, но одно из двух это уж точно. Он просто был убежден в том, что они отлично дополняют друг друга, и часто цитировал в связи с этим Ленина насчет того, что религия
начинается там, где кончается наука, добавляя при этом что-то про неделимый электрон.
При всем этом он почитал труды Маркса, предусмотрительно отделяя личность самого автора от последователей его учения. Тонкого различения был человек! А вот с искусством дело обстояло похуже, но и тут его выручала феноменальная, замечу, интуиция - он скупал с рук самые дешевые Фламарионы и, как-то невзначай, стал обладателем крупнейшей в городе коллекции репродукций самых различных школ, направлений и измов. А его изящная фраза, с помощью которой он единым махом перескочил через проблему, веками мучащую умы человечества! Я чувствую,- признался он мне однажды, оставшись наедине,- что перерос всякое искусство и литературу, во всяком случае, они мне малоинтересны, во всем этом есть какая-то ущербность, словно забиваешь домино костяшками под навесом с пенсионерами. Вот разве что одна мелодия,- и засвистел, не особо фальшивя, нечто, кажется, из генералов песчаных карьеров. Мы прослезились, до того все это показалось нам трогательным. Расслабляет,- признался он спустя минуту, сморкаясь в платок,- уводит мысли в сторону от насущных задач Бытия. Я не понял, но он пояснил, ни к кому, в сущности, не обращаясь,- от Битвы сил Зла и Добра. При этом взгляд его подернулся мутной пленкой и уголки тонких обескровленных губ плаксиво опустились книзу, как у Наполеона в критический момент битвы при Ватерлоо, когда тому принесли известие о том, что Груши безнадежно запаздывает. Впрочем, для живописи, судя по всему, он делал исключение, по крайней мере, свои Фламарионы просматривал достаточно регулярно, в особенности, импрессионистов. Что же до науки..."
Поздно,- зевает Доктор, поправляя берет и вставая с места,- профессор, нам не по пути? Господин полицмейстер, Вас ли мне призывать к порядку? Стыдитесь! Эдельвейс! Дерьмо он, этот Александер,- продолжил он уже на улице. Накрапывал дождь, и Доктор услужливо развернул зонтик. Душное кафе вместе с компанией осталось позади, судя по пьяным выкрикам, доносящимся оттуда: распоясавшаяся компания требовала напоследок шампанского. "Вдумайтесь-ка,- напирал Доктор,- насчет того, каково это водить знакомства со всяким сбродом, одни кришнаиты чего стоят, а именно в этом более всего преуспел Александер. И ведь жил весь этот сброд, будучи в нашем городе, не где-нибудь там, а под его крышей прямо как у себя дома. Чего они только не позволяли себе, Вы бы их видели! А дворник? Что за ахинею развел он насчет жены и поста! Да знаете, что за железный распорядок был установлен Александером в семье и продолжается по сей день? Чисто ислам, разве что без паранджи, да и та была бы, дай ему воли - я имею в виду мнение соседей. Тут наш дружок, как правило, пасовал и посылал на разборки ту самую женушку, которую третировал до невозможности. Не похоже как-то - разумеется, я не ручаюсь за свои слова полностью, опыт и годы, знаете, приучают не верить до конца и самому себе, тем более, если ты - врач, но, повторяю, не больно то верится, чтоб жена его была в состоянии хоть как-то влиять на безумства своего мужа, тем более вышвырнуть всю эту шпану против его воли. Скорее всего, проделано сие было не без его молчаливого согласия, а, может, и по приказу сами догадываетесь от кого, и наш шалунишка всего-навсего в очередной раз укрылся за широкой женской спиной, дабы не выглядеть... не знаю уж и чем, что такое может придти на ум мелкому семейному тирану? Теперь о друзьях нашего фрукта. Вас успели познакомить с Хромым,
нет? Нас ведь было трое, что дружили еще со школьной скамьи - я, Хромой и Александер. Говоря по правде, никакой он не хромой, а безногий - ногу ему перерезало трамваем еще в университетские годы, за что его и прозвали заглаза Хромым. Так вот, этот Хромой снабжал всех нас еще в школе шпаргалками и имел особый талант опустошать в гостях печенье и яблоки целыми вазами, за что его редко когда приглашали в один и тот же дом дважды, а если и случалось в том нужда, то старались не выставлять на стол ничего лишнего. Но с Александером они долгое время неплохо ладили, да еще как! К приходу Хромого знаменитая керамическая ваза специально наполнялась доверху фруктами - случай для Александера уникальный, спросите у соседей, с которыми его отношения складывались диаметрально противоположным образом, за что, собственно говоря, они и подозревали в нем скрытого баптиста и время от времени писали жалобы в жилконтору, но при этом и по достоинству ценили получаемые от такого соседства преимущества, кроме, может, соседки с параллельного пролета прямо за стеной гостиной комнаты. Но та вообще слыла во дворе большой оригиналкой (белой вороной) - ни с кем не общалась, растила двух дочек, одну из которых своевременно спровадила замуж, а вот с другой... Здесь, одним словом, возникли осложнения. Речь, как Вы, наверное, догадываетесь, о Джулии, да, да, той самой Джулии... Что с Вами, профессор? Не следовало так рьяно налегать на пиво, коли стесняетесь, а то ведь у нас тут по-простому – заворачиваешь в удобную подворотню и гжжжик! Ну и через пару минут снова молодцом. Чего пялишься, стерва? Профессор занят, занят он. Уж этих блядей... а может?.., а, профессор? И правильно, на кой ляд нам эти случайные связи! А знаете, у меня возникла идея, не сводить ли Вас в ближайшее время, в субботу, скажем... Нет, нет, не подумайте ничего такого, упаси боже! Просто познакомлю Вас с соседкой Александера - почтенная вдовушка, но еще пока ой-ей-ей! Ну а Джулия Вам не помеха, у той, как говорится, свои проблемы. Ладно, ладно, не смею настаивать, но в субботу, тем не менее, улучите момент, в конце концов, просто приятно проведем время - у них отличное фортепьяно, от Фюштиков, разумеется, но звучание! Камерный такой вечерок, музицирование при свечах с импровизациями, я еще прихвачу свою флейту. Останетесь довольны. Ну как, не убедил? Нет, нет, разумеется, ни к чему не обязывает... ну, конечно же, прихватите (в сторону - а ведь по виду и не скажешь!). Так значит, запомнили - в субботу к семи и со скрипкой. Отличное составиться трио - Шуман, Фрескобальди, мадам фон Штайерманн... Ля ля ля! - доктора совершенно растормошило, и он напоминал теперь собой клоуна в белом халате и тюбетейке. Седые редкие усы его торчали во все стороны как у собирающегося нашкодить кота или приведения из жутко-эротического сна. "Бедняжка Джулия,- шмыгнул он носом чуть погодя и без всякого перехода,- выслушивать такое по своему адресу... такое, да еще через стенку!" "Да в чем же дело,- прикрикнул на него профессор,- мы идем дальше или нет?". Доктор недоуменно вытаращил глаза. А что мы, по Вашему мнению, делаем? - спросил он недовольно, профессор невольно зажмурился,- ну да, он ведь бил ее, лупил, словно перезрелую боксерскую грушу. А какие при этом, в ход шли словечки! Добро хоть Лина, но ведь и Хада, бесстыжая Хада... Чтобы Хада краснела от слов, жуть!" "Какие еще слова,- вскричал, теряя самообладание, профессор,-
какая еще Хада?" Доктор остолбенел,- как какая? Хада ж, Хада с перекрестка Ансельмос.
ее ведь последний импотент... Хада и Лина, подружки Джулии по университету. А покраснела она, когда навещала подругу после удачной операции миомы вместе с Линой. А вот насчет слов... Да я с огромным удовольствием повторю Вам эти слова, если желаете. О, Александер! Путями славы бредет твой челн среди толпы невежд. Вам не мешало б почаще встречаться с проститутками, господин профессор - в доме, состоящем из одного лишь фасада долго жить невозможно. Итак, отчего покраснела Хада..."
14
Вот не надеялся, что придете,- сияет лучезарной улыбкой Доктор, вылезая из халата,- паршивый денек! Не то чтоб много пациентов, но все с каким-то присвистом. Вообще то по субботам здесь такое творится,- обреченно взмахнул рукой,- бедлам, короче. Не зря евреи наложили строгий запрет - не заниматься по субботам никакими делами. Народец, что ни говори, у себя на уме. Вы случаем не голодны?
Дождь кончился. Мостовые сверкали лужами, словно начищенные до блеска башмаки. Прохожие мелкими потоками вливались на Центральный Проспект из боковых улочек, тупиков, проездов. Достопочтенные матроны с дочерями высыпали на открытые балкончики, расцветив собой фасады домов точно праздничными знаменами. Прошумел бродячий оркестр, громыхая медью. Доктор то и дело раскланивался, пожимал руки (ни разу, впрочем, не представив своего спутника, за что профессор был ему только благодарен, и, если б не частые остановки...) чуть ли не с каждым третьим встречным. Он вдруг заметил урны и усмехнулся, вспомнив вечер в пивном баре. Какой-то прохожий, словно подслушав тайком его мысли, вдруг засуетился и, расталкивая прохожих локтями, торопливо засеменил к бордюру. Возле одной из урн он резко притормозил, смачно сплюнул и утер рукавом губы. Зазывно зазвенел трамвай, и доктор подтолкнул его под руку,- наш, не зевайте! Сплюнувший медленно возвращался обратно, на лице его играла безмятежная улыбка довольного вечером горожанина. Толпа, застывшая под дюралевым
навесом всколыхнулась, зашевелилась и вмиг заполнила собой полоску мостовой до стоянки. Доктор вскочил вслед за профессором на подножку в самый последний момент.
Оживление и похлеще царило и внутри вагончика. Какие-то невесть откуда взявшиеся немцы - очередная туристическая группа, возвращающаяся с побережья - в клетчатых шортах и сиреневых рубахах, раскачиваясь и вопя песни, потрясали пивными банками. Местные тупо уставились под ноги, делая вид, что происходящее безобразие вовсе их не касается. В задних рядах кто-то, тем не менее, зашикал. Немцы переглянулись, и через минуту хор грохнул с новой яростной силой, усиленный гудками, звонками и клаксонами проезжающих мимо автомашин. Сволочи,- озлобленно зашептал стоявший рядом с профессором старик,- у себя такого, небось, не позволят, одно слово - швабы! Доктор что-то увлеченно кричал прямо в ухо прелестной брюнетке, осторожно подбираясь рукой к ее заднице. Щечки девицы покрылись густым румянцем. Какого черта лысого,- подумал, профессор, но Доктор бесцеремонно перебил его мысли. Доехали,- буркнул он и, неуклюже отпихнув девицу, стал проталкиваться к выходу. Немцы загоготали, точно перебегающие проселочную дорогу гуси. Брюнетка беспомощно озиралась по сторонам - в спешке доктор вместе с косынкой смахнул с ее лица и очки - и теперь она растеряно шарила широко растопыренными руками во все стороны, словно очки каким-то чудом могли зависнуть в воздухе. Без очков ее заостренный носик придавал лицу заметное сходство с крысиной мордочкой. Кто-то, шутя, предложил ей руку.
Они второпях прошмыгнули затемненным переулком ("зги не видать, если б не молодой месяц") и свернули в глухой тупик. Прохожих заметно поубавилось, да и попадались они какие-то взъерошенные, озабочено торопящиеся по своим мелким вечерним заботам, куда и спешить то было незачем - точно субботний вечер давил на них всей свинцовой тяжестью незанятого времени, от которого некуда было податься. Несколько раз профессору пришлось осторожно перешагивать через очередного пьяного, валящегося прямо на корявом асфальте, невзирая на лужи. Машин не попадалось вовсе, да и дома тут торчали мрачные, с задернутыми шторами в окнах, за которыми с трудом угадывалось наличие электрического освещения - видно, ложились тут рано. Рабочее предместье, подсказал доктор, ну, да и ладно.
Профессора передернуло - он вдруг вспомнил эту подворотню. Здесь они облегчались на пару с доктором третьего дня после пивной. Ему почудилась легкая серая тень, проскользнувшая на лице Доктора - словно кто-то выключил на мгновение свет в окошке, мимо которого они только что прошли. Во всяком случае, профессору стало как- то не по себе. Доктор прошипел что-то - профессор не расслышал - и нагнулся. Профессор чисто машинально повторил его движение и вовремя: низенькая арочка, о перегородку которой он едва не зашиб лоб из-за полнейшего мрака, благоухала арматами сырости, мочи, винных паров и полусгнивших объедков. Судя по всему, именно сюда жильцы вываливали мусор, отсюда же его через сутки подбирала машина саночистки, явно не
рассчитанная на столь низкие проезды. С соседнего дворика, отгороженного чугунной изгородью, слышались оживленные полупьяные голоса. Здесь же девочка подросток, угрюмо поджав губки, молча резвилась в классики на расчерченном разноцветными мелками асфальте, да еще под покосившимся "грибком" мирно храпел пьяный жилец. Девочка тупо окинула взглядом пришедших и отвернулась. Тощая фигурка ее, увенчанная несуразно огромным бантом, походила чем-то на гриб, под которым храпел пьяный. Под навесом кто-то предупреждающе закашлялся. Профессор моментально обернулся. Перебродившая старуха в платке с синими васильками незряче уставилась куда-то за их
спины, обнажив беззубые десны. Не останавливайтесь,- зло прошипел доктор и вежливо откланялся.
(И о соглашателях. Доктор по моим наблюдениям - типичный соглашатель. Стоит видеть со стороны, как вежливо, с налетом подобострастия расшаркивается он чуть ли не перед каждым знакомым встречным, какая улыбка расцветает на его одутловатом лице при очередном пожимании чьей-то руки - гамма верноподданнических чувств и доброжелательства одновременно - чудо-доктор, да и только! Видеть в каждом попавшемся навстречу прохожем потенциального пациента и подсознательно подыгрывать ему на всякий случай - можно ли представить себе соглашательство в более вопиющей форме применительно к эскулапу? Как тут не вспомнить о зловещей клятве Гиппократа?..)
Лампочки в подъезде вывернуты чуть ли не на всех этажах. Запах гнили и отбросов явственно ощущается и здесь, хоть и послабей, чем в подворотне - нет мусоропровода, снова шепчет доктор. Дом старый, еще довоенной, кирпичной кладки, с тех пор, судя по скрипу ступенек под ногами, лестница так и осталась деревянной, впрочем, сам скрип в полумраке, несмотря на удручающую громкость (словно у тебя под ухом царапнули железкой о камень), не внушал тревоги за прочность самой лестницы. На третьем этаже из-под обшарпанной двери пробивалась узенькая полоска тусклого света. Когда они ступили на площадку, дверь слегка приоткрылась, и в проеме показалась хихикающая смазливая рожица в бигуди. "Гости, гости,- завизжала девица, хлопая в ладоши,- Доктор привел гостя!" "Нишкни ты,- зло прикрикнул разъяренный Доктор, и головка тут же исчезла, чтоб через мгновение вернуться - уже молча - обратно, когда они уже успели подняться наверх на целых полпролета...
(А, что, в сущности, с ним происходит, отчего он чувствует себя не в своей тарелке, словно как в студенческие годы, когда он, молодой студент, дрожа от волнения, никак не мог решиться зайти на первый в своей жизни зачет - прямо как мальчишка перед первым любовным свиданием! Его всего то, что пригласили к одной из старых приятельниц Доктора, возможно и хорошей пациентки в прошлом, причем приглашали настоятельно, чтобы не сказать настырно, пусть ему в последний момент и показалось, что Доктор вроде как бы не рассчитывал, что в конечном итоге ему придется выполнять обещанное... Тем более что ничего крамольного или чего-то в этом роде не намечается - тому порукой инструмент в руке, да и доктор не забыл в последний момент про футляр с флейтой. А, может, просто, сама мысль о том, что в подобном закутке возможен камерный вечер с дамами (или дамой? ведь Доктор ничем не обмолвился насчет дочки хозяйки, как ее, Джулия, кажется?), вечер в уютной гостиной с ладно подобранными обоями под анютины глазки с чаем, печеньем, музыкой и неторопливой светской беседой за партией в подкидного (иначе к чему вся эта музыка?), и что всю эту уютную атмосферу отделяет от окружающего ее со всех сторон свинарника тонкая стенка, кажется ему фальшивой до самых глубинных корней, а само предприятие, в которое вовлек его Доктор - нечто непонятное, с двойным дном, и под прикрытием деланной интеллигентности в ней на самом деле сокрыты чудовищные подводные течения, интриги доктора, для которых он, ни о чем не подозревающий новичок, ни что иное, как удобная ширма? Ноющее с раннего утра сердце - дурной предвестник. Впрочем, сердцу его не привыкать к ошибкам. Однако, как бы там ни было, надо признать, что вечер, судя по всему, подпорчен порядком, пусть и из-за его несносной мнительности, поскольку так происходит с ним перед каждым подобным вечером - знакомый симптом. Так оно было, есть и будет и конкретная позиция, занятая доктором не имеет ко всему этому ровным счетом никакого отношения...)
Доктор позвонил - два коротких и длинный. Долгое время никто не откликался, и профессор, было, засомневался - а ждут ли их вообще, или все это - одна из безумных импровизаций местного недоучки - как послышались шаркающие по полу шажки - хозяйка, похоже, что не ожидала посещений - звук недвусмысленно указывал на шлепанцы, хотя кто их знает, провинциалов... Впрочем, подумал он, в манерах Доктора бесцеремонно навязаться в гости, да и заявиться, притом невпопад. Врачи в любой стране - народ бесцеремонный, тем более по отношению к своим бывшим пациентам, так или иначе, думать об этом следовало раньше - заявиться без особого приглашения в незнакомый дом вот так, без подарка, с пустыми руками, не догадавшись прихватить по пути мало-мальски приличный букет. Профессор беспокойно заерзал. Дверь, наконец, отворилась, но не полностью - с той стороны даже не разомкнули цепочки. Заспанная блондинка в коротком халатике и отдаленно не напоминала собой хозяйку, по крайней мере, так, как ее описывал Доктор, да и другие, кто - он уже не помнил. Ну, о ее дочери не могло быть и речи. Смерив их хмурым оценивающим взглядом, блондинка лениво зевнула, затем вопрошающе поведя бровью, уставилась на Доктора. "Здравствуй, Хада,- спокойно поздоровался Доктор, незаметно подмигнув профессору,- давненько не навещаешь, может, пустишь погреться?" В голосе его профессору почудилась неявная угроза. Блондинка вздрогнула, точно ее ударило током, но цепочки не разомкнула. "Не узнаешь,- зло прошипел Доктор,- ну а сама то что тут делаешь, где хозяйка?" "Мадам с дочерью махнули на курорт к морю,- нехотя выдавила из себя блондинка,- а меня вот попросили присмотреть за квартиркой. Я помню, помню,- скороговоркой добавила она под конец, словно отводя от себя подозрения (в чем? О, тайна тайн). Профессор по-прежнему переминался с ноги на ногу, ремешок от футляра врезался в кисть руки и от ужасающей духоты на лице проступили крупные капли пота. Он почувствовал себя круглым идиотом и густо покраснел, как нашкодивший школьник.
(И снова - какое знакомое лицо! Круглое, хранящее следы недавних веснушек, воспаленные глаза, уродливо полуприкрытые редкими неровными ресницам. На щеках размывы, похоже, туши. Женщина лежала, и заспанный вид ее навевал ощущение странного и незнакомого мира, погруженного в тоскливую дремоту времени под тусклым освещением красной ночной лампочки - примерно такой, как сигнальные огни на заросшем бурьяном взлетной полосе третьесортного аэродрома. Так и слышишь кудахтанье стареющей наседки...)
Неважно,- Доктор зябко передернул плечами,- что тебе до него? Достаточно и того, что он мой давнишний приятель. Профессор подумал вдруг, что за все то время, что странным образом выпало из его сознания, речь шла именно о нем. Пока на него нахлынуло и не выпускало, девица о чем-то выспрашивала у Доктора и, похоже на то, что Доктору это явно не понравилось. А он, как последний болван, нет, как идиот, размазня, юродствующий хлюпик, пропустил мимо ушей, может, самое важное из всего того, что ему довелось пережить за весь этот никудышный денек. Да и не только, пожалуй, этого дня. Зачем он здесь, что он потерял в этой непонятной компании на четвертом этаже обветшалого дома в запутанных закоулках южного города, названия которого он и не припомнит? Как он вообще тут оказался? В этом доме, в этом городе, в этот вечер? Профессор протер очки. Девица как-то странно исподлобья взглянула на него - казалось, вот-вот рассмеется и только страх перед Доктором, имеющим над ней какую-то темную, непонятную власть (явно он осведомлен о каких-то связанных с ней тайных делишках, а, может, и просто...) ... Он не успел додумать. «Профессор,- сказал Доктор, беря его мягко под руку и выдерживая приличествующую случаю паузу - вот как умело сумел он раскусить его, седой и благообразный, словно Саваоф, представший перед Моисеем в пустыне, аж глаза его сверкают, как у непослушного бегемота,- профессор, будьте добры, пройдемте же, наконец, в квартиру". Хада посторонилась, пропуская в прихожую гостей. В темноте профессор неожиданно уперся локтем в нечто пухлое и податливое. Он ощутил девичье тепло, ощутил и вздрогнул от неожиданности. Девица молча отстранилась, но, как ему показалось, с некоторой неохотой, что ли. "Неважно,- пробормотал Доктор, - так, говоришь, они уехали еще на прошлой неделе? Жаль, мы как раз собрались помузицировать вместе с профессором. А где у нас найти еще приличествующую для этого обстановку? И надолго ли?" "Как, Вы не слышали? - искренне удивилась девица,- младшая выскочила-таки на днях замуж. Сразу, так вот, не сыграв и мало-мальски приличествующей свадьбы. Просто скромная вечеринка для узкого круга лиц и знакомых... Кстати, хозяйка справлялась о Вас,- добавила она поспешно, явно пытаясь смягчить пилюлю. "Я был занят,- лаконично отрезал Доктор,- и потом, не помню, чтоб меня приглашали" Лицо его свело гримасой. "А никого и не приглашали специально,- парировала Хада,- и так весь город знал о событии, близкие же заявились сами". "И все за один вечер,- съязвил, не сдержавшись, Доктор и в голосе его проступила обида,- а потом я и в самом деле ничего не слышал, разве ты не знаешь, что за адская у меня работа? Но отчего, скажи на милость, она уехала с маменькой?" "А она и не уезжала с маменькой,- обиделась теперь Хада,- вечно Вы не даете мне досказать, а еще Доктор!" "Ну, не гневайся,- примирительно сказал Доктор,- возьми вот, поешь шоколадку. И продолжай, я слушаю". "Джулия уехала с суженым на следующий день после вечеринки,- слизывая с пальчиков крем, затараторила Хада, а мадам еще с неделю отдувалась с родней за счастье своей дочери. Господи, что творилось тут, надо было видеть - визиты, визиты, если б не я, несчастная замоталась бы вконец. А потом поступила эта телеграмма. Что в ней было - не знаю, но мадам тут же в спешке принялась паковать чемоданы. Вы же знаете, она такая паникерша! И все же я сильно беспокоюсь за них - ведь мадам и словом не обмолвилась о содержании телеграммы. Мне надо ехать,- заявила она мне, побледнев при этом,- думаю теперь уж ненадолго, ты тут побудешь за меня, Хадуся, продукты в холодильнике и вот тебе на прочие расходы, если понадобиться. И уехала". "Так кто же избранник? - нетерпеливо поинтересовался доктор,- надеюсь, из достойного круга?" "Вы должны его знать,- поковыряв в носу, ответила Хада,- помните Финнегана?" "У,- удовлетворенно промычал Доктор,- вот, значит, чем все это закончилось! Похвально, похвально. Если, конечно, узы Гименея не выкинут на сей раз какой-нибудь очередной непредвиденный кунштюк. Чтож, будем надеяться, что все ко времени образуется. Нечто в этом роде я предполагал,- неожиданно для всех сознался он,- но не думал, что все произойдет так поспешно. Впрочем, молодым счастья,- спохватился он под конец. "А Вы тоже знали Финнегана,- спросила с настырным любопытством Хада,- профессор? -и уважительно погладила его по щеке,- да что Вы точно жердь проглотили?" "Хада,- прыснул Доктор,- прикуси язычок. Профессор нездешний. Может, он даже приехал из-за границы". "О,- уважительно воскликнула Хада, и зрачки ее глаз подернулись дымкой, точно у коровы из картинки в учебнике. "Как Вы, наверное, догадались, профессор, вечер
музицирования на сегодня отменяется на неопределенный срок ввиду непредусмотренных обстоятельств, но не уходить же нам восвояси несолоно хлебавши, тем более, что в запасе у нас всегда в наличии альтернативный вариант,- Доктор открывает футляр и достает из него пузатую бутылку коньяка,- не найдется ли у тебя лимона, Хада? Впрочем,- он порылся в карманах и достал из них два затертых лимончика. Девица заметно повеселела. "Сварю всем кофе со сливками,- прощебетала она, растягивая нараспев гласные,- а можно мне позвать еще и Лину? Это мигом". "Разумеется, зови,- обрадовался Доктор,- пусть только принарядится подобающим образом,- он стрельнул глазами в сторону профессора,- перестаньте мять шляпу, профессор, швырните ее да хотя бы под кровать. А ты марш! Одна нога здесь и чтоб мне не позже, чем через десять минут! Ну а мы с профессором покамест помузицируем. У вас-то профессор, я надеюсь, скрипка настоящая?"
"Настоящий Бетховен!" (Господи, до чего нестерпимы эти дуры! Лунный свет обрамляет! ...Улыбка Джоконды...! Что они ощущают в действительности? Улыбка Джоконды! Мерзость, достойная гомосексуалиста. Впрочем, чем-то они виноваты? Своя природа, своя конституция. Хотя, если вдуматься, ненависть или неприязнь, или как назвать это? Слова не всегда правомочны выразить конкретное отношение или чувство. Одним словом, то, что лежит в основе их неприятия львиной долей общества - разве это не та же природа? Природа враждебна и слепа, человек же со своими страстями - что слепой теленок, тыкающий влажным носом во что-то пухлое и теплое. К чему все эти мысли? Доктор все-таки умница, быть циником ему положено по должности. Впрочем, все врачи либо алкоголики, либо меломаны, либо и то и другое одновременно. Доктор, похоже на то - из последних. Oh, Doktor, lieben Doktor! И все- таки бабы в чем-то по-своему правы - есть в сонате нечто слащаво-приторное, пробивающееся сквозь толщу суровой и нежной одновременно души, души гения и несостоявшегося полицмейстера - как все это ощущается в исполнении Мура, потрясающий Бетховен! Слащавое и приторное, как упомянутая улыбка, улыбка на фоне мертвяще-зеленого потустороннего пейзажа... тьфу ты, безжизненное и мертворожденное... мысли человека, что записки графомана... пейзажа, затопленного холодным лимоновым сиянием... Джоконда, Бетховен, Мур, Доктор, Албан Берг. Сатана тут правит бал! А...) "Великолепно, профессор!" "Великолепно? Изумительно! Доктор, у Вас нету сердца, скажите, что будет с моей подругой, Вы же ясновидящий!" (Черт возьми, а что будет с тобой самой, со всеми нами? Эта комната, она как сигнал бедствия... Удручающе грязные обои с полустертым рисунком на стенах. Провинциальный докторишка исполняет на фортепьяно Бетховена как заправский виртуоз Бостонского филармонического. Мир катится в тартары, если каждый сверчок начинает томиться собственным вершком, полагая его недостаточным для жизни. Виртуоз в провинции - да можно ли вообразить себе большую беду для государства и общества? И, все же, дуэт а-lа Доктор, надо признать, доставил мне определенное наслаждение, пусть в игре его и ощущается нечто аномальное... точнее, не в самой игре, как таковой, а в том, что все это имеет место здесь, в захудалой квартирке на обочине Поднебесной) "А теперь - к столу, профессор! Просим, просим!" Смуглянка в кудряшках, та самая хихикающая полупомешанная потаскушка с третьего этажа, смотрит вызывающе, мягко берет под руку, усаживает на диван. "Да спрячьте Вы, наконец, свою скрипку, профессор,- смеется Доктор,- кроме музыки в мире существуют и другие ценности. Возьмем, к примеру, пухлую грудь Вашей соседки, невинную, как улыбка младенца Мадонны". Лина краснеет и прижимается поплотней к профессору, словно ища у него поддержки. Он и в самом деле ощущает под рукой округлую припухлость. Краснота переползает густыми пятнами на кожу профессора и свет меркнет.
И вспыхивает через пару секунд. Хада с Доктором визжат от восторга, пяля в них пальцами. "Таракан, чисто таракан,- хриплый голос Хады неприятно сбивается на фальцет,- усы, вы посмотрите, как топорщатся усы!" Профессор негодующе отталкивает от себя смущенно зардевшуюся брюнетку и поднимается с места, пунцовый от гнева. "Да Бог с Вами,- сильная рука Доктора вдавливает его обратно,- что Вы воспринимаете все на свой счет, неразумный?! Вон он, таракан!" Продолговатое насекомое медленно ползет вдоль стола, перебирая лениво лапками и, качнувшись, застывает возле тарелки с бисквитами, угрожающе нацелившись усиками прямо в профессора.
(Сильно сводит желудок. Доктор действует как слабительное. Даже внешне он напоминает гофрированный резиновый шланг наподобие зонда, который дают заглатывать язвенникам. Шланг или лингам. Эта хохотунья с третьего, похоже, тоже ощущает себя не в своей тарелке в складывающейся скользкой ситуации. Проделки доктора фавна... Мерзавец, как и большинство представителей любой из древних профессий. Костоправы! Лицезрение голого тела - часть их профессии, оттого и цинизм, замешанный на непристойностях. Oh, Doktor, lieben Doktor! Если не сейчас, то через полминуты может оказаться поздно. Как спросить об этом? Доктор!)
Когда он возвращается из уборной, на столе его уже поджидает огромная дымящаяся чашка с растворимым кофе и рядом же, в глиняном кувшинчике в розочках - холодные сливки. Тут же - огромный фужер, наполненный на четверть коричневатой жидкостью с плавающей долькой лимона. Сочувствующие взгляды и никаких вольностей. Возле каждой тарелочки - сложенная треугольником бумажная салфетка все с той же нарисованной розочкой. Доктор сосредоточенно рассматривает сквозь лупу фарфоровую статуэтку, изображающую то ли пузатого забавного гномика, то ли беременную женщину в парандже. Воздух пухнет от аромата зажженных благовоний, судя по обрывку этикетки, валяющейся на полу рядом со шляпой - с берегов самого Ганга. Проигрыватель в углу скрипит джазом, похоже на нечто благопристойное - Сантана, Хенкок? Лина, зевая, прикрывает ладонью глубокий вырез на блузке. "Опусти шторы,- негромко просит Доктор, поднимая свой фужер,- за профессора!"
Влажное бормотание Лины у самого раскрасневшегося от жара уха. Рука медленно сползает вдоль бедра, останавливается, ползет обратно - до коленной чашечки и снова обратно, подчиняясь заданному ударником ритму. Рука, словно живущая отдельной жизнью, независимой от остального тела. Очки сползли с переносицы, утонув в подушке. Wenn Heer Doktor? Сладкое, безнравственное, но сладкое. Запрещенный плод. На стене - репродукция с купальщицами, судя по манере письма - Модильяни, по качеству
- дешевое издание от официозной газетенки, воскресное приложение к ней. Чуть повыше - фотография в рамке - огромные миндалевидные глаза с искринкой, заметной даже на фотобумаге без ретуши. "Джулия,- лепечет Лина, проследив направление его взгляда,- точно такая есть в моем альбоме, хотите, покажу?"
За стенкой - глухие спорящие голоса, дикие взвизги. Слышно, как плачет женщина, и грубый мужской голос выпаливает разнузданную непристойность, словно из... Глухой стук рухнувшего тяжелого предмета, возможно - тела. "Стул,- беспристрастно комментирует Доктор, появляясь в дверном проеме ванной,- басурманин бушует". Девицы испуганно жмутся, хихикают. Нервно. Хада вперяет вдруг в профессора тяжелый тягучий взгляд, и голова его медленно заполняется расплавленным свинцом. "Ай,- взвизгивает Лина, спихивая с себя профессора,- берегитесь, она ведьма! Если что..." Доктор пытается привлечь рыжую обратно к себе. Из ванной - шум бегущей из кранов воды. Потом быстрые быстрые шлепки как при массаже и - пронзительный женский вопль, обрывающийся на самой кульминации. Лина кидается следом. Вдвоем с Доктором они с трудом волокут погрузневшее разом тело к дивану. Какая-то сила пригвождает профессора к креслу. Руки - что обвислые плети. Пламя коньяка разливается жаром, буравя мозг нечленораздельной безумной фразой. "Oh, Doktor, lieben Doktor!" "Мать твою,- тот же грубый голос за стенкой,- и твою, и твою, и твою..."
Славные девушки! - хлопок по спине подкравшегося незаметно Доктора сбрасывает напряжение,- но остерегайтесь рыжей. Лина права, она действительно опасна, когда впадает в транс, а так - можете позволить себе, что душе угодно, она - из понятливых. Лина - та прямая противоположность - кроткая, тихая, но легко может впасть в истерику от неосторожного жеста или случайно обороненного слова. С ней, что с кошкой - нельзя гладить против шерстки. Кстати, замечу - вся в мамашу - дебелая телесами матрона. Та вот - как раз с характером. Бедная девушка! Сумела обрести хоть какую-то независимость от докучливой опеки лишь после замужества". "Она что, замужем? - удивился профессор. "Уже нет,- засмеялся Доктор,- вышла то она замуж отчасти ради того, чтоб увильнуть из-под бдительных очей мамаши, а отчасти - дабы уберечься от принудительного распределения в сельскую школу после университета. Рыжая, к примеру, не убереглась и разве поставишь их теперь рядом? Такого же рода браки, что у нашей красавицы, редко складываются удачно, в нашем же случае все кончилось очень скоро. Оказалось, что у парня дурно пахло изо рта и еще обнаружились как будто кой какие недочеты по мужской линии - не то чтоб импотент, но какие-то осложнения в том же духе - знаете ведь, на что способны тихие старушенции и родственнички, коли потребуется. Все эти тетушки, засидевшиеся в девках и вдовах, двух-, трех, хрен там, сколько -юродных ну и иже... А, ведь женишок то обследовался у меня, вот в чем весь юмор, да, да! Это уже когда его сестра спохватилась и решительно вмешалась в события, подыскав парню пару. Ну и что? У того теперь все чин чинарем, меня даже на свадьбу пригласили, представляете? И знаете, кого я там встретил - ввек не догадаетесь, нашу рыжую! Оказалось, что и она Вальдесу - так того парня звали - родственница в каком-то колене, так что обошлось без сглазу - ведь и то правда, что сказала Вам Лина. Хада и в са-
мом деле ну не ведьма - не то нынче время - но определенная нечисть за ней водится, уж в средние века ее как пить дать свели бы к костру. Эй, Лина!"
(Вёльва, огромная толстая вёльва исландских саг юности. Моя одинокая ладья, ладья вождя племени, режет собою волны северного моря, и огненные стрелы несутся ей вдогон, огненные стрелы соратников, зажженные пламенем пары смоляных как крыло ворона глаз. Днище лодки протекает и под моим неподвижным телом постепенно скапливается соленая лужица. Но затылок мой не ощущает холода, ибо ладья моя - погребальная ладья, полная роз и утыканная по бортам зажженными факелами. Единственное, что я еще чувствую - аромат пышных рыжих волос, отдающий женским потом и духами от Фюштик. И еще взгляд колдовских глаз, выжигающих душу дотла жарче тысячи солнц...)
Белокожая девица в бикини появляется на пороге спальной, предостерегающе прикладывает пальчик к коралловым губкам,- не шумите так, Доктор!" "Иди,- машет он ей рукой,- присмотри за припадочной еще с пяток минут, а там сменю тебя у полога, допью вот коньяк с профессором, никуда он не денется, даю тебе слово..."
Хи-э! - блеет вполголоса доктор,- а ведь Вы и всерьез приглянулись девице, профессор. Может, женим Вас, а? Ну какие тут могут быть шутки! Знаете, кто ейный папаша? Известнейший коллекционер и знаток восточной поэзии - Ли Бо, Басе, Омар Хаям, Ауробиндо Гхош! Кроме Лины у него еще две девки от первого брака, но те давно уж обзавелись семьями, живут раздельно и старик души не чает в Лине. Кстати, одна из старших дочек живет по соседству,- он тычет пальцем в стенку, откуда немногим ранее доносились крики и брань,- мадам Александер, Вы не ошиблись, профессор. Ну и что с того? Что Вы все время на меня смотрите? Ваше здоровье, профессор. Коньяк и девки - досуг любого врача, впрочем... - он устало взмахнул рукой,- кто сам не без греха, пусть первым кинет в меня стакан... Хотя, если совсем начистоту - что это за девки в наше время? Лесбиянки все, сплошь до последней. Впрочем, и мужики. Вот Вы не гей, профессор? Забавное исключение, замечу. Да откуда Вам то знать наверняка? Если пробовали так уже гей, если ж нет - то неизвестно, разве я не прав? Вы мне не верите? Скажите тогда, чем по-вашему, занимаются все это время в спальной наши милые дамы? Вот и я не знаю. Мир состоит не из одних Бетховенов, милейший, иначе никто бы не выжил. Природа слепа и не отличает благопристойного от извращения. Что, к примеру, Вы видите благопристойного в таком естественном процессе, как выделение фекалии? И, тем не менее, это процесс, без которого ничто из живущего не может обойтись. Вы страдали запорами, профессор? Примерно так же обстоит дело и с тем, что благопристойные люди называют извращением. Эти самые благопристойные, скажу я вам, и срут почаще прочих, и смею Вас заверить, испытывают при этом тайное сладострастие, о котором стесняются признаться вслух. Еще коньяку, профессор?"
Он Вам рассказал? - глаза брюнетки перебегают с предмета на предмет, избегая прямого взгляда,- вот скотина! А знаете Вы, что он мастурбирует по утрам? Каждое утро, мерзавец, и объясняет это "постыдной биологической необходимостью"? Да пусть называет как его душе угодно, что от этого меняется? Хотя, сомнительно, чтоб она у него имелась, душа, у этого старого паскудника. Он, небось, и про Христа помянул, там, где швыряются камнями? Да,- глаза ее сверкнули отчаянным вызовом, но кому? - Да, правда, правда, правда! Что Вы так странно смотрите, какого дьявола увязало Вас сюда за этим мерзавцем? Музицировать? Так я Вам и поверила! Неужели не видно, что он за фрукт? От него за версту несет козлиными игрищами и пометом...- она осеклась разом. Доктор стоял на пороге и смотрел на них в оба глаза. Лицо его было бледно, как мел, и торжественно. Последнее более всего напугало профессора - словно его застукали за чем-то срамным и постыдным. Доктор, качаясь, шагнул вперед. На лице его заиграла рассеянная улыбка. Я не...- начал, было, он, и в это время раздался звонок в двери.
Я открою,- нагое рыжее обернутое в мокрую простыню мелькнуло перед ними, выбежав из спальной и натягивая в спешке халат. Простыня упала на пол,- сидите без звука, а доктор пусть пока наведет порядок в ванной. Вот, лови,- она швырнула ему в руки расческу. Лина задвинулась в угол, забилась в тихой истерике. Профессор в растерянности принялся отстегивать ремешок на футляре, руки его почти не слушались. Лина тем временем окончательно пришла в себя, опомнилась. Наклонившись над сконфуженным профессором, она принялась с нездоровым интересом наблюдать за его манипуляциями. И, тем не менее, скрипка вскорости была извлечена из футляра и наступила очередь смычка, когда раскрасневшая, но уже спокойная, Хада величаво, точно павлин или лебедь, появилась на пороге с обернутым вокруг головы полотенцем. "В ванной,- презрительно кивнула она в сторону,- да! Ну и Вы, профессор, хороши, а еще иностранец,- она лукаво погрозила пальчиком и рассмеялась. В правой руке ее была зажата телеграмма,- эй, Доктор! Полный отбой, скончался Финнеган".
Не пишут отчего,- поинтересовался воспрявший духом Доктор, разливая по фужерам из второй бутылки,- впрочем, многословием она никогда не отличалась, до чего же скаредная, упаси Бог, старуха! Ну, раз умер, так умер, ничего не попишешь, помянем, значит, его душу. Выходит, Джулия снова свободна".
(Что я делаю? А вот что - режу ножом апельсин. Хорошо ли это? Почем знать? Причем тут покойник? А при чем тут я сам? Лошадиная таки рожа Доктора сверкает белизной ровного ряда зубов - чистит по утрам порошком, сволочь. Финнеган. Даже не ведаю, кто такой и первый, вот... Все мы тут первые - Доктор, рыжая вёльва, придурковатая вдовушка с пухленьким, как свежая пышка, ротиком. Твое здоровье, Финнеган, ха-ха! Или за здравие? Упокой? Людям присуще пить за нечто бесполезное - никого не обидишь ненароком. Упокой, Господи, его и наши души. Кроме Доктора - у специалиста по абортам не может быть места душе. А может, он и в самом деле мастурбирует? Ну и что? Скверна? Но что такое в конечном итоге скверна? Нехорошо, разумеется, если об этом узнают люди - любой грех становится грехом лишь пройдя через осуждение его другими. Или я не прав? И вроде рассуждаю уже как Доктор. Сором и мерзостью сделал он нас среди человеков. В своих грехах, тайных помыслах и поступках. Умер Финнеган. Господи, вознеси его душу хоть на вершину Джомолунгмы, уж мы то помолимся. Еще один камешек в райской пустыне...)
Хада! - хмурясь, командует Доктор,- марш на кухню и сделай всем еще по бутерброду, не видишь, профессор проголодался? Ешьте, профессор". Профессор робко протестует, поднимаясь из кресла,- пора, поздно уже, а еще..." " Ничего подобного,- доктор негодующе поднимает кухонный нож,- всему свое время - время поспать, и время переспать". "Какая гнусность, - Лина заученно вздрагивает плечиками, платье сползает чуть набок, обнажая несвежее белье. Но целое,- кажется, кто-то умер?" "Да Финнеган же, дуреха,- Хада тычет в лицо телеграмму,- не помнишь, идиотка..." "Ну-ну, мои цыплята,- Доктор бросается разнимать дерущихся, и все трое мигом оказываются на полу,- квохочки мои ненаглядные,- отнимает телеграмму,- видали ли Вы такое, профессор? Седьмой калибр всем в задницу! А ну, утихомирились!"
Нет, решительно пора,- профессор резко вскакивает с места. "А кто с Вами спорит? - спокойствию Доктора позавидует и младенец,- Вы что, забыли, за каким мы тут дьяволом? Готовы ли бутерброды, Хада? Тащи поскорей. Ну, ну, не стоит обижаться профессор, ничего с Вашей скрипкой не станется". Девицы раздвигаются, освобождая место профессору, начинают медленно раздеваться. Жарко в комнате. Рыжая садится за фортепьяно, Лина пробует смычком скрипку. Звук как у Страдивари,- задумчиво роняет Доктор,- Лунную Сонату,- и достает из футляра гобой. Лина вся - возбуждение и воля, Хада - тигриная собранность перед прыжком. До тошноты пахнет женским телом, музыка льется - и это... это - соната! Лина водит смычком, стараясь не задеть за грудь, Хада нежно... касается пальцами клавиш... Доктор... бесподобная соната. Вы мастурбируете по утрам, Доктор? Могу и сейчас, дайте лишь доиграть... слушайте сонату". Bravo! Ах, кажется, звонок... Что это там, опять телеграмма?..
Белые как парус кальсоны Доктора. Чудовищная жара. Профессор осторожно раздвигает шторы - яркое летнее утро слепит ему глаза. Солнечный зайчик ползет по полу, перебирается на лица храпящих девиц и, подпрыгнув мячиком от пинг-понга, застывает на портрете Джулии. Профессор внимательно и с натугой - sic! с похмелья - всматривается в незнакомые (ой ли?) черты. Джулия неподвижно вглядывается в него и ему кажется - возможно, тому виной "зайчик",- что она улыбается ему томной улыбкой Джоконды.
25
-...Доктор,- мужчина неопределенных лет (35 - 50 с одинаковым успехом) в поношенном свитере с протертыми у локтей рукавами задумчиво выпускает изо рта колечки сизого дыма,- ну, ладно. В целом, ты умница... Лина,- добавляет он, спохватившись,- только вот одно: хорош ли профессор в постели?
Вопрос проступает маковыми пятнами по овалу лица. "Ясно,- подытоживает мужчина, выпячивая нижнюю губу и становясь похожим на портрет Муссолини, висящий за его спиной,- извини за бестактность, но когда дело касается, сама знаешь, чего, то какие могут быть обиды и недомолвки? Понимаешь ли ты до конца, что в город проник чужеземец? И неважно, профессор ли он, путешественник, выдающий себя за профессора или, чорт знает, что еще. Что нам известно про него, кроме того, что он представился профессором? Разумеешь? Откуда, к примеру, он разузнал про местонахождение пивной? Обычные туристы никогда не сворачивают с центральных улиц, ведь даже в столице местные власти не ручаются в подобных случаях за их безопасность. А этот, видите ли, мало того, что разгуливает по самым завшивелым закуткам Старого Города, еще и заявляется напоследок в гости, да к тому же ближе к ночи в сопровождении - заметь - ни кого там нибудь, а придурка Доктора. И к кому? На квартиру к самой госпоже Бунц! Хлопот не оберешься с этими путешественниками, столица шлет в их отношении циркуляр за циркуляром, а ты... Говоришь, в гостях Доктор не позволил себе ничего лишнего? Впрочем, он всегда был осторожным, этот спившийся субъект при всем своем беспробудном пьянстве. А Финнеган, значит,- он на секунду умолк, размышляя над чем-то своим, - впрочем, об этом, уверен, знает уже добрая половина города. Старуха дала-таки, значит телеграмму,- добавляет он, укоризненно качая головой,- что, придется теперь дать ход ... впрочем, тебя это не должно коснуться. Теперь по делу. Постарайся сегодня заманить к себе профессора, но так, чтобы про то не унюхала твоя подружка. Скажем, между шестью и десятью вечера. О Хаде на это время мы позаботимся; проблем, я думаю, не будет. К двум часам к тебе заявится сантехник. Ты уж накорми его заодно и спрячь в потайной бункер - одной тебе не совладать еще и с техникой записи. Присылают тут, черт знает что, просто невозможно работать,- закончил он, как бы оправдываясь,- есть вопросы?
Так, детали,- хмыкает Лина, смахивая со лба набрякшую потом прядь,- а что, если он откажется?
Н-да? - неопределенно как-то буркает мужчина. Он оценивающе шарит по девице взглядом,- пожалуй, в чем-то ты и права. Никогда не знаешь, что можно ожидать от этих путешественников! Вот, возьми-ка,- он протягивает ей несколько скомканных банкнот,- разумеется, при любых обстоятельствах ты остаешься основной приманкой в этом деле, только действовать придется осторожней, без излишней суетливости. Постараемся подобрать благовидный предлог, наживку так сказать, как поступал в подобных случаях и наш уважаемый Доктор, исходя, правда, из иных, ежели мы, побуждений. Музыцирование на сегодня, само собой, отпадает - кто ставит дважды на одну и ту же лошадку, к тому же музыкант из тебя никакой. Подкинь-ка ему лучше намек про Джульины фотографии, похоже, что они ранее встречались где-то. Такое вот у меня складывается впечатление. Или, если не сработает, что-то в плане там колдовских способностей твоей закадычной подружки,- смеется. Лина заново рдеет румянцем. Кажется, чужеземец падок на подобного рода забавы,- продолжает мужчина,- фотографии по этому поводу имеются в деле, да ты же сама и пишешь во вчерашнем доносе насчет того, как незамедлительно отреагировал наблюдаемый на припадок рыжухи. На мой взгляд, должно сработать - а как же иначе? Главное - не переусердствуй. Поначалу постарайся поддерживать легкую светскую беседу - не вижу тут ничего смешного. Предупреждаю особо - не выпендривайся и не говори о том, чего не знаешь. Мужчины его типа не терпят и намека на фальшь. Ни в коем случае не приставай к нему с расспросами - пусть выговаривается сам, не мешай ему. А в удобный момент перекинь незаметно разговор на Вальдеса. Ну, пусти там слезу - они на подобное клеются безошибочно. Еще раз запомни - никаких расспросов. Все, что нам надо - пара-другая фотографий, сама знаешь, каких. И еще тембр его голоса - все остальное с наших слов дополнят монтажники. А теперь - лети, пташка, мне еще предстоит подмести подворотню.
х х х
До чего странный тип, этот Доктор! Ведь всерьез же собрался, донельзя как всерьез - вон даже флейту выскоблил до блеска, а чем все окончилось? И при всем том в футляре, помимо флейты, хватило места и на бутылку коньяка. Местный коньяк - гадость потрясающая - до сих пор голова раскалывается словно... Нет, так негоже - каждый вечер с Доктором и до чертиков - хорошо же начинается поездка, нечего добавить! Попросить бы портье, чтобы не тревожили всякий раз. В особенности, если мужской голос в трубке - этак никаких запасов здоровья не хватит. Увольте. Лучше уж прошвырнуться лишний раз впустую по проспекту, или посетить на худой конец, посетить местную оперу. А, может, еще лучше - запереться в номере, уткнувшись рылом в телевизор и потягивать сквозь соломинку пиво, а заодно и сочинить парочку писем, а там гляди и... Впрочем, размечтался. Рискованно, как-никак - кто знает, какие связи у Доктора в гостинице - каждый четвертый на улице побывал у него в пациентах! А еще вдобавок этот неприятный случай с Финнеганом, его-то какого черта лысого приплели ко всей этой дребедени? Адель! Надо же было умудриться утерять с ней всяческую связь за последние годы! Съехала, а куда - никому неинтересно. Зря он не поинтересовался позавчерашним вечером - ведь кто-то из троих наверняка знал бы не ее, так кого-то из общих знакомых - городишко то, считай с гулькин нос, невелик... До чего противно подвывает слепец с бельмами под окнами. Гомёр провинциальный. Сказать бы прислуге, чтоб передали ему доллар, и пусть убирается под иные сени. Ну и денек, Людвиг ван в гробу бы перевернулся и не раз... впрочем, само по себе исполнение было потрясным, ничего в этом роде ему ранее слышать не доводилось, а ведь он немало пропутешествовал на своем веку и к тому же знает толк в музыке! Любопытная это страна, страна его юности (в бытность иностранным студентом по обмену). Кажется, что-то он слыхал тогда краешком уха про выходки Александера. От кого, то бишь? Ах, ну да - как он мог забыть - конечно же, риши Свами фон Раджахарна Ингельберт Метерлинк по урождению - светлые волосы, жесткий ежик и умнопрозрачные очи, какие встретишь только у чистокровного арийца. А что, если попытаться звякнуть прямо вот сейчас вчерашней девице - кажется, она записала свой телефон на отвороте его манжеты химическим карандашем. Точно. Последняя цифра вот стерлась, но не беда - десяток звонков на худой конец, да и только. Не более того. В любом случае других телефонов в этом городе он не знает. А там она сама узнает его по голосу - такой музыкальный слух, прямо дар божий. И, кроме того, он, кажется, вспомнил имя, постой, как там? Л...Л...Линда! Вроде как так. И затем уже заявиться к ней, но уже одному. С тортом подмышкой и бутылкой охлажденного шампанского. Ну, и розы какие впридачу. А предлог? Впрочем, до вечера есть еще время, что-нибудь да подвернется. Скажем, извинения за вчерашнее. Глупо, конечно, но зато с намеком. Итак, решено насчет вечера, а пока - марш в аптеку за презервативами... Раджахарна, урожденный фон, рассказывал ему об этой стране всяческие гадости. Впрочем, его преподобию все это могло и померещиться, ему всегда черт мерещится напоследок, и все его дальнейшие доводы и утверждения проистекают именно из померещившихся фактов, так сказать астральных видений, что ли. Столько похождений за три дня и ни одной стычки с полицией, не говоря уж об ужасах, которые напридумывал этот немец - перевертыш. Уже за одну лишь разбитую витрину в пивной, не говоря об обоссаном тротуаре средь ясного вечера, он заслуживал... Чудесная страна, чудесные люди! Так и скажу этому доморощенному риши при встрече, причем постараюсь, по возможности, публично...
Он достал с полки книгу, раскрыл наугад. «Учитель сказал...» К дьяволу всех учителей, мудрецов, риши (включая риши Ингельберта - тот хоть и немец, но неправ в отношении теперешней страны, пусть на то у него особые счеты, как никак личность, а личностей профессор уважал, просто млел от одного этого слова) - фанатик учитель хуже гремучей змеи, что попалась ему как-то в одной из излучин Миссисипи. А кто из всей этой своры не фанатик - настоящего учителя ведь не заподозришь же в том, что выкаблучивается из-за денег. Денег, ха! Деньга, пожалуй, единственное, что хоть как-то оправдывает человеческие глупости. По определению выходит, что банкир - мудрец (риши) от денег, удивительная мысль. Не забыть бы поделиться с фон Раджахарной при случае. Стоп! Банк, банкир - вот оно, вспомнил! - Финнеган - известное в банковских кругах имя... Финнеган - вот, значит, за кого выскочила замуж Джуля! Джулия - ну, конечно же, Адель, Джулия, Финнеган - магическая связка имен всплывает в памяти. Странные сумеречные дни и вечера на берегу прохладного Северного моря, дрожащие неуверенные тени на ветру, задувающему пламя свечи на веранде мотеля (или пансионата - память работает выборочно, многие детали по истечении времени растворяются в пустоте, другие - всплывают, оживая из небытия, как и многие события, очевидцами которых они были все четверо, как сейчас припоминается - на голом северном островке, куда и катер приходил только по понедельникам в мотеле или пансионате с неопрятной, постоянно заспанной, зевающей прислугой и ассортиментом жирных деревенских блюд, от которых непрерывно исходишь поносом, а сортир - деревянная будка, грубо сколоченная из необтесанных бревен с множеством щелей и отверстий, мелодично продуваемых ветром, собственно говоря, этот жесточайший понос и свел их в странный, но спаянный квартет, дружную четверку, которую можно себе разве лишь представить; кроме них отдыхала группа чопорных и голосистых латино-американцев, но ходили ли те вообще в ватерклозет - так и осталось до конца загадкой; возможно, обходились ночными горшками - народ они щепетильный, все возможно; под конец, разумеется, все надоели друг другу до чертиков, особенно Адели, и без того подозрительно нервозно реагирующей на любой самый незначительный проступок начинающего тогда банкира). Сыны человеческие,- с уверенным апломбом рассуждает фон Раджахарна,- собственными же руками воздвигают грядущий им же на погибель Армагеддон. Странно, что вся та ситуация на островке не разрешилась чьим-либо самоубийством. Похоже, подобный оборот окрылил бы несчастного Метерлинка посильней чего прочего. (Тезис, не подкрепленный фактом, застревает в мозгах его автора постоянно ноющей занозой - и в этом весь Раджахарна - воистину, мудрец, учитель сказал!)
Sо, wеll. Адель. Костлявая, похожая на еврейку особь. Время неподвластно образу. Или обратное? Сначала... Адель. Почему-то вспоминается в первую очередь костлявость и потом уж Финнеган (если тот мужчина из воспоминаний был на самом деле Финнеганом, впрочем, равно как и Джулия Джулией). Как знать - не занят ли он сейчас реконструкцией обрывков собственных воспоминаний задним числом, исходя из... а из чего, собственно говоря? Невнятные ассоциации от трех имен, случайным образом сошедшиеся вместе в его мозгу под влиянием событий последних дней? Прием, достойный мудреца Раджахарны.
И напоследок. Еще одно воспоминание - дни, проведенные на пустынных северных берегах вместе (но не наедине) с Аделью. Ассоциации, базирующиеся на такого рода воспоминаниях, опасны, ибо зачастую оказываются ложными и тому - тьма примеров. Были то и в самом деле Финнеган и Джулия, или какая иная пара - ему, как иностранцу многие из местных в ту пору были на одно лицо (Адель, разумеется, исключение) и фотография, увиденная им случайно на серванте г-жи Бунц далеко еще не подтверждение его догадкам. Тогда, на острове, их встреча с Аделью едва не завершилась любопытным (едва не сказал - бурным) романом. Почему же этого не произошло? В нем ли причина или в самой Адели? Ясно одно - не будь той злополучной пары, скорее всего этим бы все и закончилось, но... И это при том, что ни о влиянии Джулии него, ни о влиянии Финнегана на Адель не могло быть и речи - слишком уж сказывалась разница в возрасте - не то что очень (что допустимо), не то, что впору... одним словом сплошной кавардак, а отсюда и огромный разрыв буквально во всем - мировоззрениях, симпатиях, акцентах, вкусе, и даже в том, кто как себя вел в очереди в сортир. И, тем не менее... Адель уехала вскоре за Финнеганом (Джулия покинула остров и того раньше - кончались каникулы, и маман прислала за ней посыльного). Так все, говоря по правде, и должно было кончиться - даже когда они с Аделью обнаружили, что за ночь с острова смылся и Финнеган (даже не попрощавшись), это не показалось им из ряда вон выходящим. Но вот Адель... Накануне ее внезапного отъезда они провели весь вечер вдвоем (никого, кроме зевающего во весь рот персонала не было - мексиканцы умотали
на пару дней на соседний остров - порыбачить и пострелять уток) на скрипящей под шагами веранде, наблюдая за полоумным паромщиком, играющим на берегу с облезлой псиной. Кропал мелкий дождичек, пропитавший всех и вся промозглой сыростью. Реплика Адели - Джулия рисуется! - вызвало в нем нечто вроде досадливого смущения. Его не насторожило и то, как Адель сразу вслед за этим заговорила вдруг, сбиваясь и краснея, о своей работе, об общем с Джулией начальнике, некоем Хромом - уж не о том ли самом Хромом, о котором ему рассказали намедни в баре? Впрочем, тогда он тоже слушал вполуха. Нечто должно было родиться меж ними, что позволило бы перерасти дружескому теплому отношению во что-то качественно иное. Должно было, но не произошло - видимо, сырой климат гасил всякую искру уже в зародыше, он понял вдруг, что чертовски устал и совершенно не врубается, что несет его собеседница и, что еще хуже, ленится приложить над собой хоть малейшее к тому усилие. Адель разве что не кричала с обиды, но и не находила иных тем беседы, кроме бесконечно нудных рассказов про Хромого и Джулию и это было ужасно. Ему страшно как хотелось спать и, пробурчав нечто невнятное в том плане, мол, отложим беседу наутро, удалился в номер. Принятое решение казалось ему тогда умным, возможно, таковым оно и было, но только наутро Адель повторила поступок Финнегана - уехала, не попрощавшись и не оставив домашнего адреса. Самое интересное - он воспринял ее бегство с веселым недоумением и почувствовал облегчение. Он, оказывается, оказался рад подобному исходу и единственное, о чем где-то сожалел - это то, что за пару недель ни разу не удосужился обменяться с Аделью координатами - так, на всякий случай. Тогда все ему казалось несущественным, так, ерундовым эпизодом на обочине, сожаления нахлынули позднее, уже на материке. Увидеть Адель и... чуть не ляпнул было глупость. Впрочем, и без этого - какая пошлость! Прямо готовое название для развлекательного чтива. И все же есть, наверное, во всем этом некое тщательно замаскированное под банальность здоровое ядро, раз настолько прикипело - просто мысли у него с годами становятся невыразительно вялыми, оттого то и обрастают вульгарными словесами. Недурно было б обходиться вообще без слов, но это уже сильно попахивало бы сновидением - уйма эмоций и чувств, а поди-ка, выскажись! Глупость получается невероятнейшая. Он съехал с острова на следующий день (и был вечер, и было утро) и что же дальше? А дальше вот он сейчас в захудалом провинциальном городишке с жалкой сотней тысяч населения, (обывателей-мещан - не преминул бы добавить фон Раджахарна) в гостинице с давно немытым дощатым полом, хранящем на себе следы раздавленных тараканов, такой же забитой прислугой в засаленных передничках конца прошлого столетия - и это считается здесь в порядке вещей! Сидеть в этакой дыре и не иметь элементарной возможности выяснить координаты единственного интересующего тебя по-серьезному человека. Хотя, не исключено, что если еще раз понастырней только налечь на доктора или - как звали ту девицу, Хада, Линда? Попытка не пытка - кому из известных тиранов прошлого принадлежит сия печальная фраза - Сталину, Гитлеру, Чанкайши? Или Иван Грозный? А почему тирану, а не гуманисту какому - Швейцеру или Ганди, к примеру? Тираны и гуманисты ягоды одного леса, хотя определенную разницу меж ними заметить нетрудно. Оба по существу толкуют об одном и том же, как им кажется, с разных позиций. Просто у
тиранов порой что-то получается, и тогда гуманисты придаются умиленному возмущению (если их до того не перевешать). А считал ли кто людские потери, если вдруг что-то получается у гуманистов? Вспомним хотя бы кошмар с независимостью Индии, дело рук гуманиста Ганди, чьему слову внимали и индусы, и мусульмане. Мыслимо ли хоть нечто подобное в Сталинистской России или гитлеровской Германии при всех ужасах правящего режима? Возьмем теперь пример попроще - Доктора. Куда уж как не наглядный пример древнейшей гуманистической профессии! А что на проверку? Живодер, пропойца, циник. Хайль Доктор! Ха-ха! Да уберут ли, наконец, сего доморощенного Пола Анку из-под окон его номера, ведь полчаса уж, если не более, как послал с прислугой доллар медяками. Раджахарна фон, надо признать, кое в чем прав: аборигенное самоуправление. Только остается, что бежать, очертя голову или закрыть наглухо окна... Как звали ту девушку? Линда, Лина? Лина, похоже, что. Лина, вот кто может его вывести на Хаду. Та, в свою очередь, на мадам Бунц с дочкой, а те уж, если повезет, возможно, и на Адель. Стоп. Не чересчур ли витиеватая получается цепочка? К тому же непонятно, как повлияет на все это смерть Финнегана. Как все нелепо складывается! А, плевать! Убраться отсюда ко всем чертям с первым же самолетом все равно куда - хоть в Луанду и ну их с их проблемами и похоронами! Адель - костлявая еврейка, Лина - пухленькая аппетитная, но шлюшка. Маркиза и проститутка, бедняга Тулуз предпочитал исключительно последних, но можно ли доверять его вкусу, поскольку сам был, если не изменяет память, из маркизов, к тому же, урод и художник... Ох, и разнесло же его после вчерашнего! В голову всякая чушь лезет вперемешку с белоснежными кальсонами Доктора с загаженной полоской по шву - oh, Doktor, lieben Doktor! Вытирайте поаккуратней задницу или подмывайтесь, как принято у мусульман и узбеков. Учитель (фон Раджахарна) сказал!
х х х
Башенка ратуши, задранная иглой шпиля в небо, глазеет минаретоподобным куполом из-за верхушек диких груш и тополей, посаженных вперемешку аккуратными рядами вдоль линии 'тротуара, уходящего перспективой в одну из бесконечностей. Черные фраки здесь, в Старом городе, встречаются нечасто, но зато тут изрядно плюются и выхаркивают прямо на улицах, если судить по состоянию урн, наполненных плавающими в дезинфицирующей жиже окурками. Изнанка чистоты городских улиц. Шаг вниз и вбок, замысловатый пируэт. Из распахнутого настежь окна бренчит навстречу гитара. Вчера - нудила Доктор, сегодня - дворник в поношенном университетском свитере. Что они все ко мне привязались? Прямо мухи на сладкое. С Доктором, по крайней мере, дело обстоит попроще, да и не без взаимной выгоды - замечательный физиолог, а потому - какая-никакая, а помощь при случае - противозачаточные пилюли за полцены, таблетки снотворного в пестрой упаковке, а то и при необходимости - аборт. Дворник же, случись чего, разве что огреет метлой по мягкому месту. И сейчас смеется вот. Чего смеешься, спрашиваю, анекдот какой вспомнил - так поделись. Нет, говорит и продолжает смеяться - нецензурный. Что ж в этом смешного, козлина расфуфырканная? (Вонь от козлищ, вопия, достигает ноздрей Бога, омрачая послеобеденный отдых). Битый час все на ногах. Уж затащил бы хоть в какую подворотню и... Горе сплошное с этими интеллектуалами: метла влево, метла вправо - совсем как по Достоевскому: сплошное му-му. Веселая наука. Присядем, может?
х х х
Навстречу им поднимались: мистер Доктор (в пестрой узбекской тюбетейке), мистер экс-градоначальник (фетровая зеленая шляпа с супругой), мистер ушедший в отставку Полицмейстер (синий картуз из хлопчатобумажной ткани) и еще куча народа. Они шли неторопливым прогулочным шагом, перемигиваясь и перешучиваясь меж собой, а доктор вдобавок еще и жонглировал бамбуковой тросточкой. Сюртук мистера бывшего градоначальника расстегнулся по недосмотру и оттого на его выпирающем дыней брюхе, весело звякая, покачивалась золотая цепочка от карманных часов. Откуда-то снизу от самого русла реки, змеясь, медленно ползли язычки предвечернего тумана. Слишком жаркий день, чересчур заболоченная речка. Все прогуливающиеся, казалось, дружно обратили внимания на рыжую и ее спутника, разве что у Доктора дернулось лишь веко, когда они почти что поравнялись в одну линию. Ее спутник все в том же изношенном свитере с надписью от калифорнийского университета ответил сухим кивком, скорчив при этом жалкое подобие ухмылки. Доктор моментально отвернулся, а мистер экс-полицмейстер сплюнул в подвернувшуюся, кстати, урну и громко прочистил нос. Мистер бывший градоначальник, тот, который грузно шествовал с важнецким видом под руку с не менее грузной своей половиной, дамой лет под шестьдесят с заплетенными на затылке косами - так было не модно еще в пору ее юности, не замедлили отреагировать строгим внушением. Отчаянно трезвоня, мимо прошмыгнул велосипедист, и все они еле успели увернуться. Дворник грязно выругался и погрозил кулаком вслед шалопаю. Гулящие разминулись - доктор с компанией продолжили подъем по направлению к городской опере, и Хада смачно зевнула, даже не обернувшись. На кой ляд поддалась она телефонным уговорам (весьма, кстати, настырным) прохиндея, волочащегося рядом? Вечно все та же история - утомительная прогулка вдоль к кабакам в низовьях и лишь под самый конец - траханье удушливой ночью в постели с драными несвежими простынями и протекающим умывальником под насиженным мухами портретом одного (сейчас уже не разобрать кого именно) из руководителей города и, как придаток, огромных размеров метла, гордо именуемая орудием производства заинвентаризированного под номером инвентаризационный номер 257 - ой. С таким же успехом можно было бы и выйти замуж
за этого кретина, - зло подумалось ей, а что толку то? В тесной, кое как обставленной потрепанной мебелью каморке, одно лишь богатство - штабеля книг, уложенные наспех кучками, грозящими в любой момент обрушиться на драный диван с торчащей пружиной, стол с расшатанной вконец пишущей машинкой и еще кой-какая кухонная утварь в раковине с вечно протекающим краном. Одним словом, удовольствий на грош ломанный. Намекнуть, что ли, на кино - хоть какое то, да развлечение". Зайдем? - предложил ей спутник.
х х х
Лина позвонила сама, уже ближе к трем. Профессор даже струхнул поначалу - до того он оказался рад щебечущему почти по детски голоску. Может ли господин профессор уделить ей сегодня толику своего бесценного времени, спросила она, слегка жеманясь и сбиваясь - словно от чрезмерной стыдливости (а, может, и еще по чему в том
же духе) - через каждое третье слово. Ой, как ей крайне неловко занимать время столь знаменитого человека, к тому же, иностранца, ведь можно подумать о ней все что угодно, она таки понимает, но... Что Вы! - запротестовал польщенный донельзя профессор - надо же, как ладно все складывается! Что до его времени, то оно не столь и драгоценно, как представляет его юная собеседница, не стоит и распространяться на сей счет! Да и к тому ж сегодня у всех воскресенье, и он так рад, так рад! Он даже подумывал, а не прозвонить ли ему самому, ведь ее номер записан у него на манжете, но вот никак не решался, как славно... Так, значит, какое дело к нему у милой дамы? Оказать услугу человеческое существу, в особенности, если речь идет о столь обаятельном существе, это же завсегда всем приятно. В конце концов, исходя хотя бы из традиций рыцарства, имеющих хождение на его родине - культ предков и тому подобное, ну Вы понимаете... все это обязывает! Очень как понимаю! - воскликнула девица, прикрыв рот, чтобы не прыснуть, на ее родине творится тот же кавардак. Профессор вдруг вспомнил ее смуглое загорелое тело, и, поскольку был трезв, засмущался до невозможности - ее маленькие упругие грудки при каждом слове точно колыхались при пред его взором, он чуть ли не визуально ощущал каждый резкий движок смычка прошедшим вечером - о скольком еще предстоит ему порасспрошать свою обольстительную собеседницу - о многом, очень многом, и сколько во всем этом непонятного, интригующего! Он поставил ударение на слове "интригующего" и вдруг с ужасом обнаружил, что произносит вслух всю эту галиматью. К его горлу подкатил теплый комок. Он смачно сплюнул на ковер и выругался. Закрой окно, сказал он в трубку, много шуму, оттого и трудно слушается. Нищий, хоть и с опозданием, но уже порядком как перебрался под соседние окна - доллар возымел-таки свое действие, и неважно, в чей карман. Сколько именно, интересно все же, досталось самому певцу, наверняка самая мелочь - здесь, в гостиницах, обслуга такая жадная до чаевых, бедный народ! Я готов, сказал он, чуть спустя, стараясь как можно естественней казаться бодрым,- и вот о чем хочу я попросить Вас в первую очередь - расскажите про хозяйку своей подруги, ту самую, на квартире которой мы вчера познакомились. О! - обрадовались на другом конце, об этом она может говорить часами, знает ли профессор, что они - соседи. Такая уважаемая на весь квартал матрона и, кроме того, увлекается спиритизмом... Нет, нет, смеясь, перебивает профессор, он имел в виду совсем другое, помоложе... Джулию? - профессору почудилась нотка огорчения в ее голосе - расфуфыренная фифа, куда ей до сеньоры! Вульгарность с нее так и сыпется. Разве? - удивился профессор, ему говорили совсем другое, да и по портрету этого скажешь. Не знаю, обиделась Лина, как там обстоят дела с портретом. Впрочем, если профессору так угодно... Да нет же, поспешил успокоить собеседницу профессор, все это не так уж и к спеху. Фальшь, прозвучавшая в его фразе, отозвалась противным медным привкусом во рту, но девица даже не обратила внимания. Или не хотела заметить? Душа женщины - потемки, известно еще с Дней Творения. Падки на яблоки, как мухи. Интересно, изменилось бы хоть что-то в Истории человеков, вздумай змий угостить даму грушей? Итак, что же? - деловито спросил деловито профессор. На другом конце неожиданно раздалось хихиканье,- решили, да? Она будет ждать, отозвалась Лина и задумалась на секунду,- у керосиновой лавочки еврея Буха. Это - не доезжая остановки до бульвара, понял ли профессор? И пусть подъезжает к пяти, о.к.? Почему же не сейчас? - недоумевая, спросил профессор. Какой же профессор нетерпеливый, кокетливо прожурчало в трубке, этого он явно нахватался доктора, да? Ай-яй! Поймите же, профессор, сегодня же воскресенье! Ну и что с того, ошалел профессор, да хоть четверг, какое это может иметь значение? Значит, может, профессор, произнесли с ударением в трубке,- и притом какое! Когда говорит дама, все имеет значение, а он и не догадывался? Пусть лучше не берет дурного примера с вонючки-доктора, врачи, они что нелюди, правда... Она запнулась и сконфужено умолкла, так и недоговорив. Профессор смутился. Хорошо, чуть поспешнее, чем следовало бы, согласился он, он будет вовремя. Вот и ладушки, с облегчением выдохнула Лина, и вовсе он не похож на своих приятелей. Кого? - удивился Профессор, откуда она их знает? А разве Доктор ему не приятель, недоверчиво переспросила девица, или ей показалось? "Doktor, lieben Doktor! - развеселился профессор, ну какой же он ему друг? 0н даже не знает до сих пор его имени. А кто знает? - спросила девица, веселость профессора перекинулась и на нее, вот и отлично, это в корне меняет все дело. Стоп, заволновался теперь профессор, меняет или не меняет, но они ведь договорились о встрече? А разве она сказала, нет? - удивилась девица, это даже и к лучшему, только старого хрыча не хватало им на свои головы! Она с нетерпеньем будет ждать, повторилась она под конец,- и, быть может, даже к четырем. Пусть профессор только не опаздывает... И короткие гудки в трубке. Пожалуй, стоит побриться,- подумал профессор, ущипнув себя за щеку, поиски Адели могут и подождать, ведь сегодня и в самом деле воскресенье!
х х х
Мистер Доктор и прочие иже прошествовали мимо кафе "Эстакада", заполненным наполовину разрозненными кучками панков и хиппи за столиками с дешевым розоватым винцом под надзором сонного бармена с пушистыми бакенбардами. В кафе дребезжала музыка, стилизованная под старых исполнителей - Хендрикс, Блэк энд Уайт, 3еппелин - дополняемая мерным жужжанием подвешенных к потолку вентиляторов, смахивающих потревоженных мух с излюбленных мест на неумелой копии Данаи (местная достопримечательность). Кафе просто кишело ими, хиппи ловили их прямо голыми руками и, не таясь, давили под столиками ногой. Бармен рассеяно улыбался кому-то в пустоту, его позвали к телефону и хиппи остались один на один с мухами, вентиляторами, вином и музыкой. Мистер бывший полицмейстер брезгливо поморщился и, проходя мимо, пустил неразборчивую реплику. Из кафе скорчили в ответ рожицу. Мистер полицмейстер вскипел, но ввязываться не стал. "Интересно,- задумчиво, промычал Доктор,- так ли ведут они у себя дома? Я слышал, они много читают. Вы этому верите?"
Мистер бывший градоначальник улыбнулся застенчивой улыбкой горожанина-самоучки (после ухода в отставку он от нечего делать увлекся самообразованием и сейчас читал все без разбору, пользуясь общественной библиотекой - по три часа в день и ни минутой меньше; к настоящему моменту он успешно одолел "Словарь Тибетских трав" - 842 страницы не считая переплета, семитомник Жюля Верна, "Жизнеописание Будды Сакьямуни" в переводе с испанского, «Молот Ведьм" некоего Инститориса, кучу бестселлеров о легкомысленной Анжелике и подбирался исподтишка к трехтомнику Ари-
стотеля в переплете из бычьей кожи). "Только вот ходят немытые и нечесаные,- подвел черту Доктор,- и много сквернословят". Господин полицмейстер (бывший) вскипел как чайник и уничижительно обозвал экс- градоначальника "интеллектуальной попрошайкой", да еще и при супруге! Доктор кинулся их разнимать. Хиппи, лениво чередуя винцо с марихуаной, следили за дракой с серьезными отсутствующими лицами. Из-за угла появилось двое полицейских, которые, усевшись на скамеечку метрах в пяти от происходящего, принялись с нескрываемым интересом наблюдать за дракой, пуская сальные замечания в адрес дерущихся и потягивая баночное пиво. Наконец в дело вмешалась супруга господина экс-градоначальника, и бывшему полицмейстеру пришлось в спешном порядке ретироваться с места боя, теряя на ходу пуговицы, под улюлюканье очнувшихся хиппи. Мистер Доктор, кинув наспех реплику вконец растерявшемуся супругу, бросился следом. Полицейские, допив пиво, с явной неохотой тронулись дальше, бесцельно вертя в руках увесистые резиновые дубинки. Грин Девятый и вечный его поводырь и спутник папаша Танги, громко споря насчет международной обстановки, гордо продефилировали мимо рассасывающейся толпы вниз, в сторону Старого Города.
х х х
- Вы с ума сошли,- шипит разъяренно доктор,- могу понять еще, что у Вас с господином градоначальником с известных пор могли остаться промеж себя кой-какие счеты, так вам позарез понадобилось сделать так, чтобы об этом болтали чуть ли не на каждом углу! Экс-полицмейстер стоит, понуря голову, и копошится носком ботинка в рыхлом песке. "Спору нет,- продолжает Доктор, чуть поостыв,- этот всезнайка - старый болван! - действует и мне на нервы - удосужился же идиот на старости лет превратиться в городское посмешище. Но при всем при том, это - его личное дело и превращать такой пустяк в недостойный обоих уличный балаган - браво! Я был о Вас лучшего мнения. Да еще к тому же при его супруге! Чтобы завтра она раскудахтала про драку по всем своим кумушкам. Представляю, какое она сотворит там харакири для вас обоих. И это - когда в городе чужеземец! А Ваше поведение намедни в пивной - эти его расспросы про Александера, задумывались ли Вы, куда он все это клонит? Лично я не нахожу иных мотиваций в его поведении и потому тем более Вам то уж стоит остерегаться подобного рода контактов, если исключить их совершенно невозможно. И это говорю я и кому! Человеку, который совсем еще недавно нес на себе ответственность за городской порядок! Вспомните того подонка в потрепанном свитере, прошедшего совсем недавно мимо нас под ручку с Хадой или Линой - вечно я их путаю! Вспомните, как позавчера он в буквальном смысле выплыл на мгновение из полумрака сумерек и столь же бесшумно нырнул обратно... Вам это ни о чем не говорит? Жаль. Я помню его еще по недавним преферансам у Александера. Вы же, судя по Вашему поведению - нет. Кто он? 0ткуда ему известны знакомые нам обоим подробности сомнительного характера? А теперь припомните свое поведение. Что за ахинею несли Вы на пьяную голову насчет своего престижного распределения? Болтун! И еще числитесь до сих пор в друзьях у Александера! Хорошо, не успели проговориться насчет... Шут гороховый, распустили вожжи, уйдя в отставку. Короче, мой Вам настоятельный совет - следите внимательно за речью и женитесь же Вы, наконец. Не хватит с Вас шататься до сих пор по девочкам? Седина сединой, а бес в ребро? Чем Вам не нравится, к примеру, Адель? Нет, Вам подавай непременно молоденькую! Да какой девке Вы понадобитесь после первого же получаса? Даром обидели уважаемую женщину, смешной Вы человек! Дождетесь, того гляди, еще, что ее уведут у Вас из-под носу, ну, хотя бы все тот же иноземец. Я тут стараюсь, выбиваюсь из последних сил и на тебе! Да чего ради? Возьмите себя в руки и дождитесь возвращения Адели, а я постараюсь устроить все по новой. Ну а до того займитесь чем-нибудь нейтрально-выжидательным, помастурбируйте, почитайте какую книгу - детектив или хотя бы о вкусной и здоровой пище. Не плохо и "В помощь примерному семьянину"- нормальная вещица, хоть я и автор. Вы поняли? Вы меня поняли? Человек, распускающий язык, опасен в первую очередь самому себе, а потому и всему обществу в целом, ибо дурной пример заразителен. И, если Вы не понимаете этого, то кому Вас одернуть, как не мне, Вашему близкому другу? Кстати, навели ли Вы справки о Грине Девятом? Нет, вот на это у Вас не хватило Вашего драгоценного времени! Господин Полицмейстер, очнитесь! В городе иноземный гость, не сегодня-завтра власти могут ввести комендантский час - Вам ни о чем не говорят эти страшные слова?
х х х
Эти вонючие забегаловки, выходящие одной стороной прямо на улицу с потолком вместо неба или натянутого брезента ("потолок" - это часть второго этажа, свисающая над завсегдатаями пупырышками косметического ремонта), бутылка сухого вина, от которой вконец развозит в повисшей духоте, подслащенный кофе и растаявшее наполовину мороженое с неприятным аптечным привкусом в пластмассовой вазочке непонятного оттенка. Хлябко на сердце. Окна Лины, выходящие на улицу в здании напротив кафе освещены приглушенным красным светом. Нежится сейчас в постельке с книжкой - как порой ей завидуешь: чистая постель с ночником, книжка, мягкий звук телевизора вместо алюминиевой ложки в непотребном месиве из мороженого, вина и этой коричневатой бурды. Стол в разводах винных пятен. Сплошной вечер с дворником, разглагольствующим без остановки в позе Рембрандта (смотри "Ужин с Саскией"). Рассеянная улыбка дамы (это я) - видишь ее как бы со стороны в старом зеркале. Сгущающийся вечер. И мухи, мухи, целые полчища мух, слетающихся на тусклое освещение, льющееся с потолка (весь в подтеках, в доме давно не ремонтировалась канализация, а соответствующим службам наплевать, как, впрочем, и всем другим в той или иной мере связанным с внешним видом улиц Старого города, приходящего постепенно в запущенное донельзя состояние; Старый город вымирает и этот процесс настолько естественен, что никакие, даже чрезвычайные меры, которые никто, кстати, и не думает принимать - еще одна характерная черта для вымирающей местности; не в состоянии его приостановить). И при всем том с ним куда приятнее, чем, скажем, с тем же Доктором. Какой ни есть, а свой, свой от пеленок и до гроба, оттого и тянет нас обоих всякий раз на это место, средоточие души Старого города, города, который вымирает, словно допотопное чудовище из Юрского периода (слова преподобного господина Доктора). И, хоть и тоскливо, но тоска эта какая-то привычная, к тому же она, тоска, светится и в его глазах и оттого на душе становится чуточку теплей в этот знойный летний вечер, предрекающий назавтра грозу. Еще кофе? Нет, милый, вот еще полбутылочки вина – пожевать бы чего, коржик какой. Послушно отходит, возвращается с двумя чистыми (относительно чистыми) фужерами. Вce закончилось, вот только разве булочка. Булочка недельной свежести, вгрызаешься в нее зубами, точно компрессорная установка. Не макать же ее прилюдно в фужер! Вино теплое, противное на вкус, отдающее запатентованным средством от тараканов. Глаза у дворника блестят. О, дворник, милый дворник! В окне у Лины гаснет свет. Какая жалость, так хотелось забежать напоследок. Дворник выпрямляется, смотрит на часы - старенькие, со светящимся циферблатом. Куда торопишься, милый? Нет, нет, посидим еще напоследок. Уходит и возвращается обратно с непочатой бутылкой. Сидеть - так хоть недаром, вот попробуй. Только завезли. Блинчики с мясом, еще теплые. Протягивает тарелочку с холмиком грубой соли, присыпанной сверху крупинками красного перца. А зачем еще стакан? Сейчас узнаешь!
х х х
- Глухой и слепец – прелюбопытнейшая парочка,- после третьей рюмки кальвадоса лицо экс-полицмейстера теплеет, сам он становится как бы прежним, липучим на разговор как назойливая муха. Доктор смотрит на него в упор, не мигая - что любопытного в том, как двое калек трогательно льнут друг к другу? К тому же Грин не вполне слепец - кое-что он все-таки различает, какие-то там вихляющие тени, погруженные - он сам слышал от Грина - в белесое молоко тумана и притом слепота его не прогрессирующая и не врожденная, а результат неудачной попойки в юности, когда все упились непонятным денатуратом, в котором была заспиртована маленькая совсем эфа, сущий червячок. Их выжило двое, и один из них - Грин, он про тот случай достоверно - тогда он был начинающим карьеру безусым практикантом на скорой и ассистировал шефу при лечении Грина. Случай тот до сих пор считается в клинике одним из классических, а все остальное, что слышал насчет этого господин экс-полицмейстер - слухи и только слухи ... Но он вообще в первый раз слышит об этом, изумился экс-полицмейстер, да и знает про этого нищего лишь с недавних пор, после того как подал в отставку. А насчет его спутника, Танги, кажется... Ваше здоровье! - Ваше здоровье, тронули – так, о чем они это? Насчет спутника, кажется. Не ожидал от Вас, господин Доктор, это же сам знаменитый Танги! - Как Танги, владелец салона? Именно так, только не владелец, а директор, так как салон – кто-то говорил ему об этом - причислен к разряду то ли городских, то ли государственных объектов, он уже не упомнит, каким конкретно. Впрочем, можно уточнить у господина бывшего градоначальника... На лицо экс-полицмейстера набегает мрачная туча. Не стоит, замечает доктор, он же обещал уладить - так оно и будет. В конце-концов, господин градоначальник при всех его чудачествах, существо предобродушнейшее, проблемы тут разве что с его супругой, но уж он сумеет найти и на нее намордник. Все они, тираны собственных мужей, вот где они - Доктор показал сжатый кулак - он же врач! А у этих женщин столько разнообразных недомоганий, в особенности, у столь властных особ, как жена господина бывшего градоначальника, что нам, мужчинам, не снилась и половина их недугов, вернемся лучше
к Танги. Правда, что он - импотент. Не знаю, что и сказать,- хмурится господин экс-по-лицмейстер, слово есть такое, только выпало из головы, не вспомнить. Хотя нет... кастрат!
Это уж он, экс-полицмейстер, вспомнил наверняка, читал в личном деле... Какое к тому могло иметь отношение их управление, удивляется доктор, ведь все это скорей уж по его части - травмы, болезни... Или с некоторых пор определенные виды травм половой сферы - явление политического характера, как обстоит дело, например, с педерастами? Глупости, обижается полицмейстер, а знает он про травму лишь постольку, поскольку Танги был кастрирован в последнюю войну неприятелем, который принял его по ошибке за еврея. По ошибке, позволил себе усомниться Доктор, такой пунктуальный противник и на тебе - по ошибке! Война, назидательно произносит экс-полицмейстер, знает и не такие ошибки. Возможно, имел место ложный донос или оклеветал кто, в деле об этом не говорится, а потому он воздержится от твердого утверждения, ибо хорошо знает своего собеседника, и то, как тот умеет ловко передергивать в свою сторону. Понимаю, кивает головой Доктор, старина Финнеган, значит? Он этого не говорил, вздыхает господин экс-полицмейстер, еще по одной? Не возражаю, соглашается Доктор, но только если платит не он. И почему бы об этом так прямо не сказать ему, старому другу? Чего он все время боится, все же знают, что старый Финнеган заложил тогда чуть ли не с полгорода, в этом давно уже нет никакой тайны. К тому же прошло столько лет и старый Финнеган давно лежит в сосновом гробу, если только от него что осталось кроме костей. Но есть еще молодой, возражает экс-полицмейстер. Нету и молодого,- сухо вздыхает Доктор, получена телеграмма на днях, похоже, как от инфаркта. Ну, тогда, соглашается экс-полицмейстер, он ничего скрывать не будет, это действительно старый Финнеган, и, более того, власти отлично про то осведомлены - об этом недвусмысленно сказано в самом деле. Он и не сомневался, Доктор смотрит сквозь стакан водки на электрическую лампочку, власть - грязная штука, прозит! - Прозит!
х х х
"Замечательная библиотека,- изумление Профессора просто неподражаемо, таковым оно и смотрится,- а ты живешь здесь одна?" "Практически,- чуть кокетливо Лина,- если не считать отца. Кстати, его библиотека..." "Да, да, я наслышан, глупо улыбается по самые уши Профессор,- извини, я перебил. И что же отец?" "А,- небрежно машет рукой девушка,- после развода они с матерью все поделили поровну, нас ведь еще две сестры. Одна где-то на побережье, друга - в этом же доме, замужем. Муж у неё еще с вывихом, вот отец там сейчас днюет и ночует. То есть, ночует он, конечно же, дома, но днем ему со мной неинтересно. Александер, муж ее сестры - вот его идеал Нового Человека, он всю жизнь этим бредил. Правда,- она, спохватившись, испуганно отводит взгляд в сторону,- сейчас его нет в городе вообще, уехал на какой-то симпозиум по проблемам поэзии Востока. Как себя помню, отец вечно в каких-то непонятных разъездах, оттого их жизнь с матерью пошла наперекосяк. В сущности, бедняжка долгое время терпела из-за меня, и как только я вышла замуж, заявила, что с нее довольно, и ушла, хлопнув дверью. В первый раз за всю совместную жизнь - Доктор, наверное, уже порассказал Вам небылиц? Впрочем, довольно о грустном,- она мягко взяла профессорскую руку двумя своими и уволокла его вглубь комнаты,- тебя, кажется, интересовали фотографии Джулии, чтож, смотри!" Она протягивает ему толстый незапечатанный конверт. Профессор жадно набросился на предложенное, даже не подумав, что такая вот поспешность может и огорчить собеседницу, которая тут же, надув губки, отвернулась к окну. Более половины из фотографий были ню, но ничего особенного, скорее смешные, чем скабрезные. Вот Джулия выходит из ванной в чем мать родила, а на ее бархатистой попке болтается большая английская булавка. Фотография явно любительская, но момент, надо признать, комичный. Вот она же в обнимку с полураздетой Линой и дважды - с Хадой, все остальное - бесконечные вариации поз на темы известных скульптур - Роден, Эрьзя, Вайссмюллер и тому подобная компашка. Фригидная эксгибиционистка,- подумал профессор,- интересно, кто наснимал все это? Впрочем, это могла быть та же Хада или ее отец - да кто угодно, какое это имеет значение?.. А вот - да это же они на северном побережье - он, Джулия, Адель и Финнеган, значит, все это было взаправду! У него вдруг затеплилась надежда. "Скажите,- начал он, робко посмотрев на Лину,- Вы случайно не знаете, кто эта особа?" "Не припомню,- нахмурилась Лина, мельком взглянув на Адель,- ба, профессор, уж не Вы ли это на заднем плане? Вот так сюрприз!"
"Я,- смущенно засмеялся профессор и покраснел, словно его уличили в чем-то непристойном.
"Не понимаю Вас, профессор,- развеселилась Лина,- и как можете быть Вы дружны с таким грязным сводником, как Доктор, ведь он, что говорится, натурально подставил меня Вам прошлым вечером, причем довольно бесцеремонно. Не удивлюсь, если услышу, что он взял с Вас денег". "Глупости,- решительно сказал профессор,- Вы мне ужасно нравитесь, Лина, и только за это я уже благодарен доктору, ведь иначе как бы мы с Вами познакомились?" "А вы славный, просто чуточку бабник,- призналась Лина и мягко повела по его волосам рукой,- расскажите мне еще что-нибудь. Как Вам понравился наш город?" - "Послушай-ка,- он незаметно для самого себя перешел на «ты»,- может, просто сваришь пока кофе, а потом мы..." "И что потом,- серьезно спросила Лина, но глаза ее залучились,- что же потом, профессор? Может, и в самом деле прочтете мне лекцию о ведьмах?" "Нет,- шепотом ответил профессор,- зачем нам с тобой это? Да и кофе, пожалуй, будет ни к чему. Или может, мне уйти?» «Чудак,- шепнула она и укусила его в мочку,- ой, чудак, чудак, чудило..."
х х х
- Брось орать на всю улицу, спугнешь луну с неба,- добродушно лыбится Танги,- потерпи, уже почти добрались. Луна, говорит Грин, что такое луна по сравнению со вселенской скорбью, охватившей на данный момент его душу до самых затаенных закоулков? Знает ли Танги... Танги знает, возражает Танги, Танги всегда все знает наперед. В его салуне и не такое подчас случается. Ха, смеется Грин, в салуне. Всякая шушера и подобный тому сброд, перемывающий косточки тому, о чем не имеет ни малейшего понятия. Понимаешь - и далее заплетающимся голосом что-то насчет холодных сердец профессионалов и профессионалок, про некую заезженную колею, про наводящих непроходимую скуку мазил, называющих себя художниками. Откуда он может знать это, дивится Танги, ведь требуется сначала это увидеть, перед тем как рассуждать - мазня или нет. Как можно говорить о чем-либо, не имея ни представления о предмете разговора, не говоря уж о том, чтобы строить на этом шатком фундаменте какие бы то ни было выводы… Нет, режет рукой воздух Грин, он ведь не спрашивает, откуда Танги известно про его каркающий голос. Две девицы, возвращающиеся с вечеринки (так им показалось), испуганно прижались к дереву, пропуская их вперед. Потом вдруг в унисон захихикали вдогонку. Не обижайся, говорит Тенги, грешно обижаться в такую лунную ночь. Не вижу, упрямо твердит свое Грин, не вижу никакой прелести в этом вашем лунном звездном небе, все это выдумки сумасбродных поэтов. Успел уже набраться,- косится укоризненно Танги, но в голосе его есть место и доле восхищения подобного рода бравадой,- и не стыдно, когда успел только? Когда в поход мы собирались,- орет на всю улицу пьяный Грин,- слезами девки заливались, на похоронах, где же? Каких еще похоронах, удивляется Танги, и бровь его изгибается вопросительным знаком, кто там опять преставился? Вообще то он не обязан просвещать, кого попало, замечает Грин, и тем более это относится в первую очередь к его так называемым друзьям, но так тому и быть - для тугодума Танги он, пожалуй, сделает исключение, Финнегана, кого же еще. Кончай трепаться, сурово выговаривает Танги, Финнеган, тот когда еще умер. Но есть еще и молодой, упрямо бубнит свое Грин, напряги мозг. Мо-ло-дой, протягивая, переспрашивает по слогам Танги и смеется. Поразительно туп, дружище, да ведь молодой лишь с месяц как женился и отдыхает с женой где-то на побережье, в салуне о том только и слухов. Откуда Танги известно, откуда все эти слухи, ехидно замечает Грин,- разве его посетители записывают все это на бумажках, заверяют собственной подписью и подносят Танги на утверждение? Ты это брось, устало отмахивается Танги, он неплохо умеет читать по губам и, кроме того... Да, кроме того... Грин невидящими глазами уставился на дружка, продолжай, кроме того... Кроме того, не обращая внимания на передразнивание, говорит неменяющимся голосом Танги, он, не в пример дураку другу, временами и часто притом читает газеты, местные газеты и в них - раздел, есть такая колонка светской хроники, он, Танги, знаете ли, еще умеет и читать. Тебя не переспорить, упрямо стоит на своем Грин, впрочем ... Впрочем, черные ночи в городе очень, передразнивает Танги, весь этот несусветный бред тебе лишь приснился, комерад. Он воровато озирается по сторонам и, что есть души, пинает ногой попутчика в зад - уж мог бы не морочить голову другу всякими небылицами. Напился - так скажи прямо, да, напился вот. Разве Танги ему жена или нянька? Ему, Танги, до того никакого дела — пьёшь, ну и пей себе на здоровье, он еще и сам добавит стаканчик-другой другу, как только они доберутся до салуна, только чур, у него не петь! Хорошо бы, с неохотой соглашается Грин - обещанный стаканчик застревает в его стеклянных мозгах куском сыра в клюве вороны из Лефонтеновской басни. Ладно, раз такое дело, то он готов признаться, что во сне все это было, приснилось, значит ему, там во сне он и напился. Шутник, смеется Танги, во сне, а как же? Да кто вообще пустил бы тебя на поминки, старый пьянчужка, посмотри на себя! Хорошо, хорошо, бормочет про себя Грин, что угодно, только пусть не забывает про обещанный стаканчик, а спеть он еще успеет и на похоронах... Опять за свое, косится на дружка Танги, да взгляни ты, на кого стал похож, настоящий стервятник в ожидании мертвячины... Не касайся искусства, зло цедит сквозь зубы Грин, это Святое, понимаешь? Художник имеет право на вымысел и фантазию. Или нет? Он, Танги, своей грубой и пошлой светской хроникой готов, сам того не осознавая, загубить в зародыше божественный дар, светлую
способность к творчеству, иными словами. Искра сия дана Богом не каждому, тут необходим особый нюх, а в ней Танги? Чурбан чурбаном... Эй, потише, там, Танги свирепеет не на шутку. Быстро же он забыл про стаканчик! Что же до его восприимчивости к искусству - он не собирается затевать по этому поводу уличной свары с первым попавшимся пьянчугой. Не его ли тырнули третьего дня с похорон там какой-то мамаши, а может и дедушки со всем его утонченным восприятием и божьим даром? Можешь говорить, что хочешь, устало вздыхает Грин, долго ли еще до заведения? Раньше бы так, удовлетворенно заключает Танги, а так - они уже, считай, на пороге. Обижаться же Грину не след, надо быть терпимей друг к другу. Давай руку, что ли, тут вот первая ступенька. Ап!
х х х
- Итак, Вы утверждаете, что с молодым Финнеганом что-то там не так,- щурится доктор,- знаете, мне это самому как-то не приходило в голову, а интересно! Ну, разумеется, расплывается самодовольной улыбкой экс-полицмейстер, какие тут могут быть сомнения, когда сразу столько совпадений? А то, что Доктор не догадался самостоятельно, так на то и его профессиональный навык. Вот посудите сами. Приезжает какой-то невзрачный с виду иностранец и улицы города, как по мановению волшебной палочки, наполняются всяческим сбродом, наподобие тех, что сидели сейчас в "Эстакаде". Он загибает пальцы. Тесть Александера в это же самое время, как назло, в отъезде. Зачем, спрашивается, по какой такой надобности? Тут же выясняется про какой- то заурядный конгресс на побережье по творчеству второсортной восточной воблы... Доктор смеется, качает головой. Омар Хаям, голубчик, далеко не такая уж и вобла. Пусть себе омар, соглашается экс-полицмейстер, или кальмар - кому это интересно? Главное, что симпозиум проводится в том самом городе, куда двумя днями ранее отправляется в медовый месяц чета Финнеган, а, если присовокупить к этому то обстоятельство, что супруга Финнегана, некая Джулия, особа известная в определенных городских кругах своими экстравагантными выходками и к тому же, вдобавок, и подруга Лины, чей отец - тот самый любитель рифм и Востока и одновременно с тем же и тесть Александера... неужели все это не наводит Вас на мысль о том, что события разворачиваются в слишком уж узком кругу, все знают всех! Далее,- он загибает третий палец,- чем же занимается, позволь спросить, в первый же свой вечер иностранный профессор? Волочится за местными потаскухами? Нет! Вместо этого он совершенно случайно набредает на второсортную пивнушку, где совершенно случайно в этот вечер обретаемся и мы. Далее. Прикинувшись пьяным, он пытается вытянуть из присутствующих всю возможную информацию насчет Александера! И как же ему сопутствует удача во всех его начинаниях! Даже такой осторожный человек как Доктор, вызывается помочь ему, причем добровольно и по собственному почину и знакомит его с Хадой, да еще и на квартире матери Джулии госпожи Бунц, то есть через перегородку от Александера. При этом ему удается познакомиться заодно и с Линой, о чем он мог только мечтать, да и то осторожно. А куда, кстати, исчез Симона, этот цыган и беглый каторжник с золотым зубом в верхнем ряду? Кто его видел в последние две недели и где? И эта злополучная телеграмма мамаши Бунц... Получается, что чистоплюй Доктор чуть ли не самое замешанное во всей этой неразберихе лицо, невольный, так сказать, ее соучастник. Ну и в историю же он влип, не позавидуешь! А все из-за его запутавшихся шашней с бабами и классической музыкой одновременно. И он еще имеет наглость попрекать его господином градоначальником! Болезненные же страсти у нашего Доктора! Непонятно, как ему удается при всем при том еще и лечить пациентов? Насчет же градоначальника... Кстати, не будет ли Доктор любезен, объяснить ему, каким боком в эту милую компанию затесалась и Адель, которую он так настырно проталкивает ему в жены? Ведь никто иной, как Доктор проболтался ему намедни про этот умопомрачительный факт. Как смеет он навязывать в жены особу столь же подозрительную, сколь и безответственную? Известно ли Доктору, что двумя годами ранее Адель уже проводила свой отпуск на северном побережье в компании с Джулией и Финнеганом. По его сведениям, (тогда он еще работал в своем знаменитом треугольном кабинете по Ансельмос 21) с ними была еще некая странная личность, установить которую тогда им так и не удалось. Единственное, что о нем известно, это то, что он не из наших. А уж не тот ли это самый профессор, а, Доктор?
Зрачки доктора сужаются в щелки. Огонек еле сдерживаемого бешенства пляшет в них, придавая глазницам желтушный оттенок. "Послушайте, Вы,- говорит он нарочито резко,- старый кукольник! Вас что, готовили в Академии по программе, составленной Агатой Кристи? Пинкертон Вы с недолеченным триппером! Женитесь на Адели, как я Вам предлагаю и выкиньте из головы весь свой профессиональный мусор - того гляди, объявите еще меня резидентом! И довольно на сегодня, домашняя Вы утка! Да мне с Вами и чокнуться противно после всей той галиматьи, что Вы тут мне намололи. Допивайте и молча в путь".
Они, шатаясь, выходят на улицу. Круглая луна глупо улыбается Доктору, кокетничая с ним с высоты ночного неба. Чудесная ночь, думает доктор, сколько же они вылакали за вечер? Он, довольный, рыгнул, и его чуть было не вырвало. Полицмейстер по-дурацки заблеял и осторожно выпустил газы. Все равно вышло громко. "Спать не хочется,- пожаловался он,- извини, Отто, но я тут подумал... может по бабам, а?"
х х х
- Вильхельм! - лающий голос жены господина градоначальника способен поставить на ноги и мертвого,- не смей задерживаться надолго. До перекрестка и назад, слышишь? И проследи за Фюштиком - не дай Бог, спутается с бродячей сукой. А потом я вас обоих угощу печенкой.
- Mein lieben! - градоначальник застегивает жилетку,- в который раз за вечер ты повторяешь мне это? Я же сказал, к чему все эти пустопорожние разговоры? Полчаса, ну, от силы, час, моя козочка. Куда запропастился рожок от моих туфель?
Супруга господина градоначальника строит удивленные глазки. Уголки ее мясистых губ плаксиво выгибаются в дугу, выпячивая предательски затаившуюся под переносицей складку. "Вилли, Вилли, после того, как ты увлекся этим читательством, ты сталь совсем чужой, до того ты изменяться. Твой друзья такой странный, подозрительный народ! Кто такой есть старый полицмейстер, а ты водить меня с ним на прогулка, как наш Фюштик! И еще позволять этот прохиндей так с собой обращаться! А твой Доктор - прыщавый морда, садомазохист! И такой люди водить с тобой знакомство, еще путать ме-
ня эти шашни! А все эти книги. Ты стать мягкотель, мой Вилли. Фюштик! - она ласково гладит по загривку пса, мурлыча от удовольствия,- ах, Вилли, Вилли! Я так боюсь за твой. Эта полицмейстер готов делать такой гадость, ты видел, какой у него стать глаза? Будь осторожный, отшень осторожный. Вот тебе мой свисток и зови, если надо, настоящий полицай. Правда, если с тобой Фюштик - я спокойна. И еще. По дороге заходить универсам - для сметанн и один булка для утро. Сидеть, Фюштик!”
х х х
- Кого ты притащил с собой? - шипит разъяренно Хада, молотя кулачками по хилой спине. "Тсс,- улыбка дворника утыкана двумя рядами кривых зубов, точно пасть крокодила, изготовившегося заглотать солнце,- потерпи!" Его качает, и Хаде лишь с трудом удается удержать его тело в относительно устойчивом положении и, одновременно с тем, извлечь из сумочки ключи, поправить прическу, попытаться просунуть ключ в отверстие замка, обнаружить свою ошибку, достать из сумочки другую связку, всунуть ключ... Связка за связкой, звякая, летят на цементный пол. Под самый конец ей удается-таки добраться до нужной связки. Юбка на ней задернулась самым бесстыдным образом, но пьяному дворнику не до открывшихся глазу прелестей, а слепцу и подавно - жмется пугливо к стене, стараясь произвести как можно меньше шуму. Наконец, все вваливаются в коридор. Дворник падает, поднимается на четвереньки, падает снова и, изрыгая ругательства, ползет к кровати. "Позови старика,- вспоминает он в последний момент,- позови, слышишь, я приказываю!" "Может…- нерешительно пытается в последний момент Хада, но дворник тверд,- нет,- говорит он, и голос его крепок, как камень,- он же слепой, одному ему отсюда ни за что не выбраться, ты слышишь?" Она слышит, слышит и, всхлипывая, возвращается за стариком, берет слепца за руки и заводит в комнату. Дворник уже как есть в постели, только скинул каким-то чудом с себя туфли. Смотрит, не моргая, яки змий. "Зажги же ночник,- командует он протрезвевшим голосом,- и иди ко мне сюда". "Старик,- растеряно бормочет Хада,- старик..." "Ах да,- дворник совершенно забыл уже про гостя,- усади его в кресло и налей в стакан водки. И не скупись, возьми большой стакан, ясно? Старик, ты не голоден?" Грин кивает и дрожит, кивает и дрожит снова и снова и зубы его выбивают дробь чечетки. "Дай ему чего,- тихо говорит дворник,- негоже морить людей голодом. Старик, ты доволен?" "Спасибо господин,- вымучивает с трудом улыбку Грин,- но что именно мне спеть?" Дворник смеется. "Подкрепись для начала, папаша, а потом и споем - всему свое время. По порядку, пока не закончишь, ладно? Жуй, не торопясь, двадцать минут у тебя еще в запасе. Вот, держи,- он перекидывает через Хаду пару кредиток,- так ты еще не раздета? Тогда принеси и мне чего. Из холодильника. Пива хотя бы, ты слышишь, рыжая стерва?"
х х х
- Нет, нет,- поспешно выговаривает, отстраняясь, Лина,- здесь оставаться Вам никак нельзя, это исключено". "Но почему же, родная,- профессор одевается не торопясь,- почему эту вдруг стало так важно. Разве нам было плохо?" "Нам было хорошо еще и вчера,- обиженно тянет девица,- только ты это поздно заметил,- и, тем не менее, остаться здесь ты не можешь". "Что же нам мешает,- недоумевает профессор,- или... " "Ты сам,- говорит Лина,- ищи причину в себе и не шарь по сторонам". "Если ты говоришь...- профессор обижено смолкает, не договорив до конца фразы. "Ты слеп, - говорит Лина,- потягиваясь на постели,- слеп как новорожденный котенок. Пушистый, мягкий и с розовым носиком, но я вовсе не обязана быть твоей кошкой. Вот и сейчас, ты и прислушаться не желаешь, что я пытаюсь втолковать тебе. Как же я могу помочь в таком случае?" "Но в чем? - профессор неосторожно разводит руками и брюки, лишившись поддержки, сползают к башмакам, Лина хохочет,- разве он нуждается в чьей-то помощи? Он даже этого не знает, презрительно роняет Лина, свесившись с кровати. Какой же человек не нуждается в поддержке, да еще находясь в чужой стране? Но ему нравится эта страна, все эти люди, с жаром возражает профессор. У него на родине есть друг, вот он о них полностью противоположных убеждений, настолько противоположных, что даже предупреждал его насчет этой поездки. Он рад, что не послушался его советов. Ненависть его друга к их стране превратилась у этого человека, весьма достойного по всем своим прочим свойствам характера, в своего рода манию, наркотик, без которого ему и жизнь не в радость. Он - дурак! - презрительно цедит сквозь зубы Лина, но профессор недалеко от него ушел, раз не послушался разумного совета. А потому она еще раз предупреждает его, как любящая женщина - сестра, мать или любовница, пусть профессор решает сам - чтобы он поскорей убрался из города, никто тут ему ни в чем не поверит, как бы он из кожи не лез. Чем искренней он ведет себя с ними со всеми, тем меньше ему веры и тем хуже для него все это в конце обернется. Но что здесь может с ним случится, возмущается профессор, пускай Лина скажет, раз пошел такой разговор, откуда ему может грозить тут опасность? Да отовсюду, лаконично отрезает Лина, он совершенно не приспособлен к такого рода жизни. Случиться ним может все, что угодно. Но его, как она видит, подобные обстоятельства только разжигают и лишь потому, что как иностранец, он ощущает себя в безопасности, а это в их стране самое опасное дело. Он сбрасывает все на Судьбу, что явлена ему в виде зарубежного паспорта с дипломатическим вкладышем (и откуда она знает про паспорт, удивляется про себя профессор) ... Судьба! Древние греки видели в ней панацею против психологических коллизий, возникающих в их жизни после того, как был вскрыт сундучок Психеи. Судьба - и, значит, не имеет смысла ей перечить и уж, тем более, переживать особо по этому поводу. Удобная позиция для бюргера, не так ли? Правда, когда это начинает вдруг касаться всей нации, она вымирает ... Разве сравнить древних греков с нынешними? Древние - это основа цивилизации, настоящие же - лишь ее объедки. При этом сами греки остались теми же, не поразительный ли контраст, что думает профессор? Не знаю, убедила или нет она своего гостя в том, что опасность грозит у них отовсюду и именно ему, как чужаку, в первую очередь. Неужели он не согласен с ней в той малости, что жизнь, в том числе его жизнь - ничто иное, как средоточие опасностей, волнений и тревог? Ну, это и вовсе смахивает на доморощенный буддизм, от души смеется профессор, будь она чуточку поискушенней в диалектике, то знала бы, что
когда опасность грозит отовсюду, это равносильно тому, что нет никакой опасности. И, тем не менее, он уже уходит, склонясь почтительно перед образом мыслей прекрасной дамы и ее высказанным пожеланием. Как приятно он журчит, Лина потягивается еще раз - и, тем не менее, как все это глупо! Она предупреждает еще раз - спасайтесь! Это лучшее, что профессор в состоянии для себя сделать, да и для нее тоже, если угодно. Он постарается быть послушным и прилежным - профессор умиротворяюще складывает вместе тыльные стороны ладоней, ну он, значит, пошел? Счастливо, профессор, томно зевает вдогонку Лина, прижимая к груди стакан с холодным молоком, и чтобы не забыл вдруг про фотографии Джулии, они на буфете, он может забрать их с собой, как они договаривались. Он подумает, говорит профессор и нахлобучивает берет. Лина отворачивается к стене. Профессор на цыпочках выходит в переднюю комнату и крадется к буфету. Тщательно перебирая фотографии, он откладывает их через одну в свой карман, и, покончив с пачкой, снова поворачивается лицом к спальной. Спокойной всем ночи,- громко проговаривает профессор,- спокойной ночи. И ему того же, доносится в ответ сонный голос, правда ли, что Иуда повесился? Не знаю, признается профессор, повесили, распяли - какая, в сущности, разница? Профессор, укоризненно звучит голос Лины, если он все-таки надумает уехать, то пусть заберет с собой и ее, может ей удастся оказатся полезной профессору хоть в чем-то и впредь? Он подумает, пообещал профессор, отчасти и для того, чтобы успокоить возлежащую на подушках нимфу - не вступать же ему в конфликт со страной, в целом неплохо его принявшей, из-за какой-то, пусть красивой, но малость сумасбродной девушки, да еще, если у тебя на родине осталась супруга. Он ведь как раз путешествует заодно и в поисках невесты - непонятно зачем соврал он под момент - как знать, может Лина и есть объект его блужданий по свету? Лина захлебывается от возмущения, он такими предположениями ничтожно низводит ее до положения цели, разве она похожа на такую? И вовсе не это имел он в виду, отнекивается профессор. Не имел, а высказался именно так, а не иначе, упорствует Лина, а знает ли он, что сказал как-то сам Фрейд по этому поводу? Понял,- уныло бубнит профессор, он сам виноват и виноват кругом. А раз поняли, так не усугубляйте своей вины, возражает Лина, зачем это ему понадобилась вдруг Джулия? Но вовсе не Джулии ему надо, вконец растерялся профессор, он и видел то ее разве что только сегодня на фотографиях. Правда? - в голосе Лины звучит неприкрытая то ли радость, то ли издевка,- так и быть - верю Вам на слово, человек то Вы и без того конченый. Это он-то, иностранец? - вспыхивает профессор - иностранец? Она пошутила, помолчав, говорит Лина, словно поняв, что слегка перегнула палку и надкусывает персик,- но и профессор тоже неправ - она ведь искренне пыталась помочь... Спасибо, он уходит - профессор хватается за дверную ручку. Пусть Профессор остерегается цыганок, кричит вдогонку Лина и профессор, ошеломленный, выбегает из квартиры прочь, подстегиваемый язвящим смешком, застрявшим в пылающих жаром ушах ударами малюсеньких молоточков.
х х х
Эпизод "цыганка"
Хмурое, беременное тучами утро или полдень, или вечер - пасмурность кидает на все свой сглаживающий серый оттенок: крыши домов, вывески, одежду, лица прохожих на улице - строгие краски сна. Молочница с румянцем на щеках в белоснежном переднике торгует навынос сметаной и молоком. Фальшивое лицо, застывшее под маской натасканной годами общительности, выдают глаза - серые, усталые, с неподвижными зрачками. На ресницах тонкий слой высохшего гноя - результат прихваченного по неряшливости конъюнктивита. Рядом с тележкой - тощая дворняга, уставившаяся слезящимися пуговками глаз в урну, доверху набитую использованными стаканчиками из картона. Торговля идет хоть и бойко - к молочнице успела скопиться тоненькая струйка очереди - но все как-то по мелочи и это заметно ее раздражает. Выходит, такое утро?
От нижнего портала церквушки медленно движется дрожащей походкой существо в пестрой широкой юбке, сшитой из разноцветных лоскутов и тоненькой, чуть просвечивающей кофте, под которой ничего нет. Женщина дрожит от холода. Ресницы жирно подведены синей тушью. В завязанной за спиной конвертом шали барахтается полуторагодовалый чумазый ребенок с обгрызенной по краям погремушкой в пухлой ручонке. Она подходит к подпирающей крытый проезд к гостинице колонне в тот самый момент, когда выхожу из него на улицу. Кучерявый,
обросший волосами парень в пестрой рубахе навыпуск молча наблюдает за нами с угла улицы, сверкая золотым зубом. Он странно ухмыляется. Цыганка хватает меня за руку - большие смуглые вовсе не цыганские глаза врезаются в мой застывающий мозг острыми ножами, вызывая по всему телу озноб. Ребенок за спиной хнычет не переставая, обделался, наверное, бедняжка. Люди застыли как на картинке в душный полдень: прохожие, разносчик газет, молочница с черпаком, один важного вида господин в тюбетейке, полицейский регулировщик. Даже безногий калека высунул из прохладной подворотни свою голову вместе с вывалившимся наружу языком: сияющий, огромный как у пса и на самым его кончике жирная мясная муха.
Сонное царство, картинка с ярмарки Мусоргского. Серый, должно быть полдень - часы на ратуше застыли в бое. Кому навред? Цыганка осторожно прижимает ладонь к груди. Взгляд просящий, полный воловьей покорности и мольбы - тоска по иному миру за упругой решеткой кожи. Аксолотль Кортасара. Движение. В узкой бойнице средневекового монастыря осторожно приоткрыли оконце. Черно-бурая голова послушника в капюшоне с поблескивающей оправой пенсне высовывается вместе с ненужной свечой в правой руке и замирает, завороженная всеобщим, молчанием улицы. Цыганка бесшумно шевелит губами. Муха срывается с кончика языка калеки и растворяется в воздухе. Meдленно, нехотя как бы, залаяла дворняжка. Быстрей и быстрей. Мир осторожно возвращается в себя. Что-то неуловимо знакомое и родное мелькнуло на мгновение в изменяющихся чертах цыганки вместе со слабым порывом ветерка. И исчезло как мимолетное воспоминание, голос увиденного сна, уходящий в ничто, который, забываешь начисто уже через пару мгновений, остающийся в памяти подавляемым с трудом зевком. Хмуришься от солнечного зайчика, пущенного прямо в зрачок - из прорехи облаков выскользнул вороватый солнечный луч, преобразующий своим волшебством застывшую картину мира.
И - последствие. Цыганка, не оглядываясь, удаляется прочь Парень с золотым зубом на углу, наблюдавший с неподдельным интересом за происходящим все это время, озираясь по сторонам, крадучись, движется следом, не переходя улицы. Кувшинчик выскальзывает из рук одного из покупателей и разлетается вдребезги, плюясь во все стороны белой, чуть вязковатой жидкостью. Молоко под визг очереди растекается по тротуару, смешиваясь с пылью в мелкие катышки - пир воробьям. Собака жадно слизывает остатки питательной влаги длинным, как приводной ремень, языком. Пострадавший покупатель становится в конец очереди. Инок, высунувшись из монастырской бойницы по пояс, весело переругивается с калекой, угрожая ему Страшным Судом.
Откуда то, словно из небытия, возникает Доктор, мирно беседующий о чем-то с оживлённым как обычно господином бывшим полицмейстером. Оба проходят мимо, словно не замечая. И весьма кстати, ибо я спешу, спешу на новое свидание, не зная с кем куда: главное - подальше от места рокового свидания. Улица восстанавливает естественный вид. Всё, вспомнил! Я направляюсь на деловое свидание.
х х х
- Они возвращаются,- говорит с тоской доктор, прислонившись спиной к стене,- и это вовсе не напоминает мне вступления союзников в Париж! Бедная мадам Бунц!
- Тут есть одна проблема,- философски подмечает экс-полицмейстер,- и, сдается мне, что сугубо по твоей части. Что ты говорил мне про какого-то дворника? Напомни!
- Интересно,- потягивает пиво доктор,- а мне еще казалось, что ты настолько уже пьян, что даже не прислушиваешься к тому, о чем я тебе толкую. Следующий раз буду осторожней. А пока что, будь добр, поясни мне, непонятливому, что ты имеешь в виду, какие еще такие проблемы? Кстати, ты обратил внимание, что Адели нет среди прибывающих?
- Глупости,- зевая, потягивается экс-полицмейстер,- я сказал "проблема", но разве говорил, что знаю, какая именно проблема? И к чему ты приплел к разговору Адель? Не путай ситуации. Могу сказать одно - твоя проблема, ты и разбирайся. С чего мне оказывать тебе помощь? Не вижу резона. У меня своих забот хватает, о которых тебе знать и вовсе уж не к чему. Мир держится на тайнах, в том числе и мир каждого отдельного человека, сколь незначительным он не казался. И если все начнут вдруг болтать направо и налево обо всем, что им известно, или что взбредет в этот момент в их головы, понятие тайны исчезнет вообще и наступит хаос. Прямо как в России после коммунистов, вякает каждый третий, вякает что попало, безо всякой цензуры... Ты только послушай бред, который несет их радио. И что, спрашиваю, стоящего достигли там этим? Тайна исчезла из жизни, и исчезла, так и не раскрывшись.
- Не увлекайся,- строго перебивает собеседника доктор,- Россия, тайны! Никакой ты не мыслитель и нечего мне тут морочить голову. Думаешь, я не знаю, что втайне ты рад последовать примеру своего приятеля-книгочея? Но просто стоит тебе взять в руки что- либо печатное, как хранительница - природа приходит на помощь, и ты сразу засыпаешь. Что поделать, любезный мой друг, профессиональное это свойство, а ты и раскис! Ну не хочешь - не говори, поразмышляй пока тут насчет Бунц, а я отлучусь на минутку по своим проблемам.
Когда доктор, оправляясь на ходу, выходит из кабинки, полицмейстера давно уже нет за столиком. Зря я так резко, думает Доктор, какой человек ныне без проблем? Можно было и выслушать раззяву, отнестись к нему с пониманием. А, может, заглянуть? - мелькает вдруг предательская мыслишка. Трудно поверить, но его снова и снова влечет все туда же. Что-то крепко, видимо, зацепилось в его подсознании (доктор свято верит Фрейду, как истинный последователь психоанализа) и стоит ему лишь поддать лишнего, как... Он приглаживает ладонью усики, осматривает критически свое отражение и поправляет галстук. Выходит на улицу. Вдали, мерно покачиваясь на ногах, мерещится силуэт. Похож на полицмейстера, подумал еще доктор, радуясь непонятно чему, но почему же он движется не в ту сторону? Ну и хрен. В конце концов, он ему не нянька, к тому же, может, это и вовсе не полицмейстер. Доктор смотрит снова, но силуэта уже нет. Наверное, вероятный полицмейстер успел за это время свернуть на боковую улицу, а, возможно, ему с пьяни все это почудилось. Улица тонула в тишине под ласковыми улыбками звезд. Здесь, когда воздух чист и свободен от соблазнов, звезды кажутся огромными, каждая величиной с небольшой бриллиант. Небосклон, утыканный алмазными россыпями. Поколебавшись, Доктор окончательно сдается и ... К тому же вот-вот вернутся обратно Бунц, мать и дочка, и тогда уже все разрешится само собой. Хада вернется обратно, а куда еще ей, скажите на милость, деваться? Рыжуха, стерва, вскрутила таки ему голову, того гляди, все закончится очередной катастрофой, имя которой плач и скрежет любовный - короче говоря, заурядным браком и, что хуже всего, вовсе не по расчету. В расчетах Доктор всегда черпал уверенность. Творения Моцарта - расчет, доведенный до изощренного совершенства - вспомнить хотя бы использование Великим Похабником игральных костей при выборе нужной тональности. Какое кощунство над эмоционистами! Бах - воплощение математических истин в звуковой оболочке, наконец, Шенберг. Без расчета живут одни зулусы да цыгане - такая у них музыка, напоминающая дикое гиканье косматых евразийских орд Гога и Магога. Он продефилировал мимо тумбы с расклеенными вразнобой афишками. Кто-то пририсовал угольком усы к прелестной женской фигурке в полосатой тельняшке. Уголком, примерно так, как ставится резолюция на прошениях. Рядом - небрежно нацарапанное неприличное слово. Доктор морщится и, отбросив последние сомнения, сворачивает в проулок.
В конце улочки снова замерцал знакомый силуэт. Доктор ошалело протирает глаза. Экс-полицмейстер или его привидение точно преследуют его, умудряясь при этом всякий раз каким-то чудом возникать впереди примерно на том же самом отдалении. Подозрительный силуэт, точь-в-точь как немногим ранее, сворачивает за угол и исчезает из поля зрения доктора. Он ощупывает карманы - ничего, похожего на успокоительные таблетки или нож. Доктор вновь сворачивает в подвернувшуюся подворотню и долго бредет незнакомыми дворами в непроницаемой темноте (а, может, это только ему кажется, что долго? - в темноте время, как известно, замедляется) по ухабам и кочкам строительного мусора. Пару раз натыкается на одну и ту же оставленную без присмотра лебедку. Подсознательно он всякий раз движется в ту сторону, где, как ему кажется, расположен вокзал. Зачем? Покамест смутно, но потихоньку он, похоже, начинает осознавать, происходящее. Видимо, считает он, его просто тянет к часовому поезду с побережья как тогда, в детстве, когда еще не понастроили эти жуткие пятиэтажки, а по краям мостовых вдоль тротуара весело журчала в канавках вода, используемая жителями для полива собственных участков. Смутное желание, чтобы Бунц (мать и дочь) вернулись с побережья именно этим поездом, внезапно им завладевшее, перерастает в уверенность, что так оно и будет. Все это под влиянием его раздумий о Хаде, думает он, пора раз и навсегда избавиться от этого кошмара. В самом деле, откуда такая уверенность в том, что Бунц возвратятся именно сегодня и именно этим поездом, а не прилетят, скажем, самолетом? Впрочем, самолет отпадает - они наверняка прихватили с собой и гроб с телом молодого Финнегана, им проще всего (да и дешевле) - снять именно отдельное купе в вагоне. Доктор прибавляет шагу и вскоре выбирается из развалин на хорошо освещенную знакомую улицу, в конце которой светится узкий шпиль вокзальной башни с вращающейся эмблемой петуха на конце шпиля. Он вспоминает вдруг Адель, и привидение возвращается снова...
Это уже переходит всяческие рамки. Три галлюцинации подряд за один вечер. Что не говори - слишком, к тому же на одном и том же субъекте (экс-полицмейстер или нет, но силуэт то тот же самый!). Как медик, он прекрасно осведомлен об этом. Но, с другой стороны, реальный экс-полицмейстер физически не в состоянии, трижды подряд за каких-нибудь полчаса постоянно возникать на расстоянии примерно полумили от него, причем в направлениях, ориентированных по трем из четырех сторонам света. Вдобавок следовало учесть и то обстоятельство, что сам доктор все это время не стоял на одном месте, а непрерывно находился в движении. Здесь, в Старом городе, на его глазах рушился привычный непрерывный мир, рушился, облекаясь в формы дискретных пространств, склеенных между собой каким то вычурным способом и он, Доктор, находился в самом эпицентре склеиваемых континуумов, являясь как бы их осью, осью миров, вращающихся вокруг него, причем каждый из них был строго ориентирован на одну, заранее заданную сторону света, на горизонте которой маячил неизменный экс-полицмейстер, сворачивающий с присущим ему реальным педантизмом сразу же, как только доктору удавалось ухватить его в поле своего зрения. У него закружилась голова. Доктор, истово перекрестившись, сворачивает с отчаянной надеждой в направлении, выводящим (по его разумению) прямиком на Хаду. Он боится оторвать взгляд от мокрой (когда только успел пройти дождь?) поверхности асфальта, боясь увидеть все тот же набивший оскомину знакомый, сворачивающий за угол силуэт.
"Что с Вами, Доктор,- слышится вдруг над самым его ухом отчужденно звучащий знакомый голос. Он резко оборачивается. Серые немигающие глаза Вальдеса участливо и серьезно уставились на него в упор, и в них светилась ненавистная Доктору с детства готовность придти на помощь ближнему, совсем как по предписанию из Нового Завета, точно это вовсе не Книга Откровений, а заурядная служебная инструкция или методическое пособие по утвержденным нормам поведения при различных жизненных ситуациях. Охристое веснущатое лицо деревенской хохотуньи маячит рядом с растопыренным ухом Вальдеса. Ржавого цвета платье слегка сползло набок с ее левого плеча. "Моя жена,- мямлит незадачливый спасатель,- знакомьтесь, господин Доктор,- и протягивает ему флягу с коньяком. «Мадам,- благодарственно лопочет доктор, уже теряя сознание,- у Вас бюстгальтер выглядывает..."
х х х
Чего, огрызается Главный, ему тут надо, разве и такое возможно, они же превосходно его помнят еще по прошлым злоключениям, так чего ему снова приспичило на этот раз? Разные времена,- экс полицмейстер пытается держаться, по возможности, расковано и вроде ему это удается, самоуверенность парней в перелатанных джинсах медленно растекается в затасканный пурпурный румянец на их лицах - сейчас он им не враг, да никогда и не был врагом, просто прилежно исполнял служебный долг и все. Неужели они до сих пор помнят только плохое? Разве когда было иначе, спрашивает Главный, и парни смеются, но в их ржании нет прежней озлобленности - лишь жалость с толикой доброжелательности. Экс-полицмейстер понимает, что главного он добился, хотя поверить в это или вообразить нечто подобное ему еще с минуту назад показалось абсурдным, немыслимым и тем не менее... Главное - не останавливаться, чувствует он, надо продолжать натиск. Закурив сам, он протягивает им раскрытый портсигар. Коробочка пустеет моментально. Он про запас, оправдывается смущенно Главный, Лаки, любимая марка, не мешало б чего-нибудь выпить. В голосе Главного странно просящие нотки, как когда-то, словно экс полицмейстер снова в своем всевластном кабинете по Ансельмос 21 с горшочком гортензий на подоконнике. Можно, соглашается он и, выдержав приличествующую паузу - ради замирения и искупления прежних грехов, он готов. Главное - загладить память о прошлом. Да и грехи ли это? Что, по их мнению, он должен был предпринять как лицо подневольное, кроме того, что время от времени делалось? Чисто для вида, он клянется в этом, тут особо и спорить не о чем, любой бы на его месте... все это его личная судьба, рок, если угодно, но ведь и без этого ни в какую, не он - так кто другой, еще неясно, каких бы тот наломал дров на его месте. К тому же будь они все вольны и свободны в своих поступках, разве вышло бы из этого что-либо путное? Кажется, Сартр еще сказал что-то насчет права убивать и быть убитым... Быть убитым - готовы ли они к этому? Если нет, то о чем тогда их спор? Дело ведь не только и не столько в этом претенциозном Сартровском лозунге - он хоть и питает уважение к личности великого экзистенциалиста всех времен... Кьеркегор, -выкрикнул кто-то из ребят,- он говорит про Кьеркегора! - да ни при чем здесь Кьеркегор,- злится экс-полицмейстер, не будем поминать всуе неясные тени прошлого, слишком велика временная дистанция, разделяющая их. Кьеркегор писал еще в позапрошлом веке, исходя из предпосылок и позиций, о которых если кто и помнят, то весьма смутно. Все, что в наши дни говорится о великом Датчанине, во многом вымысел, ибо высказано с позиции современных представлений, и он, экс-полицмейстер, полагает такой подход к проблеме в корне неверным - человек, как и сама Земля, подвержен непрерывным метаморфозам и, чтобы правильно понять прошлое, надо, по крайней мере, туда вернуться, что, сами понимаете... Вот время Жан-Поля нам куда доступнее и ближе, ибо нет того чудовищного разрыва поколений, а, значит, и неприятия понятий, всякий раз предстающих перед его внутренним взором, когда он после сытного ужина размышляет перед сном о вечных истинах, мыслителях, в том числе и о Датчанине, если угодно. Да, да, вы не ослышались, после ужина, у себя дома и ... Впрочем, все это неважно, он это применительно к свободе выбора, но его отвлекли, навязали дискуссию,- полицмейстер шутливо погрозил собравшимся пальцем, шутку приняли как должно и он, воодушевленный этим обстоятельством продолжил, значит, убивать и быть убитым - все это просто дамские побрякушки по сравнению с тем, ожидает всех нас, выбери мы как общество, всеобщую вольницу и свободу. И что это значит? А значит вот что - случись подобное, как очень скоро все вернется в прежнее русло, разве что в иной форме. Но переход между этими формами выльется в копеечку и унесет не одну сотню жизней. А если понятней - так вот оно. Молодые люди не приемлют иной подход, не так ли? Но то же caмoe делает государство, так в чем же разница? Если завтра все поголовно начнут следовать новым вкусам, оденутся, скажем, как нищие, то разве это не то же самое, что на всех напялить военный мундир и подстричь под нулевку? Все свободны - все равно, что никто не свободен, такова уж природа человеческого разума и с этим ничего не поделать. Подстричь всех под нулевку или всем отпустить бороды - разве в этом суть протеста молодых? Вряд ли, да они и сами отлично осознают, к чему приведет поголовная схожесть в плане сохранения индивидуальности, за которую все они ратуют, необходимо как воздух наличие других, причем других, в корне от них отличных, а это целиком и полностью обеляет в их глазах его, экс-полицмейстера, позицию, позицию с либеральным настроением втайне им сочувствующего полицмейстера в отставке. Да, да, именно так, а то, что кого-то из них и потрепали слегка в его время, так понятно и без объяснений, что все это произошло в порядке неизбежных издержек, когда дело доходит до реальной жизни. Кстати, в его время трепали не особо рьяно, по крайней мере, до настоящих пыток дело никогда не доходило. И поймите, это все же полиция, а не игры в бирюльки. В конце концов, если честно во всем разобраться, нельзя не признать того факта, что наличие такого репрессивного аппарата как полиция в первую очередь необходимо для самих репрессируемых, чтобы они почувствовали на себе силу, с которой считаются и которой противоборствуют, иначе кто будет с ними связываться, кроме как полиция? Ведь это что- то да значит... "Ни хрена мы не поняли в твоей ахинее, грубо обрывает его Главный,- нельзя ли покороче?" Разумеется, разумеется, быстро соглашается экс-полицмейстер, значит, парни хотят выпивку, он правильно понял? Так нет ничего проще, он даже выложится на закуску. Время, конечно, позднее, но дело вполне поправимо, они сейчас все вместе отправятся к нему на квартиру, благо, живет он неподалеку. Жена ушла от него, когда его с почетом сопроводили в отставку - у них так заведено: либо с почетом, либо с треском, третьего не бывает - неблагодарная, конечно, тварь, хотя, конкретно за это он ей только признателен.
Ребята захихикали. Ничего смешного, продолжил экс-полицмейстер, ведь только после развода ему по-настоящему удалось вкусить от древа свободы, но только одно... Ты уж договаривай, усмехается Главный, за чем загвоздка? И без обиняков - тут все свои. Попугать кого или расквасить физиономию? Нет ничего проще. Только пусть знает, на мокрое ребята не подпишутся, не уголовники же они какие. Бога ради, Бога ради, замахал руками экс-полицмейстер, да что они такое говорят! Чтобы ему, бывшему полицмейстеру и такие мысли в голову? Но вот попугать - это именно то, что ему так необходимо, если при этом еще и пару раз проедутся кулаком по морде, не то чтоб для боли, скорей уж для позора ... Понятно, перебивает Главный, твой сегодняшний спутник? Так они знают уже, радостно блеет экс-полицмейстер, да, бывший городской голова. Мы видели, дружно закивала головами дружина, возле кафе "Эстакада", днем. Так это и был, значит, бывший градоначальник, тот, что с пятитонной мегерой? А хорошо она Вас! Так значит? - вопросительно смотрит полицмейстер. О'Key, папаша, в лучших манерах вестернов, загалдели все разом, только как быть нам с Главным? А что такое, возмущается Главный, то, что он его Предок? Так это только к лучшему. Они уже год, считай, что не виделись, а кроме того это,- он достает из-за пазухи маску и напяливает на лицо,- никаких проблем! Им всем крупно повезло, он отлично знает привычки отца и режим дня. Сейчас как раз его маршрут - до угла Ансельмос, затем в универсам за сметаной для Фюштика - собаки - и обратно. Так что...- он многозначительно смотрит на экс-полицмейстера,- ему, кстати, самому не нужна масочка? А какой тогда толк, удивляется экс-полицмейстер, во всей затее, если градоначальник не узнает от кого все исходит? Так, простое хулиганство и только. Уважаю, говорит Главный, стреляных проныр. Ребята заржали. Так за дело же!
х х х
Надо было все-таки предупредить как-то Хаду о возвращении, говорит госпожа Бунц, подсаживая Джулию в трамвай. Носильщики успели уже внести продолговатый оцинкованный ящик с нацепленной биркой и теперь ожидают, переругиваясь вполголоса, пока с ними рассчитаются. Мамаша, не глядя, сует им в руки пухлый комок кредиток, и носильщики, раскланявшись, удаляются. Трамвай практически пуст, не считая двух запоздалых девиц с парнями на удивление тихо примостившихся прямо на ступеньках задней подножки, и улыбающегося растеряно старикана, которого госпожа Бунц поначалу приняла по ошибке за кондуктора и обнаружила этот досадный промах только после небольшого конфуза из-за неудачной попытки оплатить за проезд. Танги,- с достоинством произнес в ответ старикан и церемонно приподнял за поля шляпу,- извините, я плохо слышу. Девицы в конце вагона как-то по подозрительному взвизгнули, но быстро успокоились, как только поняли, что никому до них нет дела. "Вот мы и приехали,- печально кивает головой госпожа Бунц, - потерпи, доченька, еще немного..." Джулия отворачивается к окну. Худенькие ее плечики слегка дергаются. Госпожа Бунц покосилась и притихла. Бродячая собака увязалась было за трамваем, оглашая окрестности громким захлебывающимся лаем, но быстро отвязалась. Парни сошли на очередной остановке. Девицы, оказавшись без кавалеров, тотчас же перепорхнули к Танги и принялись ласково по очереди гладить его по волосам. Госпожа Бунц всхлипнула и ткнулась носом в платок. "Вы нам не поможете спустить ящик,- спрашивает она вполголоса у вагоновожатого. Тот с готовностью кивает. "За багаж заплатите особо,- предупреждает он и виновато улыбается,- таков уж порядок". "Я ничего,- засуетилась госпожа Бунц,- Вы только помогите вынести его по ступенькам, а дальше мы сами как- нибудь". Водитель вздохнул. "Вам скоро? - спросил он, как бы проявляя вежливое участие,- а знаете, многие умирают в последнее время. Тоже молодой?" Госпожа Бунц молча кивнула и потупилась. Вожатый покачал головой,- что творится, что творится! На прошлой неделе как его сосед преставился, попал под грузовик, болван, там, где знаете, спуск к реке. И на месте. "Бог дал, Бог взял,- вздыхает мамаша Бунц,- у каждого, знаете ли, на лбу написано, умей только прочесть". Джулия заходится в истерическом смехе,- убили, убили, грязные убийцы, его убили, мама, понимаешь ты это?" "Прекрати немедленно,- говорит госпожа Бунц, стараясь быть построже - не выдумывай, - и машет перед ней медицинским заключением,- не веришь матери — поверь хотя бы документу. Извините ее,- добавляет она вполголоса, обращаясь к вожатому,- медовый месяц и прямо на пляже, представляете?" "Ой-ой! - закачался, заохал вожатый,- надо же такое! Молодой совсем, значит?" "Здесь,- говорит госпожа Бунц,- Вы можете остановиться, не доезжая до остановки? Отсюда ближе наполовину". "Да, конечно, конечно,- кивает услужливо вожатый,- вообще то не положено, но сейчас время позднее, к тому же такое дело! Какие тут могут быть возражения? - и, выдавив улыбку, добавляет,- люди ведь должны помогать друг другу, иначе до чего мы докатимся? Можно, я приду на похороны?" "Обязательно приходите,- улыбнулась госпожа Бунц, - задушевный человек! Мы Вас будем ждать. Сколько с нас за проезд?" "А можно, я заплачу за вас сам? - спросил вожатый и зарделся маком,- знаете, иногда так хочется сделать человеку приятное, в особенности, если у него такое горе!" "Вот и отлично,- говорит госпожа Бунц,- значит, договорились?" "Что ты такое говоришь, мама,- Джулия, занятая собой, упустила чуть ли не весь занимательный диалог мамаши с вожатым,- убили его, ты понимаешь?" "Да уймись, дура,- говорит в сердцах госпожа Бунц,- что за несносная девица! Все нервы вымотала, пока долетели. Думаешь, мать у тебя каменная? Веди себя хоть на людях прилично, что может подумать о тебе наш вожатый?"
х х х
Доктор капля за каплей приходит в сознание. Улица, словно оживающий скелет, обрастает силуэтами деревьев, домов, луной над крышами и озабоченно-строгим знакомым лицом. Еще с полминуты и лицо обретает имя. Доктор пошевелился. Ушел? - спрашивает у сидящего рядом на каменной ступеньке. Не знаю, тихо произносит Вальдес, о ком говорит Доктор. Неважно, Доктор смотрит поверх очков, что такое стряслось с ним снова. Неужели опять повторился припадок? Он врач, ему видней, отвечает Вальдес, у них же свои заботы. Как ему теперь объясниться с супругой, например. Не поможет ли Доктор советом в столь тонком деле? У него самого, видите ли... одним словом, опыт у него в этом отношении небогатый, только потому он решился, взял на себя смелость просить... Конечно, соглашается польщенный доктор, а в чем собственно, проблемы? Ускорились месячные или... Нет, нет, окончательно смутился Вальдес, дело вовсе не в физиологии, они с женой, конечно, деревенского происхождения, особенно жена. Но с этим как раз все на месте. Пусть доктор поймет его правильно, постарается понять, по крайней мере, ведь к городской жизни привыкаешь не сразу, не за одну неделю и даже не за месяц, он сам промучился не один год, покамест пообтесался, чего же тогда ждать от простой женщины? Ведь и полгода не прошло, как она окончательно решилась и переехала к нему в город, бедняжке здесь многое в диковинку...
Да что же стряслось такое? - развеселился Доктор, - говорите же, молодой человек, не смущайтесь. Чем, собственно говоря, я могу быть полезен? Это даже замечательно, что физиология здесь не при чем, знаете, недостатки в этой сфере не всегда поддаются лечению, так смелее же! "Вы сказали,- набравшись храбрости, разом выпаливает Вальдес, словно опасаясь, что запал может кончиться, а он так и не доберется до главного,- дело в том, что Вы сказали при ней слово... Не пойму, какое слово, хмурится доктор, что с того, что он произнес какое-то слово, которого и не помнит - за день он произносит столько слов, за всем следить - ума не хватит. Выходит, Вальдесу кажется, что в семейной размолвке виноват он, Доктор, но он же и пальцем не пошевелил... - Что Вы такое говорите, господин Доктор,- беспомощно разводит руками Вальдес, - я просто пытаюсь объяснить... Да как могу я считать господина Доктора виноватым! Ведь тогда, помните, я как бы заново родился и благодаря только Вам, Доктор. Ну, та история с моим первым браком, неужели забыли, какое деятельное участие приняли в свое время участие в моей жизни, когда пошли все эти кривотолки и слухи? Как же могу я забыть об этом? Нет, тут скорее приходится винить саму супругу, хотя, если, по сути, так в чем ее винить то? Женщина она малообразованная - деревенская гимназия, сами знаете, одним словом, вот и ... Да что ж такого он сказал, сердится Доктор. Если Вальдесу от него что-то надо, пускай говорит толком, а не толчет воду в ступе. Вы сказали,- запинаясь, произносит Вальдес, то есть изволили так сказать, одним словом произнесли слово "бюстгальтер". Жена оттого и смутилась, и убежала. Теперь бедная девочка самым мучительным образом исходит от стыда - у них, в деревне, на этот счет такие строгие порядки, сущий патриархат, сказать "стерва" или "блядь"- при женщине до сих пор считается крайне постыдным. Ну, он и хочет попросить Доктора, господин Доктора, то бишь... О, Господи! - доктор с трудом подавляет в себе желание размазать физиономию собеседника по асфальту и в то же время едва не давится со смеху,- да чего проще? На днях он вышлет ей повестку, якобы для очередного обследования на предмет - предмет он продумает на досуге, пусть только Вальдес строго проследит за тем, чтобы Елена - так ее зовут, кажется? - явилась на прием в указанное время, а он, Доктор, со своей стороны приложит максимум усердия, дабы сгладить свой поступок. Вот увидите, все останутся довольны. Да что там, такие пустяки!
х х х
- Позвольте,- в походке вожатого, в его манере неуклюже, как бы по-утиному, переставлять при движении ноги, ощущается болезненная ущербность, неполноценность, одним словом,- если у Вас не в порядке с ногами, отчего Вы нас сразу не предупредили? - госпожа Бунц - само воплощение материнской заботы, Джулия отрешенно стоит рядом, ковыряясь левой рукой в фальшивой бахроме куртки,- мы уж как-нибудь своими силами. Нет, нет,- с жаром протестует настырный вожатый,- такую тяжесть и в такой поздний час. Как я могу отпустить Вас одних без подмоги, когда на улице не души. В этот час глухой, когда сама ночь полна...
- Вожатый,- негромко окликает его Танги, постукивая костяшками пальцев по алюминиевой планке сидения. Девчонки испугано озираются, младшая совсем еще девочка, лет четырнадцать, не более, всхлипывает и прячет лицо в отворот воротничка.
- Подождите,- огрызается в ответ вожатый,- тут недалеко, можете и подождать, не
отмокнет… - Вы бы ехали дальше,- неуверенно возражает госпожа Бунц,- ей Богу, право, неловко как-то получается. Неловко должно быть им,- огрызается вожатый, - что, не имею права помочь человеку, раз у него такое горе? - он грозно косится в сторону девиц и Танги и грозит кулаком,- им бы только кататься и кататься на трамваях, ууу! Да как они смеют мне, инвалиду? - То есть как? - удивляется госпожа Бунц,- почему инвалиду? Танги, довольный, смеется, предвкушая развлечение. - Да,- важно произносит вожатый,- в юности мне отрезало трамваем обе ноги и то, что сейчас видите - протезы,- он закатывает одну из штанин и дамы Бунц отшатываются в ужасе,- вообще то я не вожатый,- поясняет далее вожатый,- работаю тут в одной известной конторке, но вечерами меня так и тянет водить трамваи, вот я и пристроился. К тому же дополнительный приработок, сами понимаете, никому пока не мешал. Но что же мы, в самом деле, языками чесать, спускайтесь и поживей! Я-то знаю, где Вы тут живете. Вы ведь соседка Александера? - Госпожа Бунц,- церемонно представляется мамаша Бунц,- мне право, очень приятно. - И мне,- признается вожатый,- давно мечтал познакомиться с Вами, вот и представился случай. Зовите меня просто Хромым, многие меня так кличут. Вы позволите на минутку, мадам? - он подходит к Танги, что-то шепчет ему, глядя в глаза. Танги удивленно вскрикивает и таращит брови, потом задумывается о чем-то и тихо переспрашивает хромого. Вожатый снова шепчет, показывая три пальца. Потом медленно сводит их в кукиш. Танги кивает и сует ему в руки кредитку. Торжествующая ухмылка освещает его хитрое добродушное лицо. - А Вас я запру,- говорит, стоя в дверях, вожатый,- как бы вы не сбежали без билетов,- и подмигивает Танги. Старикан развязано смеется. Слышится шипение закрывающихся пневматических дверей. - Айн, цвей! - вожатый ловко спрыгивает с подножки и хватает за край гроба,- куда нести теперь, мамаша?
х х х
Они идут. Румяные одухотворенные лица. Люди, несущие ночной дозор на спящих улицах и бульварах. Редеющие волосы помолодевшего лет этак на десять господина экс-полицмейстера вихрятся от ветра, заплетаясь коком на затылке. Глаза всех горят кошачьими огоньками ожидания, распаляемого свежим ночным воздухом. Идут, громыхая подошвами сандалет о стынущий асфальт, точно солдаты в завоеванной стране - куча бродяг, сплотившаяся в строй. Главный чуть позади, в натянутой по глаза маске. Не дать, не взять - арлекин на подмостках сцены с гитарой через - точно ружье - плечо. Кто-то из ватаги заржал лошадью. Подхватили. Общее возбуждение, смех. «Тихо,- поднимает руку Главный,- до перекрестка осталось совсем немного - рукой подать. Не хватало, чтобы Гумус заподозрил неладное раньше времени. И не забывайте про собаку.
х х х
- Жареной картошки бы сейчас с салатом,- лениво думает госпожа Бунц,- Господи, кто бы измерил мою усталость? Воздух здесь... Она обессилено опускается на пол рядом с храпящим слепцом. Нет сил, думает она, совершенно, ну, никаких. Двое суток проездом без передышки и в такую духоту! Боже, дай сил стерпеть все это. Похороны. Вожатый обещал помочь с автобусом на послезавтра, насколько можно ему верить? Из ванной доносится плеск воды, перемежаемый редкими всхлипами. Бедняжка Джулия, надо же проснуться наутро в холодеющих объятиях мужа! Как только сердечко выдержало. Джулия выходит из ванной с покрасневшими глазами, но умиротворенная, обвязав вокруг головы полосатое полотенце чем-то наподобие турецкой чалмы. Что там, мама? - косится настороженно на кровать. Иди ко мне, доченька,- подзывает вполголоса госпожа Бунц,- это Хадуся со своим кавалером. Нелегко и ей, бедняжке... Но, возражает Джулия, но... Не надо, устало отмахивается мамаша Бунц,- ей и так известно, что скажет Джулия, просто сил никаких после такой дороги, разберемся уж утром. Да и потом - не все ли им равно? Может, мать и права - голос Джулии звучит спокойно, хоть и с надрывом, чуть присыпанным хрипотцой. - Смотри не споткнись,- предупреждает мамаша,- тут еще один на полу. Сколько же их, ужасается Джулия, как мокро, они испоганили ковер! Это я, доченька,- успокаивает госпожа Бунц,- наткнулась на что-то в темноте, ты уж прости. Ладно, Джулия со вздохом опускается на корточки, куда еще обижаться после такого! Как же жить дальше, мама? Не знаю,- госпожа Бунц нежно, как в детстве, гладит рукой по волосам, открывая пробор (словно ища блох) - все проходит со временем, девочка моя. Джулия плачет, уткнувшись носом в приятно пахнущий котлетами и молоком мамин передник,- успокойся, что теперь изменишь? "Вешние воды...” - запел вдруг во сне пьяный старик. Неожиданно и резко зазвучал звонок в дверь, потом еще и еще, пока не звонки не сливаются в спонтанно возникшее тремоло. Все повскакали с мест. Тетушка Бунц,- растеряно шепчет Хада, моргая заспанными глазами,- Вы приехали... когда, почему? - Неважно, Хадуся, такие вот - госпожа Бунц, не сдержавшись, всхлипнула. Проснувшийся дворник ошалело протирает глаза, пытаясь попасть ногой в тапок, - да откройте, наконец... двери, кто еще это там посреди ночи? "Я накрою,- безучастно произносит Джулия,- будем пить чай". Хада, прихрамывая, направляется к дверям. И я с тобой,- госпожа Бунц, кряхтя, поднимается со стула,- не открывай сразу, может, грабители какие. Постойте,- дворник уже справился со штанами и стоит посреди комнаты, протягивая госпоже Бунц пистолет,- только поосторожней, он заряжен. А я помогу Джулии с чаем. - Кто это? - госпожа Бунц брезгливо отшатывается от валящегося на полу в луже спиртного пьяного бесчувственного тела,- упился как дворник, свинья! - Это слепой Грин,- поясняет уже из кухни дворник, - который всегда, поет на похоронах, выклянчивая за это подаяния, чем и кормится. А Вы разве не собирались подстраховать Хаду? Спешу, спешу,- засуетилась госпожа Бунц,- доченька, у тебя уже все готово? Так это Доктор! - изумленно восклицает, приоткрыв входную дверь Хада,- Доктор, где Вы посеяли своего профессора?
- Здравствуйте,- вежливо здоровается со всеми появившийся на пороге Доктор,- прямо как сердце чуяло. Мои соболезнования, госпожа Бунц. Как себя чувствует Джулия? Спасибо, теперь ничего, - машинально отзывается госпожа Бунц, роняя из рук пистолет. Раздается грохот. Грин вздрагивает и силится приподняться с пола. Дворник включает телевизор и раздается еще один выстрел - на этот раз на экране. Что ты возишься тут? - набрасывается на него Хада,- сделай потише и марш на кухню помогать Джулии. Мадам Бунц, мне накрыть скатерть? Давай, Хадуся,- устало произносит госпожа Бунц, грузно опускаясь на стул, а я покамест переведу дух. Дайте Вашу руку, Доктор. Чай,- громко объявляет с порога появившийся с подносом дворник, готово. Как Вам идут эти белые голуби на свитере, Джулия! Джулия молча смотрит на него и отворачивается. Хада, строго говорит Доктор, в прихожей он оставил сверток, пускай живо несет сюда, будем есть торт. Торт, недоверчиво переспрашивает Бунц, зачем еще торт? Знал, что ли Доктор, что они сегодня вернутся? Интуиция, гордо заявляет Доктор, верит ли в интуицию госпожа Бунц? Раздается неожиданный стук в стенку. Александер! - испуганно вскрикивает несколько голосов. Все, остолбенев, смотрят друг на друга, чуть приподнявшись с мест. Улыбка медленно сползает с лица Доктора. Что теперь им всем делать, испугано шепчет дворник, предупреждал же он, чтоб не шумели..."А вот что,- пожимает плечами Доктор,- сядем пить чай, а то остынет, все равно его мы уже разбудили. А где, кстати, покойник?"
х х х
Он так и не понял, каким образом и когда успел очутиться на перекрестке - настолько увлекся, предвкушая ночной анализ прихваченных у Лины фотографий. Согласно заученной инструкции, их надлежало изучить должным образом и, запомнив, по возможности, поподробней, уничтожить вместе с рассветом (не позднее). Вывозить что- либо неразрешенное законами этой страны за ее пределы (как его напутствовал фон Раджахарна) - предприятие опасное, чреватое неприятными последствиями. Лучше постараться записать вот здесь - Раджахарна тогда постучал еще указательным пальцем по черепу - чем подвергать себя такому риску. Самая незначительная бумажка, поучал Раджахарна на основании собственных изысканий, которую путешествующий, попытается перевезти через границу, включая даже оплаченный счет за проживание, может пробудить к нему интерес таможенника, зачастую похлеще, чем героин. Его лишь однажды отвлекло от тешащих душу размышлений касательно фотографий. Произошло нечто в высшей мере скандальное вскоре после того, как он вышел из дому - заброшенный посреди улицы то ли старый трамвай, то ли передвижной бордель. Непросто было в этом разобраться - некий старец, возможно, сам вожатый, откровенно развлекался внутри с двумя молоденькими девицами - их даже не смутило, когда профессор пару раз специально прошелся мимо вагона, неуклюже пытаясь заглянуть в окна (разве что девицы высунули одновременно свои острые язычки, а старец погрозил ему палкой и прокричал нечто невразумительное, грозно сведя к переносице брови - как Моисей, машинально отметил про себя Профессор - а он, всего-то делов, спросил лишь, едет ли трамвай до площади). Он так и ушел, не разобравшись, сопровождаемый вдогонку язвительным смехом, перемигиванием и многозначительными ужимками всей компании. Невероятно, думал он, укоризненно покачивая головой, официально бордели здесь под запретом, но вот в брошенных бесхозно трамвайчиках, оказывается, можно позволить себе очень многое, как эти Сусанны и Старец. Нет, в чем-то фон Раджахарна возможно и прав. Да и Лина намекала ему на нечто в этом роде, а, если призадуматься, как следует, то, пожалуй, надо добавить к этому списку и Доктора. Доктор. Профессора вдруг с неодолимой силой потянуло к Доктору, но он совершенно не имел понятия, где тот в этот поздний час может обретаться. Возможно, у Хады, а, может, в пивной или даже торчит в опере. Жаль, нет времени перепроверить их все эти закутки по порядку. Тем более обидно, что насчет Хады - что ему стоило – какими-то двумя этажами выше от Лининой квартирки. Он вспомнил вдруг про библиотеку. Потом еще подумал с минуту, а не отправиться ли и в самом деле обратно? И только возможность нового столкновения со странным борделем на колесах остудило его пыл. Он решил вернуться в гостиницу, чтобы впритык заняться фотографиями, заперев предварительно двери и спустив все шторы. Не исключено, что кому-то здесь доподлинно известно о его настоящих намерениях - да, хотя бы тому же Доктору. Хоть все это выглядело на первый взгляд несолидно и маловероятно, но ему, тем не менее, надлежало, согласно указанию самого фон Раджахарны, действовать максимально предусмотрительно.
х х х
Человек лежал, уткнувшись головой в обочину. Рядом скулила промокшая дворняжка.
Профессор опустился на корточки, перевернул человека на спину и искренне подивился, узнав в лежавшем позавчерашнего сотрапезника из пивной. Собачонка лизнула лицо пострадавшему. Фюштик,- обрадовано пролепетал разбитыми губами человек, потирая глаза. Что с Вами такое,- встревожено спросил профессор,- Вы меня узнаете? А, - разочаровано протянул пострадавший,- наш импозантный гость, куда это Вы исчезли из пивной под самый конец? Променяли нашу честную компанию на этого сукина кота с бакенбардами, господина Доктора? Впрочем, упустили самое интересное, так что корите самого себя. - Неважно,- ответил профессор,- на Вас, похоже, напали? О, да, смеется пострадавший, напали, конечно, и еще как! Так почему не заявить в полицию, спрашивает профессор, или тут такое в порядке вещей? Полиция, почесывается пострадавший и скукоживается от боли. Здорово, говорит, нащупав на затылке огромную шишку, но почему именно в полицию, он же ничего такого не сделал? Но,- начинает профессор, но на свое же искренне изумление, не может подобрать конца к фразе и умолкает. Собачонка подпрыгивает и цапает его за палец и порядком болезненно. В полицию, объясняет с достоинством пострадавший, у них принято являться разве что с повинной или на худой конец, для уточнения обстоятельств, и то если карман совсем уж пуст. Оба этих случая - в этом нетрудно убедиться - совершенно не годятся в сложившихся обстоятельствах и не имеют, следовательно, к нему ровным счетом никакого отношения, разве неясно? Ведь он ничего такого не сделал, чтобы отвечать по Закону. То есть, конечно, в чем-то он свою вину ощущает, ведь за что-то же набили ему морду, хотя за что именно - он и ведать не ведает, не его это дело, да по своей натуре он не любитель совать нос в чужие дела, тем более что избить его могли просто по ошибке, так из-за этого обращаться на людей с доносом? А вдруг те в конечном итоге окажутся правы и в главном? Не ему судить об этом. И тем более - не местному правосудию - уж кому-кому, а ему про последнее известно далеко не понаслышке... И безо всякого расследования кой-кого из нападавших он прекрасно знает, и этого для него более чем достаточно, чтобы вычислить оставшихся. То есть, вины своей, он хочет сказать, он не отрицает, но при чем здесь Закон и полиция? Глупо. Профессор недоверчиво качает головой. Послушайте, обращается к нему пострадавший, живет он тут неподалеку и если господин профессор желает, то может оказать ему любезность и проводить до квартиры, а уж он со своей стороны постарается не остаться в долгу. Если необходимо, то даже готов предоставить господину профессору ночлег, но лучше всего, как ему кажется, если тот примет горячую ванну, после чего они вдвоем засядут с бутылкой чего-нибудь крепкого у камина до самого утра - поспать они всегда успеют, ну как? Он доведет, соглашается профессор, но за остальное не ручается, все будет зависеть от конкретных обстоятельств и настроения. Э, говорит пострадавший, это Вы бросьте. Обстоятельства и настроения создаются людьми, а не наоборот. Черт побери, он же как раз и предлагает создать такие обстоятельства и не дать ему возможности проявить гостеприимство и радушие - вот это как раз и неприлично, почти что оскорбление, даже старуха его не решилась бы на подобное. Впрочем, они уже дошли.
Мелодичный звонок, напоминающий утиное кряканье. Дородная мадонна в пеньюаре возникает на пороге и всплескивает руками. Его спаситель, делает торжественный жест рукой бывший градоначальник, так пусть жена изволит и сию же минуту! Сейчас, засуетилась мадонна, пусть они проходят пока в гостиную, она мигом, нет, нет, господин спаситель, так просто Вас отсюда не выпустят, и не надейтесь. Она лукаво грозит толстым как сарделька пальцем. Красавица моя, умиляется экс-градоначальник, размазывая по щекам слезы. Это отец? - спрашивает долговязый юнец, сушащий ноги прямо под картиной местного художника "Жены и любовницы Исаака",- как прошла прогулка? Как видишь, отвечает градоначальник, покорми поскорей Фюштика, он того заслужил, верная псина. Может и сынок присоединится попозже к их компании? Некогда, отвечает длинноволосый, завтра экзамен по Кьеркегору, а у него еще куча непрочитанного материала, да у отца вон фонарь под глазом! Нехорошо, нехорошо, качает головой градоначальник, в следующий раз он постержется - или как там у ихнего Кьеркегора, насчет Абрама и жертвы - не так ли, сынок?
Ты это брось, огрызается длинноволосый, раз дали по морде, так нечего сейчас тут паясничать, ничем тебе не угодишь, да Вы присядьте, - обращается он к гостю,- не обращайте внимания, обычная бытовая сценка. И смолкает. Вот,- разрумянившаяся матрона, запыхавшись, возвращается из кладовки,- угощайтесь,- и выкладывает из фартука пару пузатых бутылок, банку огурцов и целую горку сэндвичей со всякой всячиной. Пошли отсюда сынок, говорит она, не будем мешать взрослым мужчинам. Ауфвидерзейн, произносят в один голос оба, приятных вам бдений.
х х х
Вожатый, мрачный как туча, ковыляет обратно. Только даром проторчал у подъезда, ворчит он под нос, вся эта человеческая благодарность в первом часу ночи. Коту под хвост. Кто-то взбаломошенный, застегивая на ходу ширинку, едва не сбивает его с ног, прошмыгнув боком в одном из узких мест. "Милые дамы шалят по ночам, знойные ночи Варбурга"- из оперетты, кажется. Легар или, может, Оффенбах или кто там еще - пойди, упомни их всех. Хромой зажмурился. У самых его ног валялась обороненная кем- то фотография, возможно, субъектом, чуть не зацепившим его сейчас в спешке возле подъезда. Он поднял, обтер рукавом, присмотрелся - ничего особенного, дама в колготках, прикрывающая бюст руками. Милая, ничего не скажешь, но такие продаются из-под полы едва ли не на каждом углу Старого города. Лицо девицы показалось ему знакомым – где-то он его точно видел, причем совсем недавно... нет. Ну и бес с ней. Он осторожно постучал в окно, подавая сигнал - вы там, кончайте. В вагоне послышалось пыхтение, какая-то странная возня, затем недовольный голос прошипел полушепотом - готово, можно открывать. Сцены, следовавшие обычно за этим, давно приелись Хромому,
наводили на него вязкую как тошнота тоску и ... Если б не его постоянная нехватка в день-
гах... Он, не глядя, взобрался на высокое сидение и нажал на кнопку "двери". Разве они не поедут дальше, пропищала возмущенно девица, что помоложе. Нет настроения, огрызнулся вожатый, сделали свое дело, так мотайте, а ему давно уже самое время быть в парке. Все верно, папаша, говорит которая постарше, дело есть дело, не так ли, мой красавчик? Танги, довольный, улыбается во всю полноту толстых щек. Трамвай желаний, мурлычет он, жаль лишь, далеко от дома, придется вернуться обратно и заночевать в салуне. Их дело, замечает вожатый и пусть передаст при встрече своему приятелю, тому слепцу-кифареду - чего уставился? - что похороны назначены на послезавтра. Знатные похороны, добавляет со значением под конец. Sehr gut - Танги переходит на немецкий, коверкая окончания и согласные, все в порядке, парень. Хм, хмыкает вожатый, а он то слышал иное. А пусть не слушает, говорит Танги, мало ли чего толкуют в народе - взять хотя бы прежнего полицмейстера - знатный мастер сочинять байки. Ну что, айда, девки? Постой-ка, забеспокоился вожатый, Люси! Молоденькая блондинка в кожаной куртке на голое тело семенящими шажками подбегает к перегородке и опускает в протянутую ладонь несколько монеток. А ты, повышает голос вожатый, ты чего медлишь, старая калоша? 0н заплатил, защищается Танги, чего от него еще хотят? А билет, недомерок, цедит вожатый, кто за тебя оплатит проезд? Никто не отменял ему плана выручки, мало ли что он дозволяет им в его отсутствие, не следует пересаливать, так что раскошеливайся, скряга. Она, пожалуй, останется, решает вдруг за себя молоденькая, идти ей далековато, так лучше уж переночует в парке у сторожа. Ему начхать, грубо замечает вожатый, лишь бы не чесали потом языками о том, чего не следует, а там что со сторожем, что дома. Насчет сторожа ему все равно, но, чтобы без посторонних. Смеется. Она поняла, кивает девица, довольно с нее и сторожа, раз сегодня такой выдался вечер, можешь хоть наведываться с проверкой под утро. А, может, и вожатый? Вшивый сутенер на колесах, никак не уймется Танги, гнусный вымогатель! - и пытается обнять девушек - Люси, жизнь моя! "Каков, а, неужели неправда? - кивает вожатый вслед удаляющимся. Еще какая неправда, заливается краской девица, он бы видел хоть одним глазом это чудо! Будет ей, отмахивается вожатый, он самолично видел запись в протоколе, дело тут определенно нечисто. Ну, тогда сообщи, говорит девица, знаешь кому, они разберутся. Неохота, зевает вожатый, вот, только послушай … "Когда в поход мы собирались, - горланят Танги с девицей,- слезами девки заливались!" Да ну их, обоих, смеется девушка, спасибо за ночлег Хромой! Кстати, вспоминает вожатый, нашел вот по дороге, взгляни-ка. Протягивает фотографию. Это же Джулия, святая заступница! - всплескивает руками девица,- известно ли об этом госпоже Бунц? Джулия, недоверчиво переспрашивает вожатый, вороча в руках фотографию. Похоже, и в самом деле она, смотри, а? Она что, тоже из вашей ватаги? Нет,- мотает головой девица,- у нее иные страсти, понимаешь, о чем я? Догадываюсь, улыбается в ответ хромой - Хада, Лина? Именно так, красавчик, кивает девица, кружок лесбиянок, слышал уже? А как маскируются, кобылки? Ты просто ей завидуешь,- возражает вожатый,- посмотри, какая грудь, не то что у ... небось, так и? С нее хватает и того что есть, заверяет девица и большей ей не надо, а он и в самом деле хам и вообще она с ним разругается и уйдет к сторожу, если он будет позволять себе и впредь распространяться на ее счет, сравнивая с вшивой лесбиянкой... Буде, огрызается вожатый,- никакая она не лесбиянка и тем более не вшивая, а насчет сексуальных извращений, то пугай этим малолеток, занимающихся по утрам онанизмом, а карточку верни, слышишь? Подумаешь, дует губки девушка, сдалась ей эта фотография; пусть подавится или подарит своему приятелю. О ком она, интересуется ожививший вмиг вожатый, и не много ли она себе в последнее время позволяет? Сам знаешь ответ, не теряется девица, или у него так много приятелей развелось, что и не упомнит о ком речь? Придержи язычок, советует хромой, как бы его не укоротили по дороге. Хотя, если честно, в чем-то она и права. Он чешется в затылке. Он был действительно кой в чем несправедлив в ее отношении, и насчёт грудей у него тоже просто вырвалось, но все это - результат его озлобленности в последние дни и потом, уж слишком ретиво она с подругой расхваливали старикашку? Он же заплатил, виновато тупится девица, и немало, но пусть Хромой не разбалтывает ее секрета, ладно? Значит, правда, обрадовался вожатый, правда все, что он видел в том злополучном протоколе? И не только то, но и кое-что похлеще, хихикает девица, только, чур, как они уславливались. Услуга за услугу, соглашается без особых раздумий вожатый, она правильно назвала Джулию, а откуда ему самому известно - так он же и фотографировал все их закрытые шашни и фотография, что держит сейчас в руках тоже из этой серии. Единственное, что занимает его мысли - каким образом эта фотография очутилась на улице. Есть еще много других фотографий по теме, но об этом не след ей судачить, даже с Люси, а фотографию он может подарить ей, если хочет, при условии, что сама нашла на улице. Фрр, фырчит девица, эка невидаль, и рвет фотографию на мелкие клочки. Так они едут или нет в парк? Послушай, медленно поворачивается к ней лицом вожатый, а может и в самом деле, а? Давно он не развлекался, только вот... Да ерунда, что хромой, скалит зубы в улыбке девушка, главное ведь не в ногах - вон у Танги ноги что бревна, а толку? И потом, это даже пикантно, дело лишь в том, чтобы выбрать позу поудобней. Договорились, радуется вожатый, только сначала доставят трамвай в парк и перекусят в буфете. Валяй, говорит она, валяй, ненаглядный, угости бутербродом и не забудь заодно про пиво. Да что бы мы с Люси вообще без тебя делали...
60
4.СНЫ И ГОРОДА
Сны профессора, подобно городам, в которых ему доводилось бывать, не отличались особой оригинальностью...
Взаимно перпендикулярные унылые улицы, совершенно лишенные движения, сходились безлюдным лабиринтом к тоннелю, в который ему отчего-то было так необходимо попасть и, тем не менее, всякий раз, будь то во сне или наяву - в воспоминаниях профессора грань между ними со временем становилась все тоньше и тоньше, пока вовсе не изнашивалась до прозрачности - тоннеля не оказывалось на месте. Не то, чтобы это обстоятельство его сильно удручало, но откладывалось на сердце неприятным осадком всякий раз, когда он пытался, как правило, с переменным успехом, разобраться в своей памяти, откладывалось неприметно, надо сказать, день за днем, примерно, как течение реки наносит на берег ровными слоями песок. Потому, наверное, он не мог усидеть на месте, его постоянно тянуло на поиски новых мест, мест, где, возможно, спрятался город, оканчивающийся тоннелем, возможно, увиденном им однажды во сне. А, может, тоннель этот был лишь воспоминанием о сне, которого не было? Было время, когда профессору доставляло мрачное удовольствие предаваться на досуге размышлениям о природе собственных причудливых воспоминаний, в которых и самый въедливый психоаналитик не отличил бы действительности от сновидений. Так или иначе, профессору вследствие всего вышесказанного не хватало терпения к оседлой жизни и поиски несуществующего, по всей вероятности, города постепенно превратились в самый смысл его существования.
В пригородах Мекки он однажды случайно набрел на затерянную в песках полуразвалившуюся башню с заржавевшим полумесяцем на хорошо сохранившемся шпиле, и эта находка непонятно почему приободрила его. Несколько раз его чуть было не жалила змея. Однажды это случилось с ним на самом деле и, теряя дыхание от охватившего его ужаса, он проснулся и вышел на улицу. Улица была аккуратная, с подстриженными газонами и совершенно серая и безлюдная. Судя по всем признакам, стояло раннее пасмурное утро. Он двинулся на спуск и вскоре очутился на незнакомом перекрестке. Поразмыслив с минуту, он решил всякий раз сворачивать направо, как и поступил. Люди так и не появлялись, затаившийся город настороженно следил за каждым шагом непрошеного гостя, словно выжидая удобного момента. Для чего - он так и не смог понять, сколько не силился, а потому пустился бежать вниз по улице в поисках спасительного тоннеля. Перекрестки мелькали один за другим, он поменял первоначальное решение и стал сворачивать направо теперь уже через перекресток, потом через два - на большее у него не хватило духу - следя лишь затем, чтобы всякий раз, по возможности, продолжить движение на спуск. Тоннель так и не появлялся, перекрестки множились как в зеркалах дурного сна, ничем не отличаясь один от другого. Город все никак не просыпался. Потом что-то больно кольнуло его в пятку. Он резко обернулся - полосатая пятнистая лента извивалась на тротуаре, заползая в ближайший от него подвал. Он почувствовал, что снова задыхается и... проснулся возле полуразрушенной затерянной в песках Аравии мечети. Слепой дервиш в черном до пят халате и в грязном тюрбане, намотанном на бритую голову, медленно приблизился к нему и затараторил скороговоркой на незнакомом певучем языке. Голос араба был слегка надтреснут, дервиш, словно специально растягивал гласные, отчего ему становилось как бы не по себе. Он протянул руку и дервиш, глядя на него пустыми глазницами, положил в протянутую руку шершавый серый камешек и засмеялся... Однажды это случилось с ним на самом деле, но не в песках юга, а в северных степях, затерянных в самом сердце России. Впоследствии оказалось, что паника была ложной - обыкновенный полоз, которому он, чуть было, не размозжил голову сандалетой. Какие-то оборванцы с диким гиканьем носились вокруг, подобно их собратьям, ютящимся в развалинах заброшенного храма вблизи Мекки, только те были худее и все, как на подбор, загорелые от пустынного солнца и оттого, возможно, вдвойне нахальней. Появившийся из развалин муэдзин железным посохом разогнал детвору и пригласил его на чашечку чая. Он, как мог, поблагодарил и извинился, сославшись на занятость. Муэдзин, однако, ничего не понял и, беря его под руку, настырно повторил приглашение. Стоял полдень, и это было ужасно. Муэдзину удалось настоять на своем, точнее, он чуть ли не силой затащил профессора в тень развалин. Чай был горячий, день был горячий, песок под ногами жег ему пятки похлеще раскаленного железа, но сервировка стола была изысканной. Восточные сладости, изюм, орехи, фрукты, названий которых он не знал, и все это на белоснежно выстиранной скатерти с вытороченной по краям (явно вручную) красной каймой. К его удивлению, горячий чай и в самом деле привнес прохладу - к тому времени муэдзин сумел незаметно перейти хоть и на ломаный, но английский язык и профессору, пусть и с трудом, но удавалось как-то поспевать за ходом пространных рассуждений странного хозяина, тем более, что речь последнего после перемены языка стала заметно медленней. Пару раз он даже осмелился перебить араба сугубо с целью продемонстрировать свое участие в беседе парой ничего не значащих фраз, но это ни к чему так и не привело, да и не могло (уже позднее профессор догадался по каким-то определенным признаком, что собеседник его глух, возможно, по странно звучащему голосу) привести. Муэдзин засмеялся и похлопал его по плечу. Ему некстати припомнился анекдот про марсианина, и он непроизвольно отшатнулся. Теперь уже смеялась вся собравшаяся чуть поодаль детвора. Песок шуршал под ногами, засыпаясь в туфли от каждого неосторожного движения. Над дальним барханом кружил стервятник, высматривая падаль или змею, потом камнем падал вниз, чтобы уже через секунду-другую взмыть обратно, сжимая в когтях извивающуюся пеструю ленту. Внезапно он почувствовал дурноту и резкую боль чуть повыше кишечника. Отравили - мелькнула паническая мысль, заставив его покрыться липким холодным потом,- отравили...- и проснулся... Дервиш возвышался над ним подобно привидению или джинну из тысячи и одной ночи. Профессор засмеялся, страх покидал его точно талая вода - видно он перебрал под солнцем, оттого и оказался лежащим навзничь на сонном песке пустынь. Дервиш нахмурился и, вскинув указательный палец, ткнул им в какую-то точку, уводящую за горизонт. Она там,- произнес он отчего-то на чистейшем румынском. Оправившись, профессор с удивлением обнаружил, что понимает каждое его слово, каждую извилинку мысли этой странной разглагольствующей над ним, тощей, как жердь, фигуры в смешном, хоть и не лишенном элегантности, грязном халате и это - несмотря на то, - в этом он был
твердо уверен - что никогда ранее он не был румыном и не имел ни одного румына в кругу своих знакомых, если не считать двух проституток-двойняшек из Салоник, которые, будучи местными уроженками и сами ни бельмеса на родном языке, разве что слушали каждый вечер "Аиче радио еуропа либеро". Он рассмеялся снова и хохотал до тех пор, пока острая боль не кольнула его под самую пятку. Опять сны,- обреченно подумал он и проснулся в мокрой от пота постели. В темноте противно звенел комар-одиночка. Он почесал место укуса, затем, не зажигая ночника, поднялся с кровати и только сейчас заметил белеющее пятно возле двери в гостиничный номер. Он нагнулся и поднял его с пола. Пятно оказалось письмом, запечатанным в конверт, скрепленный доброй дюжиной, как ему показалось на ощупь, сургучных печатей. Зажег свет. Обратный адрес не был указан. Он разломал сургуч. Письмо содержало всего с десяток слов, подобранных при помощи трафарета: "Приходи к полудню к старой мечети, ты помнишь? Твоя Адель".
Города складываются в годы, годы уносит река времени: мутная, быстрая и бесшумная, вращающая судьбы точно волчки на асфальте. Адель, Джулия, Лина, Хада, скоропостижная смерть на берегу моря - лишь некоторые из ее причудливых излучин, утопающих в зелени декоративных ив. Доктор лезет из кожи, безуспешно пытаясь приподняться над отведенным ему потолком, почему и не вылезает из вонючих пивных забегаловок. Впрочем, каждый дурит, как может - чем он лучше со своим вечным странствием: города - кружки на раскрашенных картах, города, похороненные в памяти, к которым никогда уже не вернешься, как нельзя дважды вступить в одну и ту же реку. Никогда, разве что в сновидениях, постепенно подминающих под себя действительность.
Сквозь распахнутое окно врывается несмолкающий ни на миг грохот оживленной улицы - полная неожиданность! Сколько времени провалялся он в постели? Судя по теням - скоро уж полдень, а из-за задернутых наглухо штор ему до сих пор все казалось, что за стенами беспробудная ночь. Черные гардины изгоняют день, подумалось профессору, понятно, что свет, но почему и шум? Ошеломляюще! Словно за какое-то жалкое мгновение перед ним промчались часы, дни, недели впустую растраченного времени. Время? Одиннадцать пополудни. Черт побери, ему даже не успеть толком побриться, не говоря уж о душе - помимо самой нехватки времени еще и проблемы с горячей водой - тоненькой холодной струйкой разве что смочить мочки ушей и потные ладони. Полуразрушенная мечеть. Он и забыл, в какую это сторону. Впрочем, неважно - так или иначе, но такси придется брать. Он выбегает на улицу, едва не опрокинув по пути кадку со странным декоративным кустарником и забыв про чаевые, для вахтера. Четверть двенадцатого. Такси, такси! Дверца с клеточками услужливо распахивается и из глубины салона выплывает ухмыляющаяся рожица доктора,- Вам случайно не к Минарету, профессор? Едем вместе, вдвоем оно всегда сподручней. Какая давка! Такси стрелой срывается с места, оставляя позади растревоженный просыпающийся отель, немолчно гудящий как пчелиный рой или улей - полосатый швейцар, полосатые официантки, полосатые горничные, полосатый лифтер и даже метрдотель в полоску - полосатый, полосатый, полосатый мир, мир тельняшек и тюремных пижам, мир каков он есть, сжатый до размеров пятиэтажной кирпичной коробки.
Знает ли он, спрашивает доктор, брызжа слюной, мадам Бунц-то вернулась! Причем вернулась вместе с дочкой и гробом впридачу. Подумать только, каков казус! В чем казус, не понял профессор, или он чего-то недослышал? Широкая натуженная улыбка, делающая его похожим на клоуна, разливается по раскосому лицу эскулапа. Уши под кепи топорщатся как у зайца, ткнувшегося по ошибке носом в миску с уксусом. Не к лицу, замечает доктор, уважаемому гостю прикидываться глуховатым - шофер засмеялся - а казус заключается в том, что по возвращении они застукали на своей квартире всю их милую компашку - представить только, какой ужас! - Хаду, дворника - помнит ли профессор дворника? - да кого там только в ту ночь не было, включая старикашку Грина, представляете? Представляю,- буркнул профессор,- а как сам доктор там очутился? Сугубо по любви, смеясь, признается доктор и пусть его посмеют только уличить в этом! Сугубо по любви - какие еще вопросы решаются по ночам? Ведь и профессора, насколько ему известно, в ту ночь не было в номере, он специально звонил ему, чтобы предложить промочить горло в каком-нибудь экзотичном глухом кабачке безо всяких там мешающих фигляров типа отставного экс-полицмейстера. Вот он и пытался разыскать профессора по всем мыслимым и немыслимым закуткам, а, поскольку того не оказалось даже в Опере - изысканная публика, сливки общества, дамы в вечерних до пят туалетах и примадонна нынче в ударе, стоит заглянуть разок, а? - решил проверить на всякий случай у Хады, то бишь на квартире госпожи Бунц и у него чуть было не вышло! Если б только не мамаша Бунц, так некстати свалившаяся всем им на голову с деревянным гробом и бледным от перенесенных потрясений чадом ... Впрочем, о чем сейчас горевать. Вся эта пестрая компания - представляете себе - мирно уселась пить чай, уплетая за милую душу презентованный им, кстати, торт, после чего все мирно, как ни в чем не бывало, разбрелись по своим домам, одному лишь слепцу Грину было дозволено переночевать до утра на коврике в прихожей. Ладно,- говорит профессор, раздражающая легкомысленность Доктора разбудила в нем легкие позывы недомогания, а, может, это снова заговорили в нем остатки ночных кошмаров? 0н почувствовал себя вконец разбитым, обессиленным - где они сейчас находятся? Минутку,- высовывается в открытое окно доктор,- в самый что ни на есть раз возле приличного заведения с музыкой и кондиционером. Может, зайдем, опрокинем по рюмочке?
Профессор украдкой смотрит на часы. Поздно, говорит он, они, похоже, и без того порядком припозднились. Похоже, профессору известно нечто особенное, удивляется доктор, что до него самого, так времени у него хоть отбавляй. Никуда он не торопится, на сегодня у него отгул за субботнее дежурство, а если господин профессор опаздывает, то пусть прямо заявит об этом, только не надо впутывать во все это его, Доктора. Впрочем, он всегда готов пойти на уступки гостю, если тому так угодно. В конце концов, из чистого гостеприимства положено исполнять любую, даже мелкую, прихоть гостя, до известных пределов, разумеется. И вообще, все эти слухи вокруг его доброго имени, полупрозрачные намеки в его адрес насчет пухленьких мальчиков - сплошной абсурд и злопыхательство его недругов. Многие, о, многие в этом затертом до дыр городишке, завидуют положению, которого он достиг своим многолетним упорным трудом, вот этими вот покрытыми мозолями руками. Ныне в его распоряжении обширная
практика, позволяющая не только держаться на плаву, но и в определенной мере независимо, как сейчас, когда он сам себе предоставил отгул из чистых пробуждений - развлечь нашего гостя. Такое его положение - прямо как бельмо на глазу чуть ли не у каждого, кто так мило улыбается каждый раз при встрече, держа при этом на всякий случай за пазухой увесистый булыжник. Он знает, знает от кого все это исходит и, видит Бог, настанет тот день, когда он самолично поквитается со всеми его недоброжелателями, но пока что ему ничего иного не остается, как мило улыбаться в ответ, словно самым задушевным друзьям, и сполна. Но долго так продолжаться не может. И эти люди еще имеют нахальство громогласно заявлять о своих на него правах, как на своего близкого друга! Поневоле приходишь к заключению, что вселенная наша злокозненна и в этом своем качестве вряд ли когда будет распознана.
Несмотря на настойчивые возражения со стороны профессора, Доктор, тем не менее, останавливает такси. Так нельзя, качает он головой, больно-де смотреть, как профессор буквально изводит себя по пустякам. Вот у него проблемы - так проблемы, чего стоят одни лишь капризы пациенток, о друзьях же и говорить нечего - каждый в своем роде вымогатель. Взять, к примеру, господина экс-градоначальника. Или чем лучше него, спрашивается, бывший полицмейстер? Такой же напыщенный фрукт, если не того лучше. Доктор сплюнул, вот и профессор туда же. Опаздываете! А куда, позвольте спросить, сударь? Ничего, рюмка кальвадоса живо вернет вас в нужное русло, доверьтесь опыту врача. А насчет времени... Проблемы времени - сущие пустяки, но лучше, если профессор сам в этом убедится. 0н ловко переводит назад стрелки карманных часов,- вот, посмотрите. Но это, возражает профессор, чистой воды ребячество и ничего иного - вообразить, будто передвинув стрелки, изменяешь и время! Да, ухмыляется доктор, и он сейчас докажет это. Пусть же профессор не поленится и взглянет на часы, приколоченные над входом. Узреть однажды куда эффективней, чем услышать о чуде от кого другого.
Профессор медленно переводит взгляд на огромные электрические часы над вращающейся дверью - все верно, часы и в самом деле показывают на полчаса меньше ожидаемого - совсем как на циферблате докторских часов, разве что отстают на минуту. Не верите,- смеется доктор,- не осуждаю. Я и сам в первый раз усомнился. А ведь всему виной наше упрямство. На месте профессора он не был бы столь категоричен в суждениях, ибо время, как и все в мире субъекта субъективно. Но если профессор, тем не менее, опять не доверяет ему, то может справиться дополнительно у бармена. Профессор смотрит на часы и смеется. Пусть он не радуется, сухо замечает доктор, проблемы со временем и его идентификацией могут возникнуть в любой момент и в любом месте, просто люди по инерции не обращают на подобные казусы внимания. Доводилось ли, к примеру, профессору наблюдать за обратным ходом времени, ну, скажем, во сне? Профессору неожиданно припоминается один из повторяющихся снов, в которых он видит себя как бы со стороны, находящимся на перекрестке геометрически выверенных, словно в пчелином улее, неподвижных серых улиц с безмолвными домами. В каком он находится времени? Если исходить из застывшего пейзажа, то время застыло на месте, возможно оттого и пространство сна воспринимается окрашенным в серый безжизненный цвет. Сколько бы сон не повторялся, он не помнит ни одного случая, чтобы хоть однажды легкое дыхание ветерка приласкало его распаленное, запыхавшееся от быстрого бега лица. Но тогда получается следующее: время застыло на месте, но сам он движется, то есть меняет свое расположение в пространстве. Что сие значит с точки зрения четвертой координаты Эйнштейна? А ведь именно то, что так неуклюже пытается втолковать ему доктор - двигаясь вперед по застывшему пространству, он тем самым перемещается в будущее или - все относительно - вот уже несколько минут как он находится в неподвижном заторможенном состоянии, зацикленный на собственных видениях, а это – страшно подумать - в некотором смысле означает не что иное, как прыжок в прошлое! Все не так, повторяет доктор, все то Вы перепутали, экий путаник. Прыжок - это в будущее, а движение по застывшему пространству - ходка в прошлое. Не надо только забивать себе голову всякой релятивистской чепухой... А вон и бармен! Привет тебе, Каспар, не подскажешь, который час? - Всегда к вашим услугам, герр доктор,- говорит розовощекий детина, приторно улыбаясь,- пять минут двенадцатого. Спасибо, Каспар, благодарит Доктор, а теперь пусть попробует втолковать все это гостю. Как пожелает господин Доктор, спокойно отвечает бармен и, не торопясь, достает из-под стойки три чистых стакана.
- Все, время! - Доктор рывком вскакивает с высокого табурета, задев как бы невзначай локтем дежурную девицу,- кажется, Вы тут один все торопитесь куда то, профессор? Учтите, повторно за сутки фокус со временем удается не всякий раз. Бармен смеется,- старые шутки, известный номер! Профессор нехотя поднимается с места, толкая при этом все ту же проститутку, но теперь уже спереди. Женщина пучит огромные подведенные глаза, и профессор тонет в их глубине, глотая судорожно воздух, точно речная рыба, выброшенная приливной волной на песок, и проваливается в пустоту.
- Город юга, город юга,- монотонно хрипит зависший над ним в белесом почти молочном тумане, знакомый сиплый голос. Что-то холодное и хлипкое ползет вверх по ноге в левой брючине в направлении коленной чашечки. Настойчиво, настойчиво, чересчур настойчиво. Туман стремительно тает, и профессор с трудом приоткрывает веки. Что-то черное, с торчащими по сторонам усами нависло над ним, будя тревогу, пока не превращается в знакомое унылое лицо. Профессор, очнитесь, уже доехали. Да очнитесь же, что с Вами? Вы нездоровы? А где же наш бармен? - с трудом выговаривает профессор, пытаясь расправить онемевший от лимона и яблок язык. Назойливая неявная мысль сверлит его мозг, точно дорожный бур,- куда подева... куда подева... и запинается на согласной. Очнитесь же,- теребит его за рукав Доктор,- мы почти у цели, видите белый купол за вторым барханом? Дальше придется добираться пешком - проезд завален строительным мусором, и щебнем,- добавляет он извиняющимся тоном, словно это он виноват за возникшее вдруг неудобство. Профессор обречено всматривается в пылающее зноем оранжевое пространство. До полуразрушенной мечети с полсотни метров, если по прямой. Но тропа петляет узкой змеящейся лентой среди обломков бетонных плит с торчащей по бокам арматурой, брошенных на произвол ржавеющих механизмов, бревен и прочего хлама. Позвольте,- протестует профессор,- а бар, эта женщина с большими глазами, которую я нечаянно задел локтем, куда все это подевалось? Оставьте Ваши фантазии, профессор,- сердится доктор,- иначе придется всерьез заняться и Вашим здоровьем, что за сны такие, скажите на милость, Вам снятся? А, может, Вы страдаете комплексом Эдиповой вины? Слышал бы кто посторонний, какую чепуху Вы несли во сне - я даже позавидовал малость: Каспар, какие-то странные девицы, часы, властные над временем. Тут есть над чем призадуматься! Так Вы подслушивали,- сник профессор, ну раз такие обстоятельства, то придется и в самом деле топать пешком. Идите же, мой
дорогой, - говорит Доктор, и глаза его наливаются кровью, как у кролика, замершего в страхе перед огромной азиатской коброй,- идите и воздайте хвалу Господу в Храме неверных.
Массивная арка, чудом уцелевшая сквозь столетия, кажется, впитала в себя весь зной полуденной пыли - даже в ее тени чувствуешь себя словно в чреве огромной погасшей, но не успевшей еще остынуть доменной печи. Следы босых ног вперемежку с отпечатками собачьих лап ведут вглубь развалин, теряясь за поворотом. Доктор стоит у поломанной тачки с просыпавшейся наполовину щебенкой. Когда-то, повествует он, муниципалитет принял казавшееся вполне в духе времени постановление касательно восстановления полуразвалившихся памятников, к коим в спешке причислили и старинную мечеть, полагая впоследствии переоборудовать ее в оранжерею редких кустарников и трав. Никто не ожидал, что в развитие событий вклиняться невесть откуда взявшиеся исламисты под ракурсом ущемления их религиозных прав. В отместку христиане - горожане, коих оказалось квалифицированное большинство, протащили через учредительское собрание (как давно это было, никто сейчас и не вспомнит, что было и такое в нашей истории) законопроект об урезании средств, направляемых на восстановление памятников для переброски их на строительство городского водохранилища, к коему не приступили и по сей день, да никто и не думал всерьез про какие-то там редкие травы. Но зато в списке сокращаемых объектов предпоследней строкой красовалась злополучная мечеть (перед турецкими банями). За что, собственно говоря, и боролись. (Байку об этих событиях профессор слышал еще в бытность свою студентом по обмену, о чем господин Доктор, судя по всему, не догадывался, а может, и
догадывался и рассказал именно поэтому, как знать? Душа доктора - потемки и какие еще потемки! - и с этим фактором невозможно не считаться). Профессор почесывает за ухом и движется дальше к аккуратно сервированному на двух персон чайному столику. Невесть откуда вынырнул вдруг подслеповатый дервиш с презрительной миной на лице и чуть было не сбил его с ног, еле успев разминуться, чуть ли не под самым его носом. Чуть не столкнувшись и с Доктором, он резко тормозит и почтительно здоровается с эскулапом за руку. Ассалям аллейкум,- произносит Доктор, церемонно раскланиваясь с гонцом,- как здоровье его Светлости Аллаха? Аллах карает неверных и маловеров,- резонно замечает под конец Доктор, стряхивая пепел. Аллах покарает неверных и маловеров,- моментально отзывается дервиш, потрясая посохом,- смотри мне, гяур! Профессор робко пробирается к колонне. Неверные чувствуют себя неуверенно,- подобострастно, но вместе с тем и язвительно замечает доктор,- в храме Всевышнего, в особенности в полуразрушенном. Ведь здесь за каждым из камней может прятаться змея, эта остро отточенная стрела господина Аллаха, а вон, кстати, и она. Давайте же пить чай, ведь за чем-то Вы нас сюда позвали? - Я не предполагал, что Вы приведете с собой гостя, нерешительно начинает дервиш. Не беспокойся за него, он скоро уедет и далеко,- заявляет доктор,- так что не помеха - говори смело! Ну, если так,- жмется дервиш,- у меня проблемы, кажется, я подхватил триппер. Женщина в пятнистом пледе бесшумно отделяется от тени - гибкая, вертлявая, точно маленькая змейка. Адель,- благоговейно шепчет профессор,- ты все-таки разыскала меня! Ни слова более, говорит она, зажимая ему рот холодной ладонью, господин ее помнит и это для нее - благодатное чудо, она не рассчитывала на нечто подобное, и, вообще, то, что она решилась-таки чиркнуть письмецо - всего лишь попытка с отчаяния, примерно как тыкать в небеса пальцем, а то, что он приехал, это как раз тот самый случай, когда этот палец попал при этом в муху... Но все это ерунда, мелочь по сравнению с охватившим ее счастьем, дай то Бог не захлебнуться от его избытка. Помнит ли он еще то время на осеннем берегу северного моря, открытого ветрам, дующим с горизонта, моря их недолгих встреч и моря последней разлуки? 0на так жалела впоследствии, что уехала так внезапно, не попрощавшись... А профессор все слушал и слушал, затаив от волнения дыхание, словно опасаясь, что продолжает находиться во сне, дивном сне, который вот-вот прервется по какой нибудь глупой причине и он снова окажется в тесном, пропитанном духотой и табачным дымом номере, один на заляпанной собственным потом постели и будет с тоской вспоминать и про северное море и про дивный безмолвный город-призрак из снов, заканчивающийся тоннелем, до которого ему никогда не добраться. Тем не менее, его попытки будут повторяться каждую ночь, покамест он жив и пока его неугасимое желание или случай не соединят его, наконец, с Аделью.
Чуть в сторонке от них Доктор и дервиш, удобно пристроившись за столиком под полосатым тентом, смакуя, прихлебывают дымящийся чай из небольших фарфоровых чашечек, время от времени косясь в их сторону, словно опасаясь упустить ненароком нечто весьма для них важное. Для маскировки своих намерений они демонстративно громко и увлеченно рассуждают о вещах, якобы представляющий для них особый интерес - проблемах мироздания, этимологии пресмыкающихся, энтихилии Апокалипсиса, место-нахождении центральной точки Армагеддона в одном из неприметных домов в долине Мегидо, космических пришельцах, выходках неомаоистов в континентальном Китае и на границах с Монголией, раскопках в пустыне Гоби, мировоззрении Будды, препари-рованное перспективой использования водородных бомб (главная проблема - остается ли в целостности Джива после термоядерной реакции взрыва или последний влечет за собой необратимые изменения, приводящие к разрушению всех оболочек Человека-Адама, человека - луковицы: ментальной, астральной и т.д.), тлетворное зловоние, исходящее от духа сионистской идеологии, Талмуда, а также как вкуснее приготовить камбалу - в масле или под сметаной. При этом ни слова про него с Аделью, хотя неусыпное наблюдение за ними - оба это ощущают всей кожей, не прекращается ни на миг. Заиграл патефон. Старинный романс: то ли Чайковский, то ли Рубинштейн - все эти русские композиторы так похожи! Она задается, сказала Адель. Кто, недопонял профессор, о ком она, его ласточка? Индюк, проворчал Доктор, и дервиш услужливо подлил ему заварки из пузатого чайника. Мир животных, говорит дервиш, открывая новое поле для разглагольствований. Он что, изучает краткий энциклопедический словарь на досуге, дивится Доктор - все то ему известно: от правильного метода колки дров до анализа существующих разновидностей зомби. Неважно, монотонно продолжает дервиш, каким именно способом приобретены знания - из книг мирян или по наитию Аллаха, главное - чему они служат. Нечто похожее утверждал в древности - позволил себе усомниться Доктор - то ли Гераклит, то ли еще какой грек. Потом теорию эту опровергли на пару с еще одной другого знаменитого грека (а, может, и того же самого - у них ведь такие незапоминающиеся имена!). Как звали там того, что отец Истории, то ли Геродот, то ли Герострат, что-то в этом роде. О чем тезис? Ах да, о реке и невозможности искупаться в ней дважды... Чепуха, смеется дервиш, знание гяуров всегда страдало от чрезмерного пристрастия к логике, отчего и грешит неточностями, как например в приведенном доктором афоризме. Речь ведь там идет не о купании, а о вхождении в поток времени. Но суть их разногласий, конечно, не в том, можно или нет проделать что-то дважды с какой- то злополучной лужей, а в том, что гяуры не просто питают пристрастие к логическому мироощущению порядка вещей, но именно к логике греческого типа, хотя доподлинно известно, что истинная Религия явлена человечеству с Синая. При этом гяур даже не подозревает, что в мире Аллаха имеется место бесконечному множеству иных логик, ну, к примеру, когда в реку вообще невозможно войти (эквивалент застывшей Зеноновской стрелы или задачки про черепаху), или вот еще, где в одну и ту же реку можно войти только бесконечное количество раз, ибо даже одно отдельное вхождение можно представить как суммирование мириадов мини-вхождений, следующих друг за другом с колоссальной, недоступной человеческому глазу скоростью, отчего и создается иллюзия непрерывности бытия, в то время как его то в наш идиотский век практически не существует и вовсе - вариант невходимой реки. - Да ну тебя к Эребу,- раздраженно прерывает его Доктор,- сами то вы кто, братья - мусульмане? Аллах, Аллах,- губы доктора издевательски передергиваются усмешкой,- а еще Дервиш, святой человек, бродячая совесть религии, разумеется же, мусульманской! И не стыдно ли им перед лицом возрастающей нестабильности в мире - голод, экологические катастрофы, наводнения, землетрясения, мелкие войны в регионах по всему свету, включая казавшуюся такой тихой и миролюбивой до самого последнего времени Европу, извержения вулканов, рост половой невоздержанности, аварии на атомных заводах - так вот, не стыдно ли вам, братьям мусульманам — впрочем, справедливости ради, то же самое относится к любым проявлением религиозного нетерпимости и чванства, сами христиане здесь не исключение, вспомним, кто создал ядерное оружие, этот жупел высокомерия и превосходства в политике - разглагольствовать о неизбежном наказании и Джиханнаме для всех, кто имеет несчастье не быть причисленными к их вере. И это когда миру в целом как никогда прежде необходимы хоть какое-то подобие терпимости, пусть на первых порах чисто внешнее, и тяга к стремлению жить общим домом... Он внимательно слушал, вздыхает с огорчением дервиш, и должен признаться, что его уважаемый собеседник все более и более напоминает ему последнего коммунистического лидера России. Все это пустые слова, даже не благое пожелание. Люди же, не следует забывать об этом - всего-навсего потомки обезьян, а потому и сами обезьяны, что-бы они там о себе не навоображали, и потому ведут себя подстать стаду бандерлогов, к чему, собственно говоря, понуждает их происхождение. Откуда, скажите на милость, взяться в обезьяне благородству тигра? Обезьяна на то и обезьяна, чтобы подражать и копировать согласно свойствам своей натуры, а любой подражатель в первую очередь перенимает от подражаемого именно дурные качества и склонности, причем если в самом подражаемом оные в определенной мере и оправданы их естественностью, то в подражателе они попросту нелепы и опасны. К примеру - с тем же тигром. Обезьяна переняла у него именно кровожадность и хитрость - качества изначально ей противопоказанные. Именно в смехотворности поведения подражателя заключена первопричина обманчивого впечатления его превосходства над прочим живым миром. Вовсе не странно потому, что подобный ход эволюции жизни подводит всех вплотную к черте, за которой наступает глобальная планетарная катастрофа, ибо, достигнув самообманом определенного эволюционного превосходства (которое по сути своей есть все тот же обман), подражатель оказывается совершенно не в состоянии прочувствовать опасности, связанные с иллюзорностью своего превосходства. Царь природы! Последствия неразумения самозванца преступны и их следы разбросаны на планете повсеместно подобно отпечаткам собачьих лап на мокром прибрежном песке по соседству с кучками кала, разбросанными хаотично вдоль проложенных маршрутов. И что посоветуете делать простому человеку в этой сумасшедшей гонке подражательства и лицемерия в мире? Как же не обратиться ему за помощью к силе, извечно пребывающей в Миру, обращая лик свой к Единому Неделимому Вечному и Всемилосердному, коим воистину являет себя Аллах?
Солнце спустилось почти до самой линии горизонта, протягивая оттуда кровавые предзакатные нити, ложащиеся ласковым отсветом на бурый песок. Вы там не собираетесь заканчивать? - крикнул профессору Доктор,- поторапливайтесь, времени остается совсем в обрез. Не забывайте, что по ночам среди этих руин рыщут озверелые стаи двуногих хищников, задерживаться здесь сверх срока крайне опасно. "Да, да,- поддакнул с готовностью слепой дервиш,- его говорит правда!"
Профессор вздрогнул. Как незаметно пролетело время! Казалось, только что был полдень и вот на тебе! - Мы ведь еще встретимся,- спросил он с тихой надеждой, пытаясь заглянуть в бездонно голубые сияющие глаза в надежде встретиться там с будущим. Они тотчас же выстрелили в ответ такой эссенцией печали и боли, что он чуть было не вскрикнул и поспешно отвел взгляд в сторону. Разыщи меня,- прошептала она чуть слышно,- в следующий раз очередь за тобой, помнишь? Так уж устроен мир.
Останься,- просит профессор,- ты мне необходима, ты даже не представляешь насколько. Без тебя мне трудно будет выкарабкаться на сей раз, пойми хоть это. Не могу,- мотнула она головой, и волосы ее рассыпались шелком по обнаженным плечам,- к тому же у меня взрослая дочь, надеюсь, ты помнишь об этом? Помню,- солгал профессор, о дочери, к тому же взрослой, он слышал в первый раз, но какое это имело, в конце концов, значение в их отношениях? - ну и что? Нет,- она с грустью посмотрела на заходящее солнце, - это невозможно. Постарайся правильно понять и меня, я и так ощущаю себя преступницей, оттого что решилась на встречу с тобой, когда мне так необходимо быть рядом с дочерью в это тяжелое для нее время, быть денно и нощно. - Что с ней такого,- машинально спросил профессор,- ты же говоришь, что она у тебя взрослая... У нее горе,- кротко говорит Адель,- и потому я обязана находиться рядом. Иначе, что могут подумать
соседи? Прощай.
Адель исчезает за поворотом точно бесшумное привидение - только что и нет уже — провожаемая взглядами трех угрюмо молчащих мужей. Точнее - двух, ибо дервиш не в счет, хотя и лицо его, серое и безжизненное как у высохшей мумии или летучей мыши, сориентировано строго по точке, из которой еще секундой ранее звучал еще сбивчивый женский голос. Все дело тут в слухе, задумчиво произносит Доктор, покачивая головой, а может, и в обонянии, прав ли он, пусть мсье Грин рассудит. Иншалла, задумчиво теребит бородку дервиш, не желают ли гости справить втроем вечерний намаз? Прощайте, говорит доктор, намаз в свое время, но просветительные беседы со столь утонченным представителем мусульманского братства, всегда доставляют ему, неверному гяуру, огромное удовлетворение. В следующий раз пусть дервиш ждет его через неделю, а пока... Да чего там, отнекивается дервиш, какие еще обстоятельства и беспокойства, он всегда к услугам. Нам известно об этом, замечает доктор, но приличия все же требуют выждать некоторое время, не следует забывать и про недавний позор с тритонами. А знаете, смеется дервиш, перебирайтесь ко мне и тогда не придется всякий раз выискивать новые предлоги для встреч. Подумает на досуге, обещает неопределенно как-то доктор, есть пока кой-какие препятствующие обстоятельства, но со временем, он полагает, все уложится и тогда он непременно поразмышляет над столь заманчивым, черт побери, предложением. -Я Вас не тороплю, - замечает дервиш,- но если надумаете, то расходы на чай будем делить поровну. Не о чем и спорить, хлопает слепца по плечу доктор, какие могут быть недоразумения между друзьями? И разве до сих пор он не присылал время от времени известные коробочки или пакетики?
Попрощавшись, доктор резко и поспешно удаляется, не замечая устало приткнувшегося возле колонны на корточки профессора. Тот срывается вдогонку, сбивая по пути с ног дервиша. Из-за кучи камней выскакивает пыхтящий Танги, устремляясь на выручку копошащемуся в пыли дервишу. Пока профессор раздумывает в нерешительности, надо ли ему воротиться, чтобы помочь с дервишем и познакомиться заодно с непонятно откуда появившимся толстячком, Доктор окончательно успевает скрыться из виду за поворотом. Дервиш и Танги по-прежнему заняты собой, отряхивая пыль с обносков и неразборчиво вполголоса переругиваясь под нос. Профессор решается, наконец, припустить за Доктором, хоть и плохо разбирается в местности, но тут же налетает со всего разгона на афишную тумбу, изображающую женщину в трико и колготках, напоминающую чем-то Сару Бернар с картины Лотрека. Кусочек афиши между бедер танцовщицы выдран, что говорится, с мясом и это место тщательно замазано фломастером. Личико женщины, развернутое вполоборота украшают пышно пририсованные усы. Ужасная вонь и жирные синие мухи. Профессор заглядывает за тумбу и его едва не выворачивает наизнанку - за тумбой горками разбросаны кусочки ссохшегося кала, чуть прикрытые обрывками газет и дохлый, наполовину разложившийся трупик то ли ящерицы, то ли крысы. В куколе и кале, приходит ему на ум обрывок фразы из сочинений подзабытого древнего мудреца. Святая святых - уборная дервиша.
Оправившись, профессор припускает изо всех сил вниз. Комплекс развалин старой мечети незаметно переходит в геометрически выверенные улочки современного города, проносящиеся мимо него шеренгами деревьев и пустующими уличными кафе с
железными столиками, ножки которых намертво ввинчены в асфальт и залиты для прочности сверху бетоном. И далее - киоски, телеграфные столбы, немигающие светофоры на перекрестках, окна первых этажей, укрепленные железными решетками и занавешенные тяжелыми гардинами темно коричневых оттенков, крашеные перила (в основном в синий или оранжевый цвет) по краям тротуаров, клумбы с разросшимися буйно сорняками, горящие неоновые вывески (типа Фюштик унд Файт - суперкомпания года, практикующая восточные единоборства) - странный город в предзакатных молчаливых сумерках - тихий, безлюдный и совершенно без прорытых коммуникационных ям. И еще урны, урны, урны на каждом шагу, самых разнообразных форм и конструкций - урны-плевательницы, урны для бумажного мусора, малюсенькие совсем урночки, урны с механическим приспособлением - нажми на рычажок, и крышка откидывается в сторону, урны, выполненные в форме бутылок из под пива с красочной наискосок надписью (те же Фюштик унд Файт в разнообразных ракурсах) и, наконец, просто урны, серенькие без прикрас, неприглядные среди буйствующего разнообразия переносного оборудования для саночистки улиц.
Из указателей на перекрестках: «Тоннель-Туалет" и "Муж-Жен". Столбики указателей жирно замазаны свежей масляной краской полосками наискосок: черная-белая-черная-белая - как у зебры. Окна всех этажей по-прежнему занавешены шторами. В самом конце улочки нечеткое копошение смутно вырисовывающегося объекта, похожее на доисторическое чудовище, запеленатое в белесый молочный туман из водоканализационных люков, исчезающий в ничто где-то посередине между двумя соседними точками. Та же "Сара Бернар", но сотканная из разноцветных лампочек огромного во всю стену рекламного щита на глухой стороне семиэтажного панельного дома, "Сара Бернар", улыбающаяся огромной, полной светящейся помады улыбкой. Основное и существенное отличие от тумбы - женщина здесь обнажена практически полностью - только узкие синие трусики и мигающая лента бюстгальтера. Огоньки вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут - женщина улыбается профессору, мигая искусственным глазом.
Если все время держать курс на "тоннель", ни черта не добьешься, о чем прекрасно известно профессору (откуда - он и сам хотел бы это узнать). Поколебавшись с пару секунд, он выбирает на соседнем указателе справа направление "Жен". Дорога через десяток метров выравнивается - никаких там подъемов и спусков. Урны стали попадаться значительно реже - до сих пор они прямо - таки лезли под ноги, норовя опрокинуться со всем своим содержимым. Прошелестел ветерок, или ему показалось по обыкновению? Профессор вдруг с тоской подумал о городах, где люди не отгораживаются от мира тяжелыми гардинами, а в окнах их квартир весело светятся электрические огни, позволяющие порой вообразить себя в мыслях, будто ты сам вроде как находишься или живешь, по крайней мере, в одной из этих уютных квартир, в окно которой только что бросил украдкой вороватый взгляд. Впрочем, вот и следы жизни - окно рядом с балкончиком на четвертом этаже, точнее, самый его краешек, где шторка с небрежностью чуть откинута в сторону как-бы по недосмотру хозяйки. Ба, да это же знакомый ему дом, то самое окно, если он сосчитал сейчас правильно (третье слева на четвертом этаже) - окно той самой квартиры, где он на днях побывал вместе с Доктором, Линой и Хадой, насколько ему помнится, квартиры загадочной мадам Бунц. Итак, самый краешек окна, высвобожденный от тяжести отмеченных временем и молью гардин, в котором скорее угадывается, чем видна, одинокая зажженная свеча, наводящая на мысли о грустящей у окна женщине (сама женщина надежно укрыта за занавеской, словно надежной чадрой). Дом гетер. Профессор переждал с минуту, словно надеясь на появление в окне незнакомой женщины, к которой он вдруг ощутил в себе смутное слабое влечение. Или, на худой конец, хотя бы какой-нибудь ее части, обнаженной до плеча руки, к примеру, но вдруг понял, что дожидаться придется долго, очень долго, возможно даже на это не хватит и всей его оставшейся жизни. Он побежал дальше.
Метров через сорок почти в самом центре перекрестка напротив все тех же знакомых до оскомины указателей "Тоннель-туалет" и "Муж-Жен" (как много в этом городе уборных, чуть ли не по одной на каждый десяток жителей, включая сюда стариков и грудных младенцев; и эта загадочная фраза "Муж-Жен", казалось, ей самое место на указателе рядом со словом "туалет", но нет - отдельная табличка, установленная, причем перпендикулярно "туалет"-у, возможно, указывая тем самым на иные смысловые возможности, а, может, и означающая нечто совершенно с тем не связанное; все эти аббревиатуры и сокращения, они всегда даются пониманию чужестранца в самую последнюю очередь, да и то с превеликим трудом), он наткнулся на синий заброшенный трамвай, окна которого через одно были занавешены сохнущим женским бельем, похоже, кто-то тут жил, еще одна неприкаянная душа, выкинутая на произвол судьбы жизнью из одной из коробок какой-либо многоэтажки по соседству из красного кирпича.
Женщина поджидала его на седьмом перекрестке, точно дежурный регулировщик, с фигуркой все той же Сары Бернар, но на сей раз не афишной или рекламной, а самой настоящей из плоти и запаха, который профессор учуял загодя. Женщина оборачивается, обнажая улыбкой белоснежные зубки, манит его поближе шаловливым движением мизинца. Профессор щурит глаза от вспышки яркого света и замирает на месте с бешеным колтуном в сердце. Женщина мелкими семенящими шажками бежит навстречу. Ее плотное тело, обернутое в некое подобие пятнистого кимоно, вызывает в нем слабое жжение в области паха. Ты пришел,- шепчет женщина,- не мог не придти, я всегда знала,- профессор вдруг узнает в ней Адель,- как и положено, в свою очередь. Адель,- бормочет профессор, протягивая к ней с мольбой руки. Я тут живу, говорит, улыбаясь, Адель, указывая рукой на трамвайчик,- может, заглянешь на огонек?
Тот самый вагончик с развешенным сохнущим бельем. Внутри, однако, оказывается и вовсе недурно - потрепанная, но пока еще довольно приличного вида софа, покрытая шерстяным пледом, рядом - изящный журнальный столик на гнутых ножках, огромная табуретка, устланная клеенкой с синими цветочками в огромных расчерченных красным ромбиках. На ней - открытый тюбик с помадой, пудреница, химический карандаш, резинка и пузырек с маникюром. Журнал Плейбой" с выдранной из середины страницей – календарь с обнаженной девицей, пришпиленной кнопками к противоположной стенке вагончика. Поизношенная китайская ширма с иероглифами и разрисованными соснами на ветру, отгораживающая угол. Дальний правый уголок вагончика грубо заколочен досками и в них прорублено некое подобие дверцы, завешенной нарезанными на полоски клеенкой, судя по рисунку той самой, что пошла на обивку табуретки. Мягкие сидения переставлены полукругом. Они-то, в сочетании с чистотой и опрятностью, по-видимому, и создают впечатление спокойного уюта, поразившее профессора сразу же, как тот ступил за порог. Водительская кабинка переделана под крохотную кухню с тяжелой электрической плитой на том месте, где ранее красовалось кресло для водителя. Тут же - урна для мусора и веник с совком. Я
зажгу керосинку,- говорит Адель,- вообще-то можно и электричество, но тут ужас как много лампочек, и они пожирают так много электричества! Профессор только сейчас обратил внимание на небольшой черный счетчик, привинченный к задней дверце, от которого отходил черный толстый кабель до ближайшего столба. Адель тем временем кончает колдовать над керосиновой лампой, и вагончик озаряется слабым неровным свечением от фитилька. Оставайся,- шепчет Адель,- я буду кондукторшей, а ты - моим вагоновожатым. Одной мне трудно управляться со всем этим добром.
Профессор, озираясь, уходит, крадучись в ночь. На софе томно ворочается покинутая во сне Адель. Ее утреннее пробуждение, думает профессор, будет не из легких. Бедняжка. Но иначе он не может, сейчас, по крайней мере. Объяснения свои он оставил на табурете в запечатанном конверте вместе с бумажкой в сотню крон. Мрачные строения квартала глухо окружают его - так, по крайней мере, ему кажется из-за сгустившегося со всех сторон мрака. Еще пара шажков в сторону и до профессора доходит, наконец, что он похоже, заблудился. Теперь уже не различить дороги обратно к уютному трамвайчику, впереди же - полная неопределенность длиной в целую ночь. Он бежит вниз с дикими воплями о помощи. Дома пробудились и двинулись наперерез, окружая его плотным кольцом. Он то и дело натыкается на какие-то острые углы, решетки, торчащие наружу подоконники, один раз даже ему на голову свалился цветочный горшок. Что-то горячее поползло по ноге вниз и растеклось по асфальту липкой лужицей. Ему словно в бреду послышался вдрызг глухой монотонный голос дервиша - знание гяуров всегда страдало от чрезмерного пристрастия к Аристотелевой логике. И неуверенное бормотание Доктора в ответ - Аллах, Аллах! Что-то больно кольнуло его в пятку. Наконец,- подумал он удовлетворенно,- наконец-то я проснусь. Действительность, однако, упрямилась, оставаясь прежней. Опухоль стремительно поползла по ноге вверх. Нога горела, словно внутри разожгли настоящий костер из сухих виноградных лоз. Он корчился от боли, но успел подумать - змея, укусившая меня во сне, не может быть причиной моей погибели в реальном мире, поскольку она не может быть реально ядовитой. И тотчас же умер, провалившись в пустоту.
Долго еще собираетесь здесь оставаться? - кто-то настойчиво теребит профессора за воротник. Он с трудом приоткрывает веки - Доктор возвращается, возвышаясь над ним бронзовым обелиском Гиппократа, - спать вот так, прямо на солнцепеке! Какое ребячество, можно запросто схлопотать солнечный удар, тепловой удар, ожоги, тепловое отравление организма - это когда нарушается правильный теплообмен между отдельными его частями, такая вот мерзость! Где мы,- бормочет профессор, шаря подле себя руками. Где надо,- лаконично отвечает Доктор,- вставайте же, они так и не заявились. Кто? - спрашивает, еле двигая набрякшим языком, профессор,- мы кого-то ждали? -Он не знает, - говорит с язвительным упреком доктор, - кого-то ждали! Наверняка какую-нибудь экзальтированную красотку. Я же уславливался с бродяжкой Грином, местным похоронным трубадуром и моим внештатным осведомителем касательно завтрашних похорон. Отменный, кстати, философ. Ваши Сократ и Гегель ему и в подметки не сгодятся, стоит только заслушаться. Профессор осмотрелся. Они находятся теперь внутри отгороженного от мира прямоугольником стен двора, в центре которого торчат немым укором времени руины полуразрушенной мечети, загораживающие с пятую часть небосвода. Двор буквально забит строительным мусором, обломками плит, кусками арматуры, горками привозного песка. Все это богатство покрыто мельчайшей, похожей на муку, цементной пылью. Эту мечеть,- поясняет Доктор, - в свое время собирались отреставрировать, с тем, чтобы устроить в ней впоследствии теплицу для выращивания зимой огурцов, помидоров, репы и гороха. Летом же сюда можно б было водить за плату туристов. Места на все бы хватило, если, конечно, прибраться с мусором. Профессор наверняка знаком с чудесами гидропоники? Так вот, этой полезной идее воспротивились здешние исламисты, подначиваемые одним известным мерзавцем, папашей Танги - культурный, дескать, памятник и ущемление каких-то там религиозных прав. И тогда они потребовали восстановить после реставрации действующую мечеть, муэдзина, мол, они выпишут сами и, кроме того, в городе ни одной мечети, в то время как у христиан их целых три - баптистская, католическая и православная, не говоря уж о никому не нужной синагоге, на которые власти смотрят сквозь пальцы, одни, мол, они, мусульмане - и пошло-поехало, завертелось. Христиане объединились перед лицом общего врага и состряпали (не без помощи одного еврея из общего отдела городской канцелярии) обоснованную на их взгляд, петицию, в которой в самых нестеснительных выражениях доказывалось, что мечеть сия вовсе не является архитектурными памятником, не говоря уж о культуре, ибо построена она была в самом начале века, что подтверждает скрупулезный радиологический анализ проб с пяти различных точек. А что до ее состояния - так сами мусульмане и виноваты - не смогли содержать ее в должном порядке - вот и результат. И потому работы следует незамедлительно приостановить, ибо средства выделялись именно на реставрацию, а не на оказание помощи религиозным меньшинствам, и если братьям-мусульманам так того хочется, то пусть подождут еще с пару столетий, авось к тому времени руины эти и превратятся хотя бы в археологический памятник, который уже можно будет причислить к памятникам культуры, а покамест, если им так уж невтерпеж, то пусть восстанавливают мечеть за счет своего кармана при условии, что вернут в городскую казну затраченные уже на восстановительные работы средства, включая сюда и разработку проектно-сметной документации. Что ж до синагоги, так тут сплошной бред и отсебятина, в гробу они видели эту синагогу. Скандал этот длится уже пятый год, а концом так и не светит, тем более что стрелочник, главный архитектор, подписавший в свое время генеральный проект реставрации мечети, умер где-то год спустя после возникновения склоки и списать на кого-то вину, чтобы покончить со всем этим делом просто нереально. Все это весьма познавательно и забавно, говорит профессор, но раз уж его так-таки разбудили, то, может, стоит озаботиться тем, как им отсюда выбираться? Разумеется, отвечает Доктор, для того он и будил профессора. Итак, у них две возможности. Первая - попытаться выбраться на шоссе и поймать попутную машину, и второе - поискать дорогу покороче и добраться до города пешком. Он согласен, говорит профессор, на любой вариант, но если Доктор считает второй путь надежным, то так тому и быть, сам он в этих вещах разбирается слабо. Только вот о чем он хочет предупредить - от долгой ходьбы у него отекают ноги. Ерунда, возражает Доктор, путь есть и очень короткий, профессор сам в этом убедится. Они проходят под аркой и неторопливо движутся сквозь завалы к ближайшей скале. Учтите, предупреждает профессор, он не скалолаз и если под коротким путем подразумевалось лазить по скалам, то это не по его части, к тому же вовсе ему не по силам, поскольку у него сильно развитая высотобоязнь еще с детства. Даже привинтить к потолку лампочку для него проблема, не говоря уж... Глупости, перебивает его Доктор, никто не заставляет профессора карабкаться по скалам, хотя это и в самом деле было бы забавно, есть более короткий путь. Они, в конце концов, не горные бараны, и если он, Доктор, говорил про дорогу, то, значит, будет именно дорога, а не горная тропа. Да вот, пожалуйста,- он величественным жестом вскидывает руку - вот и она, дорога. Скала и в самом деле чернеет отверстием, из которого несет прохладой и сыростью. Местная достопримечательность, - с гордостью объявляет доктор,- тоннель, выводящий напрямую чуть ли не в центральную часть города, итак? Согласен, с готовностью подхватывает профессор, любопытно только, сколько времени займет сам переход? Не более получаса, прикинув в уме, говорит Доктор. Только его совет - укутаться потеплее, там внутри, будет довольно сыро. В самом же тоннеле надо идти все время прямо, никуда не сворачивая. Тогда минут через пять впереди забрезжит свет, его и держаться. И, упаси Бог, свернуть хоть на секунду в сторону - про местные катакомбы ходят страшные легенды. Покамест никто оттуда не выбирался - ни живым, ни мертвым. И не следует держать иллюзии про спасательные службы, уповая на то, что Вы - иностранец. Во-первых, эти службы существуют разве что на бумаге, а если пригласить туда иностранных наемников, так их самих рано или поздно обвинят в шпионаже. И они, эти наемники, прекрасно об этом знают... Достаточно, перебивает его профессор, ни шпионить, ни тем более, сворачивать в сторону он не намерен, главное для него - как можно скорей оказаться в гостиничном номере, а если Доктор так уж не доверяет ему, то может привязать его к себе веревочкой... Полно, говорит Доктор, если ему хочется шпионить - пускай шпионит себе на здоровье, в этом городишке всем давно уже все обрыдло до лампочки, кроме, может, соответствующих служб, да и тем - лишь по долгу службы. Он как друг предупредил, просто обязан был предупредить о возможных последствиях, а унижаться до того, чтобы привязываться друг к другу веревочкой, точно они альпинисты какие - не по его части. Ну, коли так, восклицает профессор, вот Вам моя рука и смелей! Abtreten! - радостно восклицает доктор, и, хлопая друг друга по плечам, они постепенно растворяются в разверзнувшемся чреве.
76
5.ВАЛЬДЕС. ПОРТРЕТ НА ФОНЕ ЭКЗЕКУЦИИ
История стара как общество - деревенский парень, причем, далеко не средней руки на своем огороде, перебрался в город.
Доктор смотрит на собеседника мутным взглядом, словно бычок, мучимый жаждой на лугу с незабудками. Конопля, догадался профессор, как ему только раньше не бросалось в глаза! Конечно же, конченый наркоман, оттого и странный сладковатый запах. Ай да Доктор! Доктор печали и хвори, хворной Доктор. О, Доктор, либен Доктор, who are You? Полумрак в номере сгустился - должно быть к дождю. Странная местность - город, затерянный в каменистой пустыне и на тебе - что ни день, то дождь. И лили они, декламирует нараспев Доктор, сорок дней кряду, словно из ведра. Так что в запасе еще с полторы недели. Неприятности, а? Впрочем, ему то, профессору - сел в самолет и всего-то забот. Каких-нибудь полчаса ясного неба на взлет. Ха-ха! Или, может, профессора так заинтересовали пьяные истории нашего города? А известно ли ему насчет процента абортов? На каждую женщину в среднем пять - шесть за жизнь, так-то! А как у них, как вообще с этим делом за границей? Профессор насуплено молчит. Ладно, замирительно, но не без доли презрения произносит доктор, почти не разжимая губ, тогда он продолжит про Вальдеса. А он, профессор, пускай слушает, слушает внимательно, в оба уха и записывает, записывает, записывает. Только пусть достанет сначала ветчины из холодильника, чтобы не отвлекаться по пустякам, да? Отлично. Тогда пишем. Значит, Вальдес...
Глупо влип, думает про себя профессор, в такой дыре слушать пропитого насквозь болвана, да еще угощать его при этом ветчиной! Первые капли ударили по стеклу. Профессор взглянул на часы - половина пятого. Когда он переводил в последний раз стрелки? Адель!.. Как бездарно он тратит время, вместо того, чтобы попытаться хотя бы... Глупо, глупо. Он почти что собрался уже с духом, чтобы нанести печальный визит мадам Бунц, точнее, Джулии Бунц - или может, уже по мужу? - наверняка что-то должно ей быть известно. Ей, правда, не до воспоминаний сейчас, тем более в той или иной мере связанных с Финнеганом, все это понятно, но что поделать, если верный ход не всегда удобен, с этим ему не раз уже приходилось сталкиваться, но не сделай что надо вовремя - как знать, представит ли судьба еще раз подобный случай? Вальдес, бубнит, засыпая доктор, чуть было не женился на одной из этих славных девиц, Хаде, Лине - сейчас и не упомнишь, на кой именно ... Впрочем, на одной из них уж точно. Только ничего из этого путного не вышло. Скорей всего это точно должно быть рыжая стерва. А, впрочем, как знать? Пути Господни - что заячьи тропки на заснеженном поле, поди, разберись! Это уже после, сестрица его - у него ведь сестра, у Вальдеса, разве профессор до сих пор не знает? -подобрала своему братцу надежный вариант. У них, у бабья, этож своего рода спортивный азарт, весьма, между прочим, нездоровый - как зациклятся - так не вырвешься. Но устраивают, бестии, надо признать, капитально. Что, спрашивается, проку, когда по взаимной привязанности? Одна головная боль, скажу Вам. Вон полицмейстер, помните? Вокруг да около, все сам да сам и что? Иди, подыскивай ему теперь на старости женушку, да еще по вкусу, об ином и слышать ничего не желает, стервец! Оттого, кстати, и бесится господин бывший градоначальник. Ибо подозревает, старый дурак - впрочем, не совсем, чтобы без оснований,- причину упрямства своего приятеля не в ком ином, кроме как в собственной супруге, приходящейся, кстати, господину экс-полицмейстеру кузиной, представляете? Да уймется ли, наконец, старый хрыч, бесится про себя взвинченный профессор, битый уж час, хоть уснул бы, что ли?
Профессор незаметно подливает Доктору рому. Оне то, заплетающимся языком талдычит свое Доктор, понимает ли профессор, каково деревенскому парню в городе? Третьесортная богема на весь остальной остаток жизни, и то, если удастся пробиться в люди. Та самая, кстати, богема, что выдувает нескончаемое число чашечек той бурды, что выдается у нас за кофе, воображая себя всей компанией полупризнанными гениями. Гении и захолустье, подумать только! Вот она, среда, для Вальдеса, и не найти ведь другой, как ни вертись, ибо чем заняться пришлецу в нашем городе? Сходить в оперу? Это уж чересчур, такого рода глупость может взбрести в голову разве что местному меломану, да и то каким это надо быть ему придурочным. Непонятная масть, доложу Вам. Не говоря уж о том, что оперный буфет кишит прямо-таки мышами и мухами, сколько не меняй буфетчика. Такая вот неприглядная антисанитария. И остается тогда кафе или синема, синема или кафе и еще, быть может, открытые для всех салуны, наподобие того, что содержит за счет городской казны папаша Танги. Словом, выбор, как видите, не ахти, если ты не женат, конечно. Женатому оно как-то иначе аукается, полегче, что ли. Улавливает ли профессор его мысль? Ыык! До чего жирная ветчина у профессора. Вальдес, значит, а знает ли профессор, что он лечил этого дурня от геморроя?
Болезненно морщась от боли в ноющей пятке, профессор осторожно, дабы не разбудить невзначай храпящего доктора, покидает номер. Там, кивает он горничной, в номере пьяный человек, пусть о нем позаботятся. Доктор, что-ли? - с любопытством разглядывает его разбитная девица в синем переднике. Ну да, да, - недовольно морщится профессор,- Доктор, если так угодно. Будьте добры, проследите, когда он отоспится, и заприте за ним дверь. Горничная загадочно как-то кивает и улыбается. Вот и отлично, говорит профессор и сует ей крону. Девица краснеет и подается вперед, продолжая вызывающе буравить его близорукими накрашенными глазками. Что с ней, теряется профессор, может ей плохо? Воды, воды! Вода тут не поможет,- шепчет девица, закатывая глаза,- здесь в коридорах такой спертый воздух! И еще эта ненавистная мастика – накладывают свежий слой через каждую смену. Вот разве что это,- она роется лихорадочно в сумочке, достает оттуда пузырек и быстро подносит к носу. Запах нашатыря на мгновение сбивает все остальные. Она так завидует Адели, шепчет горничная, приходя в чувство, если профессора что-то интересует насчет этой женщины, то она... Но профессор уже не слышит - он резво сбегает вниз по ступенькам, роняя по ходу носовой платок. Бедняжка,- шепчет горничная,- она выглядела такой несчастной, а он даже не соблаговолил прислушаться! А куда, кстати, подевалась записка? - она морщит носик и оглушительно чихает, потом еще и еще. Вы это прекратите,- грозно предупреждает репродуктор за спиной,- если больны, то спускайтесь в подвал или возьмите больничный. Прочитайте еще раз, что написано на табличке перед самым Вашим носом. Горничная испуганно дрожит, озираясь по сторонам. Совсем распустились, негодующе всхлипывает репродуктор, пороть, пороть всех подряд для острастки...
В кафе на улице царит запустенье, если не считать крайнего столика, занятого любовно воркующей парочкой, и это устраивает профессора. Пепельница перед ним наполнена доверху промокшими окурками, как, кстати, и на всех столиках. С недовольной миной он вытряхивает ее содержимое в одну из соседних, еще дымящихся, выгребных ям и затягивается сигаретой. Толстяк у стойки, коего он до этого не приметил, неслышным шагом подходит к столику, держа в руках две дымящиеся чашки. Позвольте угостить Вас, -
говорит он, подсаживаясь без приглашения,- мне почему-то кажется, Вы приезжий? Верно, отвечает профессор, с любопытством разглядывая карикатурно разодетого толстячка. А действительно, как странно - руки, ноги, голова и даже верхняя часть туловища как у обычного человека, но вот живот! Живот просто достоин всяческих восторгов. Вальдес,- тупясь взглядом в асфальт, представляется толстяк,- как-то пустынно у нас сегодня на улицах, наверное, от дождя, Вы не находите? Кстати, может, зря я навязываю Вам свою компанию? Нет, что Вы,- засуетился профессор. Надо же такому случиться! Только что Доктор пытался рассказать ему что-то про этого человека, и вот они уже вдвоем в пустующем кафе под вечер и выглянувшее на момент солнце ласково подсматривает за ними из просвета между домами. Это ничего, говорит Вальдес, после дождичка многие из женатиков выползают из нор, может, кого и удастся расколоть на шампанское!
Профессор снова засуетился. Он мог бы, запинаясь, говорит он, если господин Вальдес не возражает, пусть он и не из этих, как выразился господин Вальдес, женатиков - Вальдес с удивлением и любопытством уставился на него в упор - одним словом, если ему дозволят, то он рад будет самолично выставить эту бутылку, ему это ничего не стоит, а вечер такой завораживающий! Все лучше, чем ждать вот... Концовка у всей этой ахинеи выдалась донельзя вычурной, уничижительно просящей, словно профессор сам выпрашивал у Вальдеса эту злополучную бутылку. О, нет, о чем он таком толкует, протестует, размахивая руками, Вальдес, профессор - гость и это он, Вальдес, должен просить у него извинений, за то, что не в состоянии угостить его сегодня, как подобает, такие вот стесненные обстоятельства с деньгами, он и не мыслил, что невольно вырвавшаяся из его уст банальная фраза так вот заденет гостя за живое и т. д. и т. п. в том же духе. В отличие от профессора, продолжает Вальдес бойко и внятно, чуть ли не крича, словно твердит заученный загодя назубок текст и осекается. Профессор совершенно загрустил. Вон, кстати, идет Симона, цыган, как тут его называют, радостно восклицает пришедший в себя первым Вальдес, вот у кого в кармане всегда водятся деньжата! Так что считайте, проблема решена и шампанское у них в кармане, пусть только профессор не вмешивается, а он то, Вальдес, уж знает, как приступить к делу, чтобы выцыганить у цыгана... На то у него разработана целая методика. Привет всем, бросает с ходу
подошедший Симона, дышим воздухом? Вальдес приступает. Симона внимательно слушает, склоня слегка голову набок, потом ухмыляется и подсаживается к профессору вплотную. Все дело в том, говорит он тихо, еле слышно, одним словом... Профессор смущенно улыбается, прислушиваясь к причудливым интонациям певучего голоса, выдающих в говорящем средиземноморские корни. Возьмите в таком случае хотя бы кофе, не сдается упорствующий Вальдес, с кем не случается, все мы люди. Будем ждать дальше. Но зачем же,- шепчет на ухо профессор, когда Симона отходит к стойке,- если я в состоянии... да мне и самому хочется. Послушайте, может, я одолжу Вам немного денег, а Вы сами возьмете шампанского, а? Вальдес задумчиво скребется в затылке. Пожалуй, это выход, говорит он погодя, раз профессору хочется, давайте деньги, пока Симона торчит у стойки. Профессор чувствует на своем бедре горячую руку и торопливо сует в нее несколько кредиток. Рука исчезает столь же незаметно, как и появилась. Я Ваш должник, профессор,- смеется Вальдес,- но как мне с Вами расплатиться? Хотите взамен услугу? Бога ради, машет рукой профессор - как бы не того подумали - пусть вернет, когда сможет, к чему лишние зачем беспокойства? Так негоже, возражает Вальдес, поглаживая бородку, он сам из женатиков и вернуть деньгами ему будет не так-то просто, тем более что жена, как на грех, поднарядилась рожать. А вот услуга - другое дело, это он разом, профессор останется доволен. И вот чего он надумал - они на пару вдвоем пойдут на
похороны и он будет при профессоре чем-то наподобие похоронного чичероне. Какие похороны, сердито возражает профессор, он вроде и не собирался ни на какие похороны, только похорон ему недоставало! Профессор, удивленно вскидывает левую бровь Вальдес, как Вас понимать? На похороны у них обязаны явиться все, все и пойдут, профессор сам в этом сможет убедится. Это просто немыслимо - не пойти на похороны, что о них подумают люди? Тем более, что профессору уж точно пришлют почетный пригласительный билет из муниципалитета. Как иностранцу. Он хоть сейчас готов биться о заклад. Разве профессор и тогда откажется? Так уж лучше они сейчас сразу и договорятся загодя промеж собой? Ведь должен же и он, Вальдес, как можно быстрей расквитаться с профессором, кто знает, представит ли ему судьба такой благоприятный шанс еще раз? Так и быть, решается вдруг профессор, утомленный навалившейся на него лавиной упрямых доводов. Да и что, собственно говоря, он сейчас теряет? Ведь он всегда успеет прикинуться больным или еще чем при случае. Только позвольте полюбопытствовать, обращается он к Вальдесу, кто же у них умер? И черт же его дернул за язык! Как, удивляется Вальдес, да Финнеган же, кому же еще? Разве профессор ничего не слышал? Да весь город талдычит о том все последние дни! Случай на пляже. Качает головой - молодой совсем еще и месяца не прошло, как обвенчались. Как-то он возвращался с его пассией Джулией откуда-то с северных морей, неважно, откуда - уж о ней то профессор слышал наверняка? Недавно поженились и такой вот результат! С чего оно так - кто его знает? Может, перегрелся на солнце, а, может, и постарался кто, неспокойное смутное сейчас время. С каждым все может случиться, никто не застрахован на будущее. Вы случайно не знаете Адели, спрашивает ни с того ни с сего профессор - лишь бы сменить пластинку. Так это же... Вальдес потрясенно смотрит на собеседника, словно пытаясь разгадать какой-то сложный ребус, но в это время возвращается цыган, неся на блюдце три дымящиеся чашки. Парень комкает неразборчиво фразу и уходит за шампанским. Хорошо ли знает профессор этого типа, бесцеремонно спрашивает Симона, этого вечного попрошайку, шампанское то, небось, за профессорский счет? Всегда одно и то же - Симона сплевывает - шампанское, шампанское, шампанское, словно нельзя просто посидеть за приятной беседой и бутылочкой лимонада. Но нет - постоянное шампанское, скука зеленая! Он сплюнул снова. А известно ли профессору, что от этого самого шампанского у него весь рот горит в оскомине и вдобавок проносит по утрам? Нет, нет, он вовсе не шутит, пусть профессор поинтересуется у Доктора, если ему не верит, и тот подтвердит, что Симона - человек основательный, какие у него могут быть шутки? 0 чем тут без него скрытничают, интересуется Вальдес, возникая с пузатой бутылкой и тремя гранеными стаканами на пластмассовой подставке. О тебе, парирует вопрос Симона, вгоняя профессора в краску, о тебе, горемычном и твоем несносном характере и вообще про твою деревню. Вальдес от души смеется. Не слушайте, профессор, говорит он, разве не видно по роже, что за фрукт перед Вами? Цыган, он и есть цыган - тут уж ничего ни убавить, ни добавить. А шампанское сегодня - просто чудо, глядите, как запотела бутылка! Чуть погодя - подмигивает он - принесут еще и плитку шоколада, поделят на троих, sehr Gut? Толстая официантка и в самом деле семенит следом, держа в руках поднос c разрезанным дольками арбуза. Sehr Gut, удовлетворено повторят следом Симона и щиплет толстуху за мягкое место. Вальдес поспешно сует той кредитку в кармашек передника. Лучше, пожалуй, ей подсесть к ним, тоном, не терпящим возражений, заявляет толстуха, останавливая вопрошающий взгляд на Вальдесе. Тебе, Маруся, хохочет Вальдес, никакого с него прока, приударила б лучше за профессором, что тот скажет? Может, и переженим вас заодно, а профессор? Этот? - презрительно цедит официантка, придвигаясь к профессору вплотную,- хлипко, к тому же, по виду, он не местный. Фи! Маруся, Маруся, вполголоса напевает цыган, наше ты счастье. Уймись, говорю. Девица смеется с присвистом, развязывает передник, да ну их всех, она - и без шампанского человек и пусть только Вальдес посмеет обойтись и на сей раз без чаевых! Как знаешь, Маруся, дуется Вальдес, что и говорить, огорошила ты, Маруся, что и оказать. Марусья, кричат подвыпившие туристы из Германии за соседним столиком, айнен швайнен Марусья! Иностранцы, корчит мину Маруся, вот ведь как загалдели гады! Ну, и где же чаевые? Вечером, уверено заявляет Вальдес, вначале были стулья! Симона гогочет. Ну-с, смотри, угрожающе вставляет кувалды рук в бока толстуха, будут тебе и стулья, будет и горошек козий, только не поперхнись. Мясца ему захотелось, ступай на постой к своей старухе и не поскользнись по дороге,- и вырывает рывком из рук Вальденса кредитку под дружный смех собравшихся.
Ха! - громыхает Симона, а знает ли профессор теорию Фрейда? Это насчет заумных там штучек со снами. Снилось ему что-то этакое? - описывает руками в воздухе две кривые - зверь, а не баба, придавит задницей - моргнуть не успеешь. Эй, Вы там,- кричит, высунувшись из окна буфетчица,- долго еще? Люди битый час на ногах стоят! И действительно, кафе незаметно заполнилось посетителями. Всегда, плюется Вальдес, избавляясь от арбузных косточек, вот так! Придется взять чего, иначе не отвяжется. Вот профессор тут интересовался как раз насчет похорон. Правда, удивляется Симона, а ему то на кой, ведь он иностранец. Хотя понять можно - иностранцу, как никому иному, занимательно побывать на наших обрядах, особенно если он этнограф - культы, обычаи, ритуалы - такого ведь в Европе сейчас и за деньги не увидишь. Впрочем, раз уж такие страсти, то извольте, к трем часам. Знает ли профессор место? 0н покажет, торопливо вмешивается Вальдес, уже есть договоренность... Это хорошо, пожимает плечами цыган,
только он хочет предупредить гостя - не надо чуть что - записывать увиденное в блокнот. Лучше пусть запомнит, сколько сможет, а вправит материал уже позже, в гостинице - там ему никто помешать не сможет. И пусть не попадается на глаза Доктору, старый прохвост
чует суть своим длинным носом, потом слухов не оберешься, как, к примеру, сталось с Александером. Что такое, деликатно вклинивается в тираду профессор, что такое там стало с Александером? Да так, как-то неопределенно смотрит мимо Симона, разве профессору еще не нашептали об этом? 0н, Симона, состоит ведь, в родстве с этим кретином - дальнее, правда, родство, наподобие двоюродного племянника. Да и вообще, в этом затхлом городишке все друг другу в какой-то мере родственники, кроме приезжих, хотя и тут имеются свои исключения. Какого черта лысого, к примеру, тянет их всех в этот город? Вот и насчет профессора он вовсе не будет обескуражен, если и у того обнаружится какой-либо захудалый родственник, наподобие потаскухи Адель... Это уж чересчур, возмущается профессор, пусть немедленно извинится и возьмет слова свои обратно. Дудки, хмыкает Симона, вот наш профессор и раскололся. С первого же имени, так он и думал, что дело тут нечистое, все эти похороны... Мерзавец, багровеет профессор, поднимаясь с места, пусть изволит немедля взять слова обратно. А что он такого сказал, приторно удивляется Симона, впрочем, если на то пошло, то пусть профессор требует у него сатисфакции и не ерепенится. Только пускай не рассчитывает на удовлетворение - они, цыгане, народ потенциально гордый, так что никаких сатисфакций не предвидится... Я Вам врежу по морде,- окончательно выходит из себя профессор. Извольте, с холодной улыбкой парирует Симона, если дело доходит до драки, то он сматывается, подобного рода аргументы ему не по нутру. Подумать только, из-за какой-то ерунды подставлять под удар собственную физиономию, да еще собирать толпу зевак на свою голову! Так что увольте. И бутылка, кстати, уже пуста, а, следовательно, ему тут засиживаться не резон. Что же насчет похорон - не забудьте, ровно в три, но придти следует за полчасика до, таков уж здешний обычай, нарушать который, если ты, конечно, настоящий этнограф, нежелательно. А пока - оревуар, и он от души желает остающимся приятных развлечений. Кстати, если интересует, то по последним метеосводкам завтра дождя не ожидается. Вообще, небесная канцелярия в последнее, особенно, время зорко следит за порядком - в дни похорон никаких осадков, по крайней мере, таковых случаев не припоминается с тех пор, как начались эти самые непонятные дожди в пустыне, непонятно совсем, откуда тут берется эта влага? Сейчас - подумать только, похороны спасают город от потопа - каждые тридцать семь дней – чьи-нибудь да похороны. So, adeu! И не пусть профессор не забывает горничную, в конце концов, по его же вине ей предстоит вечерняя взбучка...
Он приставал к Вам, сэр? - полицейский с синей повязкой на рукаве бесшумно отделяется от находящегося в тени деревца,- ну ка ты, скотина, держать по швам руки! Симона съеживается, от его былой спеси не остается и намека. Глаза его с испугом и мольбой жадно скользят по профессору вниз-вверх. Нет, нет,- профессор вдруг ощущает непонятную робость перед этим верзилой с дубинкой в руках,- ничего такого и в помине... Он говорит правду? - спрашивает полицейский у Вальдеса, тот неопределенно как-то пожимает плевами. Пшло вон отсюда, цыганское отродье,- рычит полицейский, отвешивая увесистый тумак прямо в солнечное сплетение цыгану,- и в следующий раз не приставай к иностранцам, попрошайка. Цыган сгибается в рог от боли. Кому говорю? — надвигается на него полицейский, угрожающе замахиваясь дубинкой,- не люблю повторять дважды. А Вам, сэр, прошу прощения, не следует играть в благородство с подобного рода швалью,- в голосе его неприкрытое разочарование. Какой город, что за нравы!
Что он говорил тут про горничную? - спрашивает заплетающимся языком профессор. Шампанское и происшествие стукнули ему в голову - какое ему, собственно говоря, до нее дело? Ее высекут,- Вальдес спокойно шагает рядом, придерживая профессора за локоть, а этот Симона, он ведь содержатель подпольного притона девиц в центральной гостинице, что-то наподобие сутенера. Вальдес рассмеялся - тихо, спокойно, уверено, - вот они обо всем ему и выкладывают, и удивляться тут нечему. Не пойму, недоумевает профессор, за что должны высечь бедняжку и какая тут с ним связь. Должна же столь варварская мера иметь под собой хоть какую-то подоплеку? А шут их разберет, пожимает плечами Вальдес, администрация никому не раскрывает своих секретов. Варварство, разумеется, но как еще иначе поддерживать порядок и нравственность среди населения и служащих? Услуга за услугу, не проведет ли его профессор на экзекуцию, ему, как иностранцу, отказа ни в чем не будет, заискивающе улыбается Вальдес. Чего еще, взрывается профессор, он цивилизованный человек, и допустить такое, чтобы на его глазах секли неповинную женщину? Ноги его там не будет. Он бы не советовал профессору вмешиваться, предостерегает Вальдес, шаги их становится четче, а может, это пустота улиц, откликающаяся гулким эхом из пересекаемых ими проулков, своеобразно преображает прежнюю робость? Впрочем, голос Вальдеса звучит, похоже, тверже, пусть профессор и гость, но, тем не менее, вряд ли местные власти потерпят любое вмешательство в их прерогативу раздавать награды и наказания, от кого бы оные не исходили. Да и хозяин гостиницы заодно с ними, ведь за каждую экзекуцию, устраиваемую на его территории, ему платят солидный бакшиш, поскольку вход в зрительный зал сугубо платный. Если говорить начистоту - голос Вальдеса снова смягчается, они выходят на одну из центральных улиц, ведущих к гостинице, до которой отсюда уже рукой подать,- без такого рода платных развлечений вряд ли хозяину удалось бы поддерживать в должном порядке свое хозяйство: содержание отеля высшего разряда требует дополнительных расходов и немалых. Да и что в том плохого? У каждого народа свое, сугубо национальное представление о развлечениях. Римляне, те, к примеру, устраивали настоящие бои на аренах, а испанцы до сих пор коротают по воскресениям свой досуг на корридах - это же узаконенное убийство ни в чем не повинных бычков, a, при случае, и матадоров. Здешние платные экзекуции - просто увлекательнейшее шоу, профессор лично убедится в этом, когда увидит, как пышно обставляется это уникальное действо. Тем более что как раз на сегодня запланирована одна из лучших режиссур и, если организаторы сумеют подобрать достойного оператора... Оператора? - удивляется профессор, он не ослышался, нет, и в самом деле оператора? Ну, тот, который сечет, краснея, с неохотой поясняет Вальдес, человек по долгу службы ответственный за техническую подоплеку дела... Другими словами, палач,- слова вылетают из профессора свистящим шепотом,- палач... Наступает тягучая пауза, вдалеке слышатся приглушенные свистки, неразборчивый шум, потом отчетливый хлопок выстрела и снова крики. У минарета, прислушавшись, определяет Вальдес, каждый вечер одно и то же: очередная банда, выстрелы в пустоту, а поутру еще один изувеченный труп. Варвары, тихо шепчет в темноту профессор, и на глаза его наворачиваются предательские слезы, о, до чего же был прав фон Раджахарна, а он, дурак, еще и спорил...
Гостиница издали напоминала облепленное копошащийся полосатой массой осиный рой - до того густо оцепила его по всему периметру толпа. Попутчика трясло от охватившего возбуждения как в лихорадке. Подойдя поближе, профессор неожиданно, к
удивлению своему, обнаружил что толпа, казавшаяся издали чем-то наподобие грозовой тучи, настроена на самом деле донельзя мирно. Люди спокойно прогуливались вдоль и поперек по скверу, правда, все чуток взволнованные, но не представляющие собой ровным счетом никакой опасности. Видимо, уже сама близость к месту экзекуции, возможность узнать подробности из уст очевидцев, а то и непосредственно от самих задействованных лиц действовало на собравшихся умиротворяюще. Некоторые расположились небольшими кучками прямо на газоне, лениво жуя прихваченный из дому ужин в целлофановых пакетиках и запивая его на глазах у всех пивом. Пустые бутылочки и банки валялись повсюду. Еще один источник дохода, шепнул его добровольный гид, утром бутылки собираются и сдаются в приемный пункт стеклотары, для чего на ночь здесь выставляется охрана, дабы не распустить расхищения добра бродягами. За каждый такой вот вечер - тысяч на три-четыре, неплохое подспорье? Казалось, попутчика прямо- таки распирает от гордости за хозяйственную смекалку соотечественника. А тем временем брезгливое отношение к происходящему становилось у профессора с каждой новой минутой все несносней. Уже сама обыденность, с которой вела себя собравшаяся в прилегающем к отелю скверике толпа - словно собрались на концерт или спортивное состязание - казалась ему чуть ли не оскорбительной в этот притихший вечер. Внимание его вдруг привлекла небольшая группка студентов, похоже, первокурсников, уныло жавшаяся возле огромного, с три обхвата, дуба у самой развилки с самодельным плакатом из зеленой материи - ОТМЕНА ПЛАТНЫХ ЭКЗЕКУЦИЙ – ПЕРВЫЙ ЭТАП БОРЬБЫ ЗА ПРАВА ЧЕЛОВЕКА и второй - ПРЕВРАТИМ ГОРОДСКОЙ ТОННЕЛЬ В ЗОНУ ЭКОЛОГИЧЕСКОГО БЛАГОПОЛУЧИЯ. Прямо "Гринпис" какой-то. Причем здесь тоннель? - подивился еще профессор. Лохматый парень в ободранных джинсах наигрывал как мог на гитаре "A Working Class Него" Леннона. Выражение его лица растрогало б и мою прабабушку,- подумал почему-то профессор и взглянул исподтишка на Вальдеса. Тот по-прежнему выжидающе смотрел прямо перед собой в землю и губы его чуть заметно подрагивали от еле сдерживаемого волнения. Рядом с ними на тумбе пестрела единственная афиша о предстоящем мероприятии - фотография горничной во весь рост в положении лежа на животе и со спины. Ниже мелким шрифтом - физические данные (рост, вес, объем груди и бедер, возраст и прочее) и занимаемая должность. Еще ниже, крупными синими буквами - проступок, назначенное наказание и уже красным - время. И все это красовалось на фоне развернутого национального флага. В углу кто то, скорей
всего, из протестующих студентов, вывел коряво черным фломастером - "Мы с тобой, Гортензия" - очевидно, так звали несчастную девушку. Бесполезно - осеняет вдруг профессора,- можно бороться, доказывать что-то, просить, в конце концов, когда имеешь дело с человеком, но с мероприятием? Бежать, бежать и завтра же! Потом ему припомнились предстоящие похороны - еще одно мероприятие. Слово это действовало на него завораживающе, словно красные немигающие огоньки глаз питона. Похороны... Так, значит, тому и быть, придется уехать послезавтра, а сегодня пока – немедленно в номер и с головой в подушку - не видеть, не слышать, не знать. Какое ему дело, встревать в не имеющие к нему непосредственного касательства дела, к тому же и чужого государства с его кризисами, проблемами и экзекуциями? Да пусть хоть секут всех подряд! Решено, следующий свой отпуск он проведет непременно на Мальорке или, на худой конец, заберется в какой-нибудь затерянный в Альпах шале, арендованный на пару с фон Раджахарной. Не слишком ли большую, не по плечу, цену приходится ему платить и за что? Даже не за реальную живую женщину с этим именем (он так ни разу и не переспал с Аделью), а за воспоминание о собственном же о ней представлении. Мир как Воля и Представление, Артур Шопенгауэр. Вот только воли у него ни на гран и в помине, что же до представления - ммм... Мир как Воля и Театр - какая только чепуха не лезет в голову, пользуясь сиюминутным помешательством. Чепуха, впрочем, не лишенная рационального зернышка и, несмотря на это, тем не менее, чепуха и вопиющая дребедень... Мир как огромная цирковая арена для широкомасштабного действа с предрешенным, но неизвестным заранее исходом. Отличнейшая, что и сказать, перспектива, в особенности, если сам при этом уже запасся заблаговременно уютным местечком в середине партера (ближе к сцене может оказаться опасным), ибо то, что является зрителю комедией, зачастую оборачивается для действующего лица совершеннейшей трагедией, а то и смертью. В особенности, если игра ведется на полном серьезе, тут уж не до шуток. Причем... Кто-то осторожно потянул за профессорский рукав. Господи, снова тот неуемный певец, что будит его по утрам своими воплями под аккомпанемент уличного шума и губной гармошки. Зря он дал ему доллар, намекнула одна из горничных, может, именно та, кого секут сегодня. Пошел отсюда, рычит на слепца Вальдес. Знаешь, что самое противное в этом народе? - напутствовал его на дорогу фон Раджахарна - все они попрошайки, но чем ниже по социальной лесенке находится такой вот попрошайка, тем свирепее он относится к тем, кто находится еще ниже и именно по стезе попрошайничества. Каково бесстыдство! Бедный Раджахарна, никакое теоретическое измышление или ясновидение (пусть по евойному, по Раджахарновски - сегодня он доказал и доказал неоспоримо, что определенно имеет право называть вещи теми именами, каковые находит нужными) несопоставимо по силе воздействия с непосредственной действительностью. Одно дело, когда слышишь о чем-то или приходишь к определенному выводу на основании размышлений, анализа и медитации и совсем иное, когда сталкиваешься с ним в действительности реальной жизни, с глазу на глаз. Впрочем, для фон Раджахарны давно не существует особенного различия или предпочтения между сном, явью и галлюцинациями. Насколько верен подобный подход для других, к примеру, для него - вот вопрос, на который профессор до сих пор не может подобрать однозначного ответа.
Толстомордый швейцар в полосатых рейтузах долго и придирчиво разглядывает профессорский аусвайсс на сегодняшний вечер, потом вид на пребывание, вороча их в руках и так и этак, даже принюхиваясь к запаху коленкоровой обложки - последнее, видимо, и убеждает его окончательно в подлинности документа, поскольку сразу же после обнюхивания оплывший жирком страж с почтением возвращает его профессору и широким жестом, сопровождаемым улыбкой до ушей распахивает перед ним дверь. И я, и я,- скулит позади Вальдес,- пропустите же, я тоже с господином профессором! Швейцар пропускает Вальдеса, даже не дождавшись от профессора подтверждения и не подумав взглянуть на него - возможно, принял его за переводчика, или не хотел лишний раз связываться с иностранцем, особенно после такой придирчивой проверки. Господи, что такое творилось зале! И без того душный к ночи - несмотря на дождь, беспрерывно лившийся целый день и прекратившийся лишь после того уснул болтливый Доктор - вечер подпитывался потными испарениями доброй парой сотен скопившихся в небольшом помещении тел, густым табачным дымом и чадом находящейся где то совсем поблизости ресторанной кухни. Узкий вестибюль был тесно обставлен аккуратными рядами стульев, среди которых профессор обнаружил и стул, вынесенный из его номера. Стулья были пронумерованы при помощи аккуратных квадратиков из белой бумаги, пришпиленных к спинкам английскими булавками. В задних рядах, чувствуя себя в относительной безопасности, распивали водку и резались, похоже, в белот - оттуда то и дело доносился чей-либо клекочущий от упоения отыгранной взяткой смех. Средние ряды довольствовались в основном мороженым в вафельных стаканчиках и бутербродами с сыром, разносимыми бойкими на язык официантками, и только в трех первых почетных рядах сидели молча и чинно, уткнувшись в развернутые на коленках дам программки с фотографиями, запечатлевшими наиболее интересные моменты с прежних экзекуций. Приглядевшись повнимательней, профессор с удивлением обнаружил немало знакомых ему лиц, причем (в самом первом ряду): и господина бывшего градоначальника с супругой - те уселись, кстати, не рядышком, как следовало бы ожидать, а через кресло, в котором, выпятив важно нижнюю губу и заложив ногу на ногу, вальяжно восседал бывший полицмейстер, дико вращавший в преддверии зрелища глазами. Чуть подалее сидел знакомый уже дворник в обнимку с рыжевласой Хадой с букетом ландышей на коленях. Кому предназначались эти цветы - самой девице, экзекутору или жертве? Профессор не сразу заприметил разве что одного Доктора - тот сидел в третьем ряду с дальнего края, надвинув по самые брови широкополую шляпу, похоже, что дремал, коротая время от затянувшегося ожидания или, может, прятался от кого? Истина в вине, подумал профессор и улыбнулся - баю бай, пьянчужка! Чуть правее доктора прямо на полу у ног незнакомого горожанина с бородкой клинышком и часами на золотой цепочке примостился Симона. Александер, догадался профессор, точно он, абсолютно как описывали! Не хватало разве что госпожи Бунц с дочкой - ну, это было понятно и так - и Адели. Он спросил Вальдеса, но тот только грустно улыбнулся и развел руками — в такой мол, толчее? К тому же, насколько ему известно, госпожа Адель именно сейчас должна быть занята одним очень важным делом, но и без того она не любительница подобного рода острых зрелищ. Последнее порадовало профессора – все-таки он не ошибся, выделив Адель в безликой массе прочих горожанок. Почему бы Вам не пересесть в первый ряд? - зашептал ему на ухо осмелевший Вальдес,- Вам, как иностранцу, положена такая привилегия. Мне же достаточно будет уместиться на коврике у Ваших ног, думаю, Вам могут понадобиться кой какие разъяснения по ходу. Профессор сверкнул на него глазами, но сдержался и промолчал. Следовало немедля ретироваться отсюда в номер, уткнуться с головой в подушку и до самого утра, но он вспомнил про стул и ноги его словно приклеились к полу. Его буквально пригвоздило к месту начавшееся разворачиваться действо. Мир как представление - пришло вдруг на ум - представление, в котором только один зритель и зритель этот - он сам. Все остальные, скопившиеся в вестибюле, да, пожалуй, и те, кто остались за закрытой дверью - все они являлись на самом деле и сами того не подозревая, актерами (пусть и статистами) без которых разворачиваемое действо теряло остроту, становясь банальной поркой. Даже безусые юнцы, развернувшие под дубом самодельные плакатики, не являлись исключением и вносили свою скромную лепту в разворачиваемое представление.
Профессор и не понял, как очутился в первом ряду рядом с господином градоначальником и примостившемся таки у него под ногами Вальдесом. То, что все поначалу приняли за начало действа, оказалось рабочими сцены, которые, покончив с расстановкой реквизита, немедля особо удалились за занавес. Начало экзекуции явно затягивалось. Пополз даже слушок, что сегодняшняя экзекуция вроде как отменена, а то ли даже запрещена властями. Задним рядам наскучили карточные баталии, и они шумно выражали теперь свое негодование. Впрочем, роптали даже в передних рядах, понося организаторов кто чем горазд. У профессора затеплилась вдруг надежда, что все это так ничем и не закончится, но его вывел из приятного заблуждения Вальдес, объяснивший задержку как своеобразный трюк, подводящий зрителя до необходимой психологической кондиции. Оно и к лучшему, сказал он, подытоживая. Он успеет как раз дать профессору все необходимые пояснения еще до того, как начнется экзекуция. Экс-полицмейстер, наклонясь к уху соседки, что-то темпераментно шептал той на ухо. Матрона захихикала. Градоначальник подозрительно покосился на соседа и отвернулся, стараясь изо всех сил сделать вид, будто не придает подобным шептаниям ровным счетом никакого значения. Тут медленно начал меркнуть свет и Вальдес заторопился. Каждая экзекуция, затараторил он и в тоне его голоса прозвучали менторские нотки, в обязательном порядке имеет своего режиссера, имя которого держится в строгой тайне после того, как однажды, после неудачной экзекуции, раздосадованные зрители в самом прямом смысле растерзали в толчее какого-то горемыку, имевшего несчастье быть похожим на неудачливого режиссера. Впрочем, подобная опасность имеет место быть и при шумном успехе, а потому даже лицо, исполняющее обязанности оператора - ну, палача, поправился он, перехватив злой профессорский взгляд в его адрес... Вот именно, что палача, заметил профессор и горько усмехнулся. Палача, оператора - какая разница,- чуть обижено отреагировал Вальдес,- дело-то всего-навсего в терминологии. Да, язвительно согласился с ним профессор, именно в терминологии, но вовремя спохватился - негоже было обижать толстяка, к тому же тот и без того старался изо всех сил, пытаясь угодить профессору и не его уж вина, что дело то заключалось, оказывается, всего лишь навсего в терминологии. Значит, экзекутор, продолжил Вальдес, именно по этой самой причине появляется на сцене не иначе, как в наглухо пристегнутом капюшоне с прорезами для глаз и каждый такой капюшон после экзекуции остается ему на память. И откуда же берется столько капюшонов, съязвил профессор, ведь судя по всему, экзекуции не столь и редкое явление, в вашем городе, прямо как футбол по субботам. Профессор абсолютно прав, простодушно поддакнул Вальдес, и его вопрос, особенно принимая во внимание неосведомленность в деталях действа, вполне закономерен. Он как чувствовал, что непременно понадобится профессору, добавляет он, слегка красуясь, так вот, всякий раз
новый капюшон вяжет сама жертва и если оператор остается недовольным качеством ее работы, то получает право на три дополнительных удара розгой сверх приговора. Свет тем временем гаснет окончательно и остается лишь ярко освещенный прожекторами сегмент сцены, приковавший к себе внимание невидимого зала. Зрители стихли, затаив дыхание. Зачем? - зашептал недоумевающий профессор,- на кой ляд этому, как его называете на свой манер, Вальдес, оператору столько вязаных капюшонов, пусть это и своего рода знак отличия? Вальдес поначалу даже не понял вопроса, а, поняв, не сдержался и прыснул в кулак. Профессор так ничего и не поняли, сказал он, отдышавшись, дело в том, что каждый раз на сцене появляется новый экзекутор, а который именно - разыгрывается специальной городской лотереей за неделю до очередной экзекуции. Но ведь, не устает удивляться профессор, жертва-то провинилась только сегодня, как власти могут знать об этом за неделю вперед? Вальдес терпеливо поясняет, что экзекутор, правда, разыгрывается заранее, но если по каким-то причинам в указанный день не оказывается очередной жертвы, то ему выплачивается денежная компенсация в соответствии со стоимостью полагающегося изделия. Если же жертва налицо, то выигравший оператор может потребовать вместо выигрыша компенсацию только в том случае, если согласится подменить собой жертву и тогда автоматически роль экзекутора передается местному смотрителю тюрем для малолетних. Впрочем, вот и занавес.
Шелковое полотнище медленно ползет вверх под чуть приглушенные звуки гимна, обнажая декорации с изображением чертей всех народов и стран - страшных, лысых, обросших животной шерстью, с рогами, козлоподобными ногами, кривоногие, одноногие, колченогие, с иероглифами на макушке, носатые, безносые, скачущие, танцующие, застывшие камнем, самой разнообразной раскраски, с головами и без, с несколькими головами, тысячеглазые, одноглазые, с третьим глазом посереди лба или на затылке, обеих полов - да чего только там не было намалевано - художник постарался на славу! Потом на сцене появилась длинноногая бледная девица, укутанная в черную шаль, и спела сиплым голосом под фонограмму шлягер "Зебры скачут по прерии" с двойным припевом после каждого куплета. Зрители дружно зааплодировали. Раздалась барабанная дробь и на сцену, чеканя шаг, выползла шеренга рослых парней в ладно приталенных черных мундирах с вымазанными, видимо, все для той же маскировки, о которой рассказывал Вальдес, лиц белилами. Один из парней, потешно озираясь, проносит через всю сцену штандарт, но никто из зрителей даже не улыбнулся, наоборот - лица у всех сразу вытянулись, застыли в торжественном ожидании, как у татар перед очередным набегом. Гвардейцы,- шепнул Вальдес. Раздались четкие, лающие, команды и двое из парней быстро, но без излишней спешки подошли к девушке и бережно подхватили с обеих сторон за руки. Один из черномундирников строевым шагом подходит к флагштоку и замирает по стойке "смирно". Раздаются бравурные звуки гимна и все, без исключения, зрители вскакивают под барабанную дробь с мест, вытянув вперед сжатый кулак в знак приветствия. Кто-то сзади одернул профессора и тот, нехотя, но привстал-таки со всеми, держась правой рукой за спинку кресла. Бог ты мой, что за мощный хор взревел оглушительно разом - как по мановению волшебной палочки незримого дирижера! Хор луженых глоток и визга - ни с чем подобным встречаться профессору доселе не доводилось, включая и посещение Королевской Оперы в Осло.
Сцена, точнее, столпившиеся на ней участники действа, двигалась крабами. Огни нарисованных маяков возникают светлячками, кувыркаясь по гребням волнующегося моря: вперед-взад, направо-налево и обратно. Дрожащие полосы на волнах, целый выводок огней: один, второй, третий. Гудят косяками в ушах. Крабы плывут в неведении завтрашнего могущества. Плывут в молчании, загадочном в своей всепоглощающей тупости. Глупые вытянутые лица, вдавленные в спинки кресел, немо взирают на зрелище фалд и черных мундиров. Соленый воздух морского берега из кондиционеров и потных тел. Море гудит как зрительный зал...
Очнитесь, теребит за рукав Вальдес. Теребит мягко, но настойчиво,- вступление и увертюра отыграны, теперь в сущности то, из-за чего, собственно говоря, и собралось столько народу. Сейчас небольшие перестановки на сцене и начнется...
Истина проста в своей основе: игрища для взрослых людей - бои гладиаторов, быков, петушиные бои, публичная экзекуция, тараканьи бега. Примитивность зрелища - одно из основополагающих условий гарантии кассового успеха. Грандиозная по масштабу попытка Ренессанса, отчасти продленная аж до тревожного, но золотого 20 века, завершилась полным крахом и вырождением (постепенным) умников, увлекшихся иллюзорными горизонтами. Аве Мария и Фольк-опера, Микельанджело и водородная бомба. Грубая сила рано или поздно, но добивается решительного перекоса в свою сторону, не суля добра никому, кроме сильнейших (им, кстати, тоже не ахти как) - разгадка тайны Божественного Слова в том, что Сатана и был первым обезьяной. И не надо искать другого - еще победные знамена Ханумана реяли над замками благородного Раваны и сам Равана, автохтонное божество дравидов, был низвержен лишь благодаря решительной поддержке Царя обезьян, вознесшего тем самым одного из пришлых князьков – оборванцев в национальные герои. Такова правда, что бы там не говорил фон Раджахарна. Верно в том случае, если рассматривать события исключительно глазами повседневного Мира (а какими еще прикажете?). Та самая правда того Мира, в котором пребывает ныне и сам он, профессор, пребывает сейчас, сиюминутно, находясь в душном наэлектризованном страстями зале для созерцания недостойного зрелища.
Тем временем на сцене происходят заметные изменения. Позади декораций включили прожекторную группу, и изображения демонов ожили, засверкали синими, желтыми и красными огоньками - грозные, сострадающие, отвратительные и торжествующие. Парни в черной униформе рассаживаются полукругом у задней стены, а двое из них застывают по краям сцены в почетном карауле (один - возле флагштока), и еще один, тот самый, что выносил штандарт, мечется по сцене, руководя происходящими приготовлениями. Двое рабочих выволакивает на сцену непонятный предмет, обитый войлоком и напоминающим отчасти учебный гимнастический снаряд, вроде как "козёл", но пониже и побольше размерами в длину, со странными приспособлениями по краям. Появляется пара девиц в бикини с размалеванными на африканский манер мордашками и павлиньими хвостами. Торчащими вокруг задниц. Оркестр заиграл блюз. Девицы осторожно подкрадываются к длинноногой певице - очевидно, она и есть намечаемая жертва. Плавными замедленными движениями они бережно стаскивают с нее мохнатую шаль, обнажая стройное загорелое тело, чуть подрагивающее от холода, а, может, и от страха ожидания. Жертву подхватывают и, бережно поддерживая на всякий случай за бедра, ставят ее на вращающийся табурет, который сразу же приходит в движение вокруг собственной оси. Замедленное вращение как бы демонстрирует публике все достоинства и недостатки жертвы предстоящей экзекуции. Потом два черномундирника - блюз на этом месте обрывается и снова звучит призывающая к вниманию барабанная дробь - подбегают к девице — профессору все никак не удается уловить в ней сходство с утренней горничной, правда, видел он ее мельком, к тому же сидящей за столом и без грима (да и кто сказал, что это именно та девушка?) - и грубыми, но отрепетированными движениями волокут ее к снаряду. Уложив девицу животом на "козла", охранники связывают ей ремнями ноги, предварительно разведя их по ножкам снаряда, затем скрепляют наручниками руки, просунув их под брюхо "козла". Все это девица сносит безропотно, безучастно, что ли, словно новобранец на медицинской комиссии. Профессор в замешательстве тупо уставился на Вальдеса.
А,- фыркнул тот,- всем им дают выпить успокоительную перед выходом на сцену, потому и такой сиплый голос при пении, обратил ли внимание профессор? Он очень сожалеет, но сейчас ему придется покинуть гостя в этот увлекательнейший из моментов. Впрочем, объяснять уже практически и нечего - сейчас ее высекут, после чего все разойдутся. Но, возражает профессор, почувствовавший себя вдруг столь одиноким и ненужным, как и валяющаяся на сцене шаль, в конце концов, он остался на этом недостойном цивилизованного мира представлении, уступив настояниям своего чичероне - пусть припомнит, как он прямо-таки рвался пойти с профессором на представление - а сейчас он столь же бесцеремонно его покидает. Разве профессор? - улыбка толстяка показалась ему отвратительной,- разве в глубине своего подсознания Вы сами не стремились сюда, как Вы называете это вслух, на сие позорящее зрелище? Не может и быть человека без позорящих его имя низменных пристрастий, которые, правда, многим приходится так или иначе подавлять в себе постоянно, иначе человечеству вряд ли и выжить. А такие вот зрелища как раз и спускают накопившийся на душе пар. И не юлите профессор, объяснения всему, да и своему поведению тоже, придумаете позже, когда засядете за путевые заметки, а сейчас хоть раз в жизни признайтесь себе самому - Вас ведь постоянно влекло некой неясной и темной силой, заключенной в Вас самих же, к чему-то наподобие этого зрелища, разве иначе стали бы Вы путешественником? Умыться позором, как называет это наш достопочтенный Доктор. Кстати вон и он сам, в третьем ряду слева. Обратите внимание, как наслаждается старый паяц собственным уничижением - аж укутался по уши в плащ, хоть от жары и дышать нечем? Ишь как горят кончики ушей от стыда и азарта! Так было всегда, так оно и будет впредь. Разве секрет, что в средние века экзекуции и казни происходили, как правило, на центральных площадях по субботам и при огромном скоплении народа? А почему, для острастки, скажете? Черта с два, не смешите, профессор. Если бы дело заключалось лишь в страхе, кто бы тогда ходил на площадь? Значит, дело в другом. Каждый человек вместе со своей душой настроен на определенную тональность - мажор-палач и минор-жертва и, наблюдая за экзекуцией, каждый со своей колокольни, то бишь присущей ему тональности, удовлетворяет на лобном месте, пусть виртуально как зритель, собственную невостребованную потребность, которой в его обыденной жизни попросту нет места. Вы вот, к примеру, если интересует, судя по всему чистая жертва, как и наш Создатель. А теперь мне пора. Вы то сами кто? - обиделся отчего-то профессор,- мажор? - Я актер,- с гордостью произносит Вальдес,- лицедей, если угодно, и сейчас мой выход. Как? - удивленно переспрашивает его профессор, не хочет ли Вальдес тем самым сказать... но последний его обрывает на полуслове. Да, тихо и не без гордости произносит он, озираясь по сторонам - как бы не услышал кто посторонний,- кажется, ему сегодня, наконец, подфартило, и он выиграл в эту самую лотерею.
Кто то, осторожный и робкий, трогает его за рукав. Вижу, произносит незнакомый, чуть насмешливый голос, господин профессор вроде как не совсем в своей тарелке? Не надо оправдываться, перед ним, по крайней мере. Он же все и так понимает, ведь верно? Разве мы знакомы, лепечет профессор - без Вальдеса он и в самом деле ощущал здесь себя неприкаянным, ненужным как бы,- откуда же ему знать, что имеет в виду незнакомец, говоря насчет тарелки. Да все это, говорит незнакомец в вязаном свитере и обводит рукой, указывая одновременно на зал и на сцену, но не стоит терять времени, ему вся эта пошлость вот уже где. Незнакомец проводит ребром ладони по кадыку. Он надеется, что и профессору тоже. В последних словах, произнесенных незнакомцем, профессору почудилось вдруг нечто страшное и странное одновременно, какие-то невнятные нотки горечи, неуловимый налет усталости и, уже как следствие, безразличие и скуку. Ведь это варварство, продолжает тем временем незнакомец, как смотрит на это профессор? Кто Вы,- повторяет свой вопрос профессор,- чего Вам от меня надо. Самую малость, усмехается незнакомец, увести Вас, профессора в местечко поспокойней, подальше от этого бедлама. Он же умный человек и должен понимать, что зрелище это - далеко не так безобидно, как поначалу кажется. Неужели профессор не чувствует, что самое время спасаться? Так пусть, не подумав, не отвергает протянутой ему в помощь руки. Впрочем, если профессор не согласен с ним, то вправе остаться и досмотреть до конца представление. Только пусть потом не жалуется, когда начнет приходить сюда раз за разом с тайной надеждой и отчаянием. Он же умывает руки.
Точно Пилат, подумал про себя профессор и предпринял еще одну попытку отвязаться от прилипчивого как муха незнакомца. Я Вас не вполне понял,- сказал он вслух, стараясь как можно помягче,- кто Вы такой? Вы так мне и не ответили. Неважно,- поразмыслив, ответил с достоинством незнакомец,- кто я такой, да и что Вам это даст? Впрочем, если так Вам угодно, временами я - дворник, но сейчас у меня, собственно говоря, несколько иная миссия. Так вставайте ж, какой смысл оттягивать неизбежное?
Незнакомец был слишком, однако, хорош собой, чтобы можно было заподозрить в нем заурядного дворника. Особенно поражало в нем несоответствие внешнего с иголочки вылизанного облика произносимым словам. Особенно это бросалось в глаза, когда слепо шарящий луч прожектора, установленного на вращающейся подставке, выхватывал из темноты его ладную, сбитую моложавую фигуру в двубортном, тщательно отутюженном пиджаке строго мышиного цвета. Куда они идут, спросил профессор на входе в вестибюль. То есть как, удивился незнакомец, ошарашено меря его взглядом, конечно же в номер к профессору, или господин профессор водит туда одних лишь докторов да баб? С чего он взял про баб, покраснел профессор, вовсе уж не бывает этого, не считая, что горничных, но те по обязанности... Неужели, подивился незнакомец, скорчив при этом потешную рожицу. Одна знакомая говорила ему недалече как вчера, рыжая этакая фурия, профессор, конечно же, ее помнит... Это неправда, поспешно возразил профессор, не помнит он никакой рыжей фурии, вот разве что Доктор... Тем лучше, усмехнулся дворник, значит, знакомой его все это привиделось. Вообще-то у нее весьма буйная фантазия, и, тем не менее, пускай профессор поднатужит свою память, все это важно, весьма важно - он подмигнул по-дружески - разве что для самого профессора. Да и что в том плохого? Куда как лучше водить в номер девиц, нежели зануду Доктора, который каждым утро строчит на всех доносы, в том числе и на тех, кого видел во сне. Неисправимый ябеда. Что он сам не может понять, так это то, почему так уперся профессор - водит, ну и ладно. Это лишний раз доказывает потенциальную стабильность профессора как мужчины и только. Было бы с чего морочить друг другу голову. Не водит - и то ладно - от этих проституток разве лишь одна головная боль и морока. И, в конце концов, не его, дворника, это дело: на то существуют администрация, полиция нравов, суды, наконец. Так что не след профессору отпираться столь неблаговидным образом, ведь и за примером то далеко ходить не надо, вот полюбуйтесь! Дворник вытаскивает из кармана сложенную вчетверо афишку и бережно разглаживает помятые углы. Афишка - точная копия той, что красовалась у входа, разве что втрое поменьше. Тут вот написано, продолжает давить дворник и каждое его слово отзывается в мозгу острой точечной болью, словно кто то, сидящий внутри профессора, методично вбивает с обратной стороны сапожные гвоздики в его череп, тут написано, что проступок горничной заключается в недозволительных сношениях с иностранцем, видите здесь, мелким шрифтом? Мелко, но разобрать можно. А кто здесь иностранный постоялец? Да в нашем городке в год бывает не более двух-трех иностранцев, неужели всего этого недостаточно, чтобы профессор был с ним хоть чуточку пооткровенней? Ведь это он, профессор, нуждается в поводыре, а не наоборот, когда, наконец, профессор уразумеет сие? Не испытывает желания общаться со здешними сливками - его дело. Только странно получается, правда, такой тонкий ценитель красоты, как профессор, до сих пор не удосужился посетить хотя бы, приличия ради, местную оперу, а вот на вшивый балаган почему-то сыскал время. Согласитесь, все это, мягко говоря, не может не вызывать подозрений. Лично он усматривает за всем этим проделки канальи Доктора, и, тем не менее...
Тем временем они успели уже добраться до номера, и профессор остановился в нерешительности. Они, иностранцы, злобно продолжает дворник, развращают наших женщин, это он заметил уже хотя бы по своей рыжей. Зачем они вообще приезжают в эту страну? Лично он, буде верховным правителем или, на худой конец, градоначальником, положил бы всему этому безобразию конец и не подпускал бы их, иностранцев, и на пушечный выстрел к городу, но что он, маленький человек может сделать? Его дело - помахивать по утрам метлой и не впадать при этом ни в какие амбиции. Просто злость гложет порой, не давая покоя. В прежние, вот, времена... Дворник мечтательно закусил верхнюю губу, в прежние времена бедную девушку быстро бы оставили в покое, а высекли б истинного виновника. Но он ничего такого не сделал, не сдается профессор, да и видел он эту горничную лишь мельком, сегодня утром выходя из номера... Может быть, может быть, недоверчиво бормочет дворник, но как объяснить тогда записку, которую, по признанию горничной, ей поручили передать профессору? Он помахал в воздухе какой-то мятой бумажкой, не давая при этом возможности рассмотреть ее повнимательней. Вот они, факты. Доктор, конечно же, порядочная свинья, к тому же он еще и провокатор и, тем не менее, улика, что ни говори, есть улика, да и выглядит она весьма убедительно. Впрочем, пусть с этим разбираются администрация, полиция, суд. Его же дело малое, и кончается оно здесь, на пороге. Они не нашли меж собой общего языка и ему очень и очень жаль. Ведь сотрудничество между ними со временем дало бы обильные всходы. Лично он, дворник, сильно на это рассчитывал, но что делать, если не нашел взаимопонимания. Насильно люб не станешь, как не крути. Не получилось с профессором, получится с кем другим, необходимо лишь дождаться своего часа, он все еще так молод. Дворник начал казаться профессору огромным пауком, раскинувшим свои незримые сети по всему городу, только вот мух для него тут, к сожалению, не водилось. Профессору даже на какое-то время стало жаль бедолагу дворника. Так, значит, нет, продолжал дворник, и это вместо благодарности за то, что он, дворник, избавил профессора от лицезрения столь непристойного лицедейства, можно сказать, вырвал-таки в последний момент из когтей ада, а, может, и тайной полиции - он снова помахал какой-то бумажкой перед самым носом профессора - что куда как похуже. И такая вот неблагодарность! Впрочем, он не удивлен - все они таковы, иностранцы, куда не кинь - все то же гнилье. Он имеет в виду гниль духовную. И это понятно - душа зажравшегося человека волей- неволей подлежит гниению, дубеет, а они там все у себя за границей зажравшиеся. Но довольно слов. У него имеется еще одно задание насчет профессора, на этот раз - настоящее. Распишитесь! Что такое, спрашивает профессор, потирая с волнения переносицу, какое еще такое задание? Да не у Вас, сердится дворник, а у него - доставить профессору эту повесточку, распишитесь профессор! Какую еще повестку? - возмущается профессор, знать не знаю никаких повесток, да он... С чего Вы раскудахтались? - с презрением уставился на него дворник,- велика важность, расписаться за доставку повестки! Тем более что ничего серьезного в ней не содержится, надо только отметить мое время. Вот она, эта повестка, зачитайте, прошу Вас, вслух.
- К чему такие формальности,- ворчит недовольно профессор,- так и быть, если уж так это необходимо. Гоните сюда корешок или что там вместо него, я распишусь. Чего Вы
себе позволяете,- глаза у дворника, что две оловянные плошки,- шутки шутить с официальным предписанием? Как лицо, непосредственно ответственное за доставку, я обязан лично на месте удоствериться, что адресат прочел предписание, особенно если адресат - иностранец, плохо разбирающийся в нашем языке и порядках, то есть именно то, что мы имеем в Вашем случае. К тому же, вдобавок ко всему прочему, Вы еще и профессор! Знали бы Вы только, какие бывают недоразумения на этой почве! - Знаете,- рассердился профессор, дворник донимал его уже по серьезному и все сильней с каждой минутой,- не знаю я вашего дурацкого языка, тем более что Вы сами изволили заметить - я иностранец. А потому зачитайте сами - это же Ваш долг, как я понял? - только покороче,
что там написано,- дворник заметно побледнел при последних словах,- если Вам так уж необходимо, чтобы адресат, то бишь я, ознакомился с предписанием в Вашем присутствии, и избавьте потом меня от оного: оно мне порядком осточертело, у меня даже коленки подгибаются от усталости. Да и кто Вы такой, собственно говоря, что разносите все эти повестки и предписания? Уж больно Вы не похожи на почтальона. Где Ваша сумка?
Я дворник! - гордо приосанившись, чеканит каждое слово дворник,- и никакого отношения к почтальонам не имею, да и прежде никогда не имел, чем - надеюсь, это останется между нами? - он доверительно наклоняется к самому профессорскому уху,- весьма доволен. Разве допустимо доверять доставку важных государственных бумаг и предписаний каким-то разгильдяям только на том основании, что у них, видите ли, имеется соответствующая униформа? Такой ведь и не поинтересуется, ознакомился ли на самом деле получатель с содержанием, a то и просто отмахнет за адресата подпись. Ему то что, лишь бы поскорей отвязаться, а там хоть трава не цвети. И невдомек ни ему, ни получателю, что подпись в таком случае может быть оспорена Законом и признана недействительной, ибо не соответствует цели, поставленной перед доставщиком, а, значит, может быть расценена как злостный отказ, причем вся тяжесть последствий ложится опять-таки на адресата. Видите сами, какие тут сложности, ведь сам Закон неумолим, особенно в отношении государственных бумаг. Так, в сущности, и обстояли дела, когда доставкой официальных бумаг и предписаний занимались обычные почтальоны. Вы и представить себе не можете, сколько посланий и предписаний было безвозвратно утеряно в те дни и года и даже непонятно по чьей вине! Не исключено, что сами почтальоны рвали на клочья повестки и подделывали на корешках подписи, чтобы поберечь свои время и ноги, уклоняясь от обхода пары другой лишних адресов. А, может, рвали и сами адресаты, кивая потом на судах на почтальонов. И никто ничего доказать был не в силах. Нет и еще раз нет, только с помощью спецкурьеров и дворников удается поддерживать порядок при разноске официальных бумаг и государство, наконец, слава Богу, это поняло. Ведь именно мы, дворники во все времена и власти, слыли самой надежной опорой государственности на низовом уровне, таковыми являемся и поныне. Точно сонмы маленьких атлантиков мы незаметно и ежедневно подпираем своими плечами весь чудовищно тяжелый свод государства и общества. И это почетно и важно, ибо при здоровой опоре и сами власти ощущают себя в безопасности от внутренних неурядиц и смут...
Трах-та-та-та-та-та, тра-та-та-та-там! Глаза у профессора слипаются, словно кто -то намазал ему веки тонким слоем клеящей эмульсии. Дворник, дворника, дворнику, дворники. С бородой (приклеенной) и повязанный фартуком из клеенчатого материала ЗИП № 12 дробь возвышается над ним бронзовым монументом - прямо изваяние стража порядка и государственности - голый по пояс, в арочной подворотне пятиэтажного дома рядом с кучей бытового мусора, бодро отгоняя метлой бродячих собак и пьянчужек. Метла - инструмент дворника и ведьм, летательный аппарат, используемый первыми не по назначению. Утерянный принцип полета, ныне сохранившийся разве что в смутных преданиях прошлого. Вообще, многие предметы из обыденной жизни многофункциональны. К примеру, молотком можно забивать гвозди, а можно и колоть орехи. Так что ничего странного в том, что с помощью метлы люди или некоторая часть их
в свое время передвигались в пространстве по воздуху (да разве только это!) при помощи бытовых средств. Предания сохранили немало подобных тому примеров – как-то ковер-самолет, волшебное огниво, магические заступы полинезийцев. Дворник, распространяющий повестки под расписку - атавизм из той же серии.
Он не помнил, как сумел-таки отбиться от докучливого провожатого и очутиться вконец измотанным и выбившимся из сил в своем уютном номере на третьем этаже гостиницы. Глаза привыкали к царящему тут полумраку не сразу - в номере горела лишь сигнальная лампочка над входом, и потребовалось немалое время, пока он, практически впотьмах, не нащупал выключатель. Вспыхнувший свет моментально раздвинул размеры комнаты, насколько это вообще было возможно. Тихая спокойная келья отшельника, в особенности после дневных передряг, показалась ему чудом - торшер, книги, любимая флейта в футляре. Кто-то посторонний, тем не менее, и сейчас находился в его номере, терпеливо дожидаясь хозяина - посетитель в отутюженном синем костюме с галстуком и посеребряненной бородкой клинышком. Он сидел, полуразвалившись в единственном хромом кресле, не обращая внимания на снующих под ногами тараканов, и с неподдельным увлечением перелистывал "Удивительные путешествия Синдбада-морехода". Завидев профессора, посетитель ласково кивнул ему и, поколебавшись, с явной неохотой отложил в сторону книгу, не забыв при этом заложить закладку. Везет, обреченно подумал про себя профессор, как англичанам в Судане - бородка прямо как у еврейского контрразведчика (случай в Меггидо,1984 год). Что Вы делаете в моем номере,- поинтересовался он, старясь держаться как можно повежливей. Когда гора не идет к Магомету,- многозначительно качая головой начал ожидающий и вдруг непонятно чему рассмеялся,- приходится самому принимать меры. Я Вас ждал,- добавил он, становясь серьезным, даже слегка обиженным, как показалось профессору,- ждал вчера, позавчера, третьего дня, сходил даже лишний раз в оперу, в надежде встретить Вас хотя бы на премьере. Увы, тщетно. И вот я здесь. Но сами то Вы кто? - спросил профессор, слегка ошарашенный столь необычным для начала знакомства напором,- напомните, где я мог Вас видеть раньше? Вряд ли,- засмеялся незнакомец, пожимая плечами,- просто многие меня тут знают, а откуда - не знает никто. Чтож, представлюсь - я Александер. Вот уж не думал, что и Вы заявитесь на экзекуцию. Хотя, в общем, если подумать, отчего бы и нет? Какая-никакая – местная экзотика. Варварство на пороге XXI века. А знаете, что в этом самого любопытного? Все это не так уж и лишено высшего смысла. Ведь то, что Вы наблюдали в зале - первый, так сказать, физический слой действа, для толпы. Все гораздо глубже, мой друг. Важно ведь не само действо, а то, как все это препарируется в их душах по окончании представления. Экзекуция - это как лакмусовая бумажка души - высвечивает сущность индивида до самого конца, до дна подсознания. И помимо прочего - такие эмоции! Эта выдумка с лотереей для определения исполнителя роли палача, прозванного официально оператором! Гениальная находка – кого, иначе, сыщешь на роль заурядного заплечных дел мастера в наш гуманный век - а тут на тебе, еще и доход для казны. А маски для исполнителей? Цельный карнавал, если вдуматься. Нет, определенно во всем этом деле присутствует своего рода тонкий эстетический привкус. Вы ведь ощущаете его, признайтесь! Что не говори, а у меня имеются основания гордиться собой,- добавил он под конец ни к селу, ни к городу и протянул профессору визитную карточку. А в чем собственно? - спросил все еще недоумевающий профессор, пряча визитку в нагрудный кармашек,- я что-то не вполне Вас пока понимаю. Но что правда, то правда - немало про Вас наслышан. Удовлетворенная улыбка промелькнула по лицу посетителя, и в следующее мгновение он был уже сама предупредительность и почитание. Как же, как
же,- сказал он, поглаживая правое колено,- ведь это же моя идея насчет экзекуций, их роли в воспитательном воздействии на общество. Они,- он перешел на шепот,- лишь прикидываются, что ни во грош меня не ставят. Им кажется, что тем самым они могут присвоить себе славу первооткрывателей такой великой идеи! Дураки и воры! Да я готов поставлять их им бесплатно, по три раза в день и не надо мне от них никакой благодарности. Главное, чтобы была жива моя идея и, действуя, вносила свою посильную лепту в эволюцию бытия нашего города, а при случае - чего уж темнить - и всей страны в целом. Ведь жизнь человека продолжается, воплотившись в реализованные замыслы, и совершенно неважно, как думают эти глупцы, останется ли твое имя в людской памяти или чье другое. Знает ли профессор, что и до Будды Сакьямуни существовало еще то ли двадцать семь, то ли девяносто девять Будд, и по сей день неизвестных миру? Появление имени - признак слабости, имя всегда появляется в конце, когда дело практически завершено, появляется как символ свершения, не более. Главные же строители всегда остаются в тени, что мы о них знаем? Отвлеченные намеки и только, взять все тех же безвестных Будд. Но вот что мне невыносимо, скажу Вам откровенно. Эти собаки смеются надо мной, словно над несмышленым ребенком, распространяют обо мне всякие небылицы по городу и это меня глубоко ранит. Этот важный господин бывший градоначальник со всей своей сворой - господином экс-полиц-мейстером, Хавроньей (я имею в виду супругу господина бывшего градоначальника) и присоединившийся к ним известный прихлебатель и блюдолиз Мерхенгольц, этот негодный докторишка. И никакой он не доктор притом, испорченный до корней волос самозванец, окончивший еще при царе Горохе фельдшерские курсы – я-то знаю достоверно! А теперь еще и этот омерзительный молодой человек, с которым заявились Вы сегодня на экзекуцию! А известно ли Вам, что он - личный шпион господина нынешнего градоначальника и известный всему городу извращенец? Всякий раз, как только жертвой становится молоденькая девица, он каким-то чудом умудряется неизменно выиграть лотерею. Этот маньяк распаляется от сладострастия, сеча обнаженные девичьи попки, и входит при этом в такой раж, что зачастую после экзекуции требуется срочное вмешательство врача, чем и пользуется господин лже-доктор, постоянно присутствующий в зале. Такие вот, скажу Вам, коленца! Хотите знать, кто именно ведает экзекуционным производством? Господин экс-полицмейстер, так-то! И поныне этот мерзавец слывет правой рукой господина бывшего градоначальника. Ссора же, что Вы вчера наблюдали между ними у кафе "Эстакада" - ах, Вас там не было? Как жаль, Вы упустили сущее представление, жалкую инсценировку, рассчитанную на все те же дурные вкусы и цели, об истинном и тайном назначении которых можно разве что лишь догадываться. А поскольку именно я и догадываюсь, то мне необходимо каждую минуту быть начеку. Пока что они всего-навсего предполагают привлечь меня на свою сторону, не догадываясь о том, что я догадываюсь об этом. Мне даже предложили на днях пост главного распорядителя экзекуций, режиссера по-ихнему - выбросим мол, ему кус, авось и утихомирится, им то скандалы ни к чему. Но что мне это даст? Временную передышку, а потом? Новый виток всему, как у спирали Гегеля? И все же я в раздумии. Нет слов, моя первоначальная идея испоганена этими мерзавцами до неузнаваемости, но это и накладывает на меня, как на автора, определенные обязательства. Уж на что Ницше, а считается-таки в своем роде предтечей национал-социализма. А где я могу в какой то, пусть самой пустячной мере, влиять на развитие идеи в позитивную сторону, когда ключевые лотерейные выигрыши выпадают этому мерзавцу? Находиться в самой гуще событий, и быть, по сути, сторонним наблюдателем и только. Иными словами, при всем моем к ним отвращении, пост режиссера мне все же придется принять и пусть они сейчас торжествуют - рано или поздно настанет и мое время и тогда...
Зачем Вы мне все это рассказываете? - нетерпеливо перебивает: профессор,- все это мне настолько в диковинку, что не знаю, что Вам и посоветовать. Скорей уж это я должен обратиться к Вам за советом. Не понимаю... Вы о чем толкуете, профессор? - Александер аж приподнялся с места от возбуждения,- да в Ваших руках... Вы даже не представляете себе, как много сейчас зависит от Вашего отношения. Нет, не советы мне нужны, дорогой профессор, по этой части я сам дока, и дам любому сто очков вперед. Ведь я знаю их всех как облупленных и со всеми потрохами впридачу. Но они сильны на сегодня, не представляете сe6e, насколько они могущественны и коварны. Разумеется, пока лишь в пределах города, но тем не менее. И одиночку мне с ними не справиться, потому вся эта блестящая идея - принять из рук врага предложение, чтобы продолжать свою борьбу уже изнутри, заранее обречена, если я только не встречу поддержки извне. А с Вами вот на пару мы вполне могли бы сработаться, да еще как! Но,- возразил ошарашенный профессор,- Вы ищите моего содействия, если я правильно понял, но что могу я, чужак, в Вашей стране? От Вас,- поразмыслив с полминуты, сказал Александер,- не потребуется ровным счетом ничего такого, чего бы Вы сами не сделали по доброй воле и движению Вашего благородного сердца. Ведь чего Вам стоит черкнуть у себя на родине нечто вроде небольшого очерка, пусть в одну газетную колонку в качестве, скажем, независимого наблюдателя? В очерке же Вы поведаете миру - нет, нет, ничего такого, чего пришлось бы выдумывать - правду и именно голую правду об этих проходимцах, упомянув как положительный пример где-нибудь с краешка и мое имя? Нет, но какой это был бы удар,- от предвкушения открывающихся перед ним гипотетических возможностей Александер потер волосатые руки,- вот тогда, а к тому времени я уже стану известным режиссером - думаю, этот момент мы меж собой как-нибудь, да согласуем - я ударю изнутри моим здешним заявлением. Я убью их - только не воспринимайте мои слова буквально - их же оружием: предложу помощь, от которой они не посмеют увильнуть, а взамен потребую самой малости - права единолично определять и контролировать порядки при организации экзекуций, оставив им только доходы за вычетом зарплаты и налогов, которая, естественно, будет соответствовать моему грядущему статусу. Вы согласны?
Сомневаюсь,- возразил профессор,- могу ли в действительности быть в чем-то Вам полезен. Поймите, это не моя прихоть. Да и имею ли я моральные права вмешиваться в ваши взаимоотношения? Извините, если что не так, но я в некоторой мере
знаком и с субъектами, которых Вы только что перечислили. И если быть до конца откровенным, то не приметил в них ничего особенного, по крайней мере, такого, что насторожило бы меня в их отношении. Это маска, поймите! - завопил разъяренный Александер - все складывалось так удачно, но скотина Доктор, видимо, опередил его и тут,- Вы, образованнейший иностранец, клюнули на эту примитивную уловку и собираетесь загубить на корню такое верное дело! Но я,- попытался возразить профессор - вообще противник любого насилия, а, значит, и экзекуций, и не желаю иметь с этим делом ничего общего. Пусть я и напишу для Вас статью, но навряд ли она пойдет Вам на пользу, если вообще увидит свет. Ведь Вы, по сути, собираетесь лишь модернизировать проблему, а не устранить ее вовсе, реанимировать, если угодно. Так или иначе, но для меня во всех этих нюансах никакой разницы. Да и к тому времени, когда моя статья, наконец, появится (если она вообще появится - учтите и у нас не печатают всякой ерунды без специального разбора, да и редактор вполне может и посчитать, что дело Ваше яйца выеденного не стоит, тем более что в последнее время наметился определенный прорыв в стабилизации международных отношений именно с вашей страной и вряд ли какой редактор возьмет на себя в создавшейся обстановке подобную смелость), вряд ли она будет актуальной. Поймите меня верно - и у нас имеются свои, пусть относительно гуманные, но скрытые методы воздействия на непокорных. Не забывайте и того, что мы с Вами мерим жизнь различными мерками и то, что приемлемо и прогрессивно для вас, совершенно невыносимо для большинства моих сограждан. Одним словом, если подобного рода статья и пройдет сквозь редакторское сито и спецразборку, лично Вам это не принесет ровным счетом никакой пользы...
-Как Вы многословны, дорогой профессор, -ответил огорченно Александер, - сказали б уж прямо. Ввяжемся в драку для начала, а там разберемся. Но Вы, как я погляжу, человек рафинированный, Вам бы все лишь вокруг да около, только б не взять греха на душу. А ведь такое отношение ранит душу куда серьезней, чем проделки всей этой компании! Экзекуции... Да то, что Вы мне сейчас понарассказали относительно Ваших порядков, будет, пожалуй, почище любых экзекуций. Просто порка физическая заменена у вас на порку моральную, а это, смею Вас заверить, куда как изощренней. Не говоря уж о том, что здоровая физическая порка, как и все естественное, действует на организм очищающе. Профессор, Вы не поняли, даже не посчитали за труд понять величие моей идеи, вот что хочу Вам сказать напоследок. О, я все преотлично понимаю. Все...- и аж всплакнул.
Ну-ну, голубчик,- не на шутку переполошился профессор,- давайте успокоимся и не будем принимать все близко к сердцу. Вы огорчены и по-человечески мне это понятно, но нельзя же не считаться с жизненными реалиями! Всему свой час и, если Ваша идея содержит в своей основе рациональное зерно, выдержанное притом и исторически, то рано или поздно она пробьет себе дорогу, пусть и после Вашей жизни, но разве так уж и важен в данном случае этот последний момент? Помните, зерно должно умереть, чтобы дать всходы. Вот, выпейте воды.
Профессор, профессор,- качает головой Александер, принимая из рук в руки стакан,- вот и Вы заговорили как Доктор. Никогда не бывает этих потом, если Вы сами об этом не позаботитесь, как Вы не понимаете этого? Потом - слово холодных и мудрых, мерящих время бездействием и скукой. И если наш мир порождает дегенератов, полных жизни, то Ваш - сплошь и рядом безжизненных манекенов с пружинкой для заводки в потайном местечке. Нет, не виню я Вас, Вы и на самом деле классический наблюдатель, просто я надеялся... О, я, старый дурак!
Как же Вы теперь,- растеряно спрашивает профессор,- поверьте, я так неловко себя чувствую... Не стоит беспокойств,- вяло отмахнулся Александер,- ни в чем Вы не повинны, если это Вас беспокоит. Две параллельные прямые, они ведь не пересекаются, верно? - и сделал неудачную попытку подмигнуть,- проведите меня до выхода,- попросил он вдруг,- такая, знаете, ужасающая слабость и пустота на душе. Что Вы,- переполошился профессор,- а знаете, я еще подумаю на досуге обо всем, что узнал сегодня от Вас... Послушайте, может вызвать доктора? Не надо,- поморщился Александер,- право, не стройте иллюзий: Вы забудете обо всем, как только покинете нашу страну. Уж в этом я Вам ручаюсь. Прощайте, надеюсь, увидимся завтра на похоронах... Как и Вы про похороны? - разозлился отчего то профессор,- не город, а проходная в крематорий. Какие еще похороны? - Разве Вы до сих пор не получили повестки? - удивляется Александер,- кажется, я слышал голос дворника, может, дверью ошибся. Впрочем, извольте: Финнегана, кажется, Вы его знали? Да, конечно,- смутился профессор, он и забыл про злополучную повестку, так торжественно врученную ему дворником,- получил. И даже подивился - у нас как-то не принято разносить повестки по иностранцам. Говоря откровенно, мне разъясняли уже, но я так ничего не понял толком. Речь ведь шла о завтрашних похоронах? Так, о чем же еще? - вскинул брови Александер,- желаю Вам от души повеселиться. Ну и ну,- и добавил про себя так, чтобы профессор не расслышал,- значит, дворник работает и работает четко. Ну и ну...
* * *
- Вы не сумели удержать его,- цедит сквозь зубы полицмейстер,- Ваши страсти, не слишком ли дорого обходятся они тресту? Как будто нельзя было воздержаться хотя бы на один вечер от порки. Вы же знали, что дублер дежурит за кулисами,- Вальдес виновато потупился,- учтите,- с тихой угрозой продолжает экс-полицмейстер, - не дай Бог, если он успел снюхаться с Александером! Хорошо, его успели увести из зала. Этот дворник, надо воздать ему должное, хоть сам дурак, но у скотины хватка весьма цепкая. Вы, случаем, не знаете, когда наше бельмо на глазу уберется, наконец, из города? Жаль. А что вы вообще знаете? На что же, спрашивается, потратили битый вечер - чтобы распить с ним шампанское? Старый трюк. Учтите, Вальдес, я не шучу, Вам и в самом деле сильно не поздоровится, если они встретились. Вы то хоть отдаёте себе в этом отчет? Нет, тупица, олух, до Вас и в самом деле не дошло! Вот, мы кастрируем Вас в назидание, если и дальше будет продолжаться в том же духе. А пока, в наказанье - в течение месяца никаких лотерей, ясно? А там уж поглядим, чем все это закончится. Кстати, сообразили хоть выставить шпиона у дверей профессора? Симона, говорите. Нашли тоже агента, впрочем, на худой конец и свинья сойдет за гуся. По крайней мере, есть надежда, что его засекут, и тогда Александер не рискнет сунуться в номер. Одним словом, завтра похороны. Не отходите от него ни на шаг с самого утра. Слава Богу, что Вам хватило ума набиться ему в попутчики. А теперь идите и проследите, раз так вышло, за Доктором.
* * *
- Отличная работа! - восхищается Доктор, осматривая исполосованную спину,- сейчас смажем дезинфицирующим веществом, наложим швы и потом покой до самого утра. Вполне возможно, что ночью ей захочется пить,- проследите за тем, чтобы стакан с водой держали наготове и найдите сиделку. Хотя бы ту рыжую из первых рядов. Сердце, мне кажется, в порядке,- объявляет он, приложившись ухом к груди девушки,- подумать только,- качает головой,- тридцать розог и все - в аккуратный крестик. Мастер, мастер!
* * *
- Вы знаете,- мнется на пороге Александер,- не хочется доставлять Вам излишних неприятностей. У Вас не найдется веревочной лестницы? Для чего? Мне кажется, будет гораздо спокойней, если обратно я вылезу через окно. Поищите в шкафу, обычно они держат такие вещи в номерах. Может, и на сей раз Ваши старания окупятся сторицей. Нашли? Вот и чудесно. Слушайте дальше, как только я вылезу в окно, позовете кельнера. Скажем, Вам захотелось чаю в номер на ночь и, главное, оставьте открытой дверь - пусть они убедиться, что Ваш номер действительно пуст. Спасибо. И все-таки подумайте еще раз над моим предложением. Если что - дайте завтра знак во время похорон. Нет, пойти на этот раз придется. Кстати, если к Вам прицепится Вальдес - а сдается мне, что так оно и будет - то постарайтесь потактичней от него избавиться, но не переусердствуйте. Если что - мы с Вами незнакомы. Запомните, знак того, что Вы согласны сотрудничать – развязанный шнурок на левом ботинке. На левом, не перепутайте. Итак, до встречи.
* * *
- Господин полицмейстер,- голос Вальдеса радостно возбужден,- цыган доносит - комната клиента пуста. Если не считать самого, разумеется. Да, да, абсолютно достоверно. Нет, наш кельнер просто оставил двери открытыми. Из-за ночной духоты, наверное. Чего? В том то и дело, что чаю. Да, и еще. Клиент переоделся в домашний халат, тот самый, господин полицмейстер. Есть, господин полицмейстер!
* * *
- Понимаешь,- задумчиво скребется в затылке дворник,- я в курсе. Проводил до самых дверей, никто не увязался. Разве что приметил в коридоре цыгана, Вы не давали
ему поручений? Значит, работает на обе стороны. Полностью с Вами согласен, господин Алекс ...пардон, хотел сказать, майор, извините. Теперь Гортензия. Выше всяких похвал девочка. Ничего серьезного, но пару деньков проваляется на пузе. Обязательно, господин майор. Надеюсь, с ее помощью мы выведем, наконец, этих мошенников на чистую воду. Понимаю, что осторожность, господин майор, такое серьезное дело! Лица действительно щекотливые и еще этот чудаковатый иностранец. Впрочем, воздадим должное, без него мы навряд ли продвинулись вперед в нашем расследовании. Наградить орденом? Ха-ха, Вы шутите, господин, майор, ведь он же иностранец. Тут вопрос следует согласовать с МИД, а тех вряд ли будет легко уболтать. Насчет похорон? Думаю, будет. Похоже, он всерьез напуган. Грин? По обыкновению - хоть глаз и слеп, но чутко ухо. Все будет в ажуре, господин майор. Кстати, насчет Гортензии. Может наградить ее памятным подарком, часики там или туфельки какие? Буду безумно рад, господин майор. В конце-концов, внештатная агентура - прямая наша опора. Нет,- смеется,- метла у меня. Пока что все в порядке. Разумеется-же, буду. Нет, насчет Адели на сей раз он и не заикался. Утром у Гортензии? Как-то не обратил внимания, начальник.
* * *
Чай был холодный. Профессор с отвращением заставил себя отхлебнуть пару глотков и осторожно, стараясь не шуметь, вылил содержимое чашки в раковину. Затем разделся догола, принял душ. Вода была чуть, теплой, маслянистой и к тому же дурно пахла. Он тщательно обтерся полотенцем и вернулся обратно в комнату. Дверь была по-прежнему нараспашку, а в коридоре мигали огни, и маячила чья-то расплывчатая тень. Он выключил свет и подошел к окну. Внизу было тихо, все давно уже разошлись по домам. В соседнем номере шумела вода. Никого. Только у дуба оставалась пока палатка со студентами. С первого раза он ее даже не приметил. Побросав, как попало, плакаты, они сбились в кружок у костра и тихо пели. Профессор некоторое время еще тупо вслушивался в застывшую улицу, потом отвернулся, отошел в угол и опустился на корточки. Луна по- прежнему сияла круглым ликом, словно приглашая к задушевной беседе. Дура! - в сердцах вполголоса выругался он, ковыряясь в памяти. Крадучись, в номер пробрался цыган, но профессор его даже не заметил. Усталость накатывала волнами. Кто-то окликнул его по имени, он открыл глаза. Цыган стоял над ним, заслоняя собой луну. Я не один,- зашептал он глухо,- и мне некуда увести даму. Разрешите переночевать на Вашей кровати? Профессор безучастно пожал плечами. Мы могли бы и втроем,- заискивающе прошепелявил цыган,- я только узнаю... Не надо,- одернул его профессор,- располагайтесь, раз так приспичило, я устроюсь в углу на диване. Вы великодушный человек,- в голосе у цыгана что-то дрогнуло,- простите, если несколькими часами ранее я был о Вас иного мнения. Вот держите,- он сует в ладонь профессора пригоршню монет. Профессор хотел было отпихнуть его руку, но вдруг передумал и рассмеялся,- сколько? - спросил он чернявого. Чего,- не понял цыган. Сколько им потребуется времени, уточнил профессор. Часа два, я думаю,- недоумевает цыган,- а в чем дело? Уходя, не будите меня, если буду спать,- попросил профессор,- а сейчас можете привести свою даму. Вошла рыжуха, стягивая с себя на ходу платье. А, профессор,- поздоровалась она, отстегивая чулок,- чтож Вы не остались до конца представления? Представление,- сонно бормочет профессор,- разве оно окончено? В сущности, оно никогда и не начиналось. Что Вы там бормочете,- вскинулась Хада,- хотите, пригласим для Вас Лину, места хватит на всех. Не надо,- глаза у профессора слиплись почти по полной,- я сильно устал и не буду мешать вам. Только прошу меня не трогать. Хада засмеялась. Смех получился недобрый и очень громкий. В стенку застучали. Не обращайте внимания на придурков,- успокоила всех Хада,- всегда ведь отыщется кто-то, кто постучит в стенку. Постучат и перестанут. А я нравлюсь Вам, профессор? - она выпрямляется во весь рост, развязанная, нагая, волнующая, откинувшая стыд вместе с трусиками. Потом прыскает в кулак и замирает как статуя из вестибюля. Ведьма,- шепчет профессор, засыпая,- истая ведьма,- и проваливается в сон.
101
6.ЦЕРЕМОНИЯ
Дыхание города вперехлест вниз-вверх улицами, бульварами, переулками в поте полуденной жары. Одуловатокруглое попутчика лицо, точно пиявка с утра, сеньор, щетинистым лицом под-ухом-пыхтящее. Толстый и молодой, в аляповатокрасной рубахе навыпуск с тонкой вышитой темной каймой по воротнику с туповатоконечным коротким галстуком в ромбиках и пиджак нараспашку в такую жару! День без дождя - день похорон, день четвертый (пятый?). Несет, осторожно рыгая, в руках, шаркая ногами, вытягивая правую руку в приветствии вперед, сжимает в кулаке длинный напоминающий короткий меч германца предмет в обертке вощаной бумаги. Букет алокрасных калл, четное число: шесть или восемь? Послеполуденный солнцепек, разгоняющий тени, орыжляет нимбом щетину лица над пиджаком. Мешковатый твидовый тот самый, не по размеру для потехи и траура, черного цвета в тонкую серебристую ниточку пуговицами в два ряда. О, Провинция! Руки в следах земли и оливок. Что тебе за милость, присосавшийся цепкими присосками в сумеречной полумрак местной богемы, тебе, шагающему рядом бодро неотставая без передыху? Ради? Мелет языком непрестанно, потешно раздувая рыжую бороденку при выдохе. Глазки грязные бесчувственные алчные. Свиньи в бурых пятнах, мельтешащие светотенью в глазах. Комки раздражения растворяются в кровь, разносятся ею, заражая ядовитой субстанцией желчи кишки, печень, мозг. Плоть трещит под солнцем, натянутая до предела, за которым наступает истерика. Черно-красное: на попутчике, встречных трамваях, флагах - куда не поверни голову - кружат повсюду прозрачно-неслышными кусливыми мухами эринний. Жжж. Их жала острия острее ос самих.
День, дробящийся из начала, взрывается рыжими тенями в мозгу: черное-красное-белое. Снова предупреждающее жжж. Дурное предчувствие. Громом грядущее бренно, стучится медными кулачками фатума в незримые ворота времени. Тайна открытая одному и каждому - каждому по своей, маленькой тайне. My Lord! Палящее одиночество, зола и пепел до обозримого горизонта. Похоронные колокола, отбивающие неслышное время: бум-бам-бом! Непереносимо сияющий день под перезвон сине-переливчатой на солнце меди, меди ханжей и глупцов. Ноw do you do, mister Valdez?.. Не его. Нет, и его тоже - большие, пышноспелые похороны под тлеющим над головами солнцем. Ряды гробов, выстроенные шеренгами под защитой прохлады невзрачного домика рядом с двухэтажным кирпичным строением - бюро похорон - точно урны на улицах шумящего града. День скорбных грез приспущенным флагом с траурной каймой на фронтоне знакомой пятиэтажки из камня стекла и дерева, дома, где жил бы покойник, будучи жив. Тягучее ожидание Фауста, забравшегося внутрь пентаграммы, ожидание метаморфозы. Личинка, превращающаяся в бабочку, не ведающая своего будущего как зерно - коли попадет в почву и умрет - даст обильные всходы. Бесплодное существование бессмертных - другая альтернатива, ха-ха! Оно произойдет и произойдет сегодня, всенепременно должно произойти, прорваться наружу гноем, расползающемуся по внешнем зримому миру (две пары метаморфоз: прыщ-гной, гусеница-бабочка - суть преобразования одна и та же: перемена качества). Оно, все это отведенное время, копящее силы под защитой тонкого кожного слоя, коренящееся в укромном уголке сердца. Сердце мое исходит гноем прошлого еще со времен, предшествующих моему рождению - вот оно в день Судного грома. Оно, сидящее занозой, старое, как забытая всеми история, обернутая в коленкоровый переплет, шуршащая потрепанными страницами с обгрызенными краями (следы особого в свое время на то внимания). Оно - сама история, древняя как дерево в четыре обхвата перед входом в отель, древо, посаженное, быть может, еще одним из телохранителей Этцеля. Или нет - история как дупло, старое забытое всеми дупло, заселенное ныне семейством жирных гадюк, дупло, гнездящееся до самой сердцевины твоего позвоночного ствола. Или еще - древо, пустившее корни в искоряченном веком мозгу, неосознанно подминающее собой подсознательное, диктуя ему заранее расписанную роль (чертов Valdez! He отстает ни-на-шаг. How do you do, mister Valdez today?) - крест человеческий на захолустном перекрестке мироздания, моя собственная вина, рожденная еще с первым же криком-вздохом в момент моего рождения. Каждое первое деяние – рождение нового греха, ибо только первое лишает невинности, исчезающей бесследно, дабы не быть потом всем помехой. Грех, совершенный во времени - необходимость, временно устраняющая с пути смерть, неосознанная необходимость, ибо смерть таится именно в осознании её факта (именно поэтому все животные бессмертны). Sо well: старинная изначальная вина, вытолкнувшая меня на свет божий. Когда впервые ощутил ее жгучее дыхание, пахнущее серой и киноварью? Вина и оправдание, вина - гусеница или прыщ, оправдание - бабочка или гной (мудрец Чжуан Цзы был бы взбешен). Дилемма рвется ныне наружу, требуя разрешения в положенный час мирского судилища. Иду навстречу с бьющимся неверно сердцем, наполненным губительным ожиданием. Иду, ибо куда еще двигаться паломнику, находящемуся на перекрестке бездорожья в торжественный день, исполненный мрачных ожиданий, кроме как не навстречу событиям и року? Иду, курю. Where are you, mister Valdez?
Спотыкнувшись, едва не теряю равновесия. Камень, торчащий немым вопросом, устремленным в небо. Непредвиденная встряска возвращает обратно, в обыденный мир, южный городок, затерянный среди песков на самой границе, в нынешний день-месяц-год, обратно из мрачнобездонных глубин памяти. С удивлением обнаруживаю себя вдруг завязшим по самое горло в мелком провинциальном событии, не имеющем ко мне почти никакого отношения (Можете подтереть этой бумажкой свою задницу - грубо, но образно ворчит Доктор, возвращая повестку,- молодые олухи! Старые хоть не ввязывались в сомнительные конфликты с иностранцами при всей их непроходимой тупости, доходящей порой до анекдотичного. Плюньте на них, только сообщите на всякий своему консулу, пусть вернет этих зарвавшихся кретинов на место. Послать повестку иностранцу!- качает головой,- идиоты...) и, тем не менее, это мелкое событие, вобравшее в себя уйму исполнителей и статистов (известен точный адрес места действа и время, а также номер повестки - 2048, указанные в предписании) - зеваки, уставшие до одури от непрерывной с утра суеты родственники, знакомые, приглашенные специально сослуживцы покойного, музыканты в зеленой униформе, хор плакальщиц в весьма соблазнительных хламидах-мини, священник, мулла (на всякий случай), члены почетного караула, чиновник из муниципалитета, конная полиция (необходимое условие проведения массовых бытовых манифестаций), нищие, представительницы благотворительных фондов, проститутки, сутенеры, уличные барды, профсоюзные бонзы, сослуживцы вдовы (мужчины в одинакового покроя черных пиджаках с котелками в руках с ногами в лакированно-коричневых туфлях), всенепременно чопорные дамы с глухим воротником и черных колготках, филера, лица в штатском со стильными скулами, фоторепортеры, журналисты, взвод пехотинцев, местная футбольная команда в полном составе, выступающая в первой лиге, консул республики Парагвай с частным визитом, его секретарша и любовница, делегация от местных виноделов, и, наконец, сам начальник городской тюрьмы со своими питомцами в воспитательных целях и проч., проч., проч. И все - со специальными предписаниями насчет личных обязанностей, с торжественнопепельными лицами, исполненных всяческого могильного шика, исполненными там-та-тарам-там тарам-тарам-татам. Медный оркестр, строгая атональная музыка. Все музыканты (как и работники похоронного бюро) в отутюженных фраках напрокат из бюро Кипридиса, местного грека по прозвищу Полифем (правый глаз скрыт под черной повязкой). Все эта нечисть купается буквально в терпком аромате натруженных до кровавых мозолей потеющих от беготни ног, напоминающем запах сыра с плесенью. Впрочем, что за бредни, неоправданное забегание вперед. Глупости все это: иди навстречу, пусть будет, как будет, зачем размусоливать себе заранее подробности? Возьми пример с провожатого. О, небеса, как небрежно держит цветы сей чурбан - словно заядлый террорист самодельную бомбу. Все они таковы, предупреждал же фон Раджахарна! Кто пограмотней, кто посложней - суть от этого изменяется ненамного. Да ниспадет на всех них сера и огнь с проклятого солнцем неба! И с ним войти мне предстоит! Погруженный в полумрак квадрат незнакомой комнаты, продуваемой со всех сторон невыносимыми сквозняками - спал там, на полу с черноволосой Линой, кажется, там, где ныне стол накрыт для смерти... Тьфу, как некстати припомнились тесемочки на подштанниках храпящего доктора! В самой его середине, головой к зашторенному окну - продолговатый деревянный ящик, обитый черным сукном с каймой красной бахромы по краям, с улыбающимся внутри него покойником. Пожимание рук сидящим полукругом в движении против часовой стрелки. Да кто все они, господи, кого не видел ни разу, не увижу и после? Что мне до них, до покойника, которого и видел, кажется, всего то пару раз, не считая тех дней на острове. Страх, когтящий изнутри, сжимающий сердце слепящей глаза хваткой, кидающий тело в холодный пот, непреодолимый страх, истекающий от куска плотной бумаги, которым доктор настоятельно советовал подтереть задницу. Умник! Попробовал бы сам! И еще - страх оступиться, кукарекнуть петухом у самого изголовья покойного под немым обстрелом внимательно-равнодушной компании глаз. Светится, святится. Что нужно им всем до меня, знакомым и незнакомым доселе покойникам?
На деле все окажется заметно обстоятельней и проще - многовариантность развития событий на слабо обрисованном обобщенном фоне сменится единственно возможной реализацией реальности, развивающейся на многовариантном фоне Действительности. Мудрено, но попробую пояснить (понимаю фон Раджахарну с его предвзятым отношением к происходящей на его глазах реальности). Mister Valdez таращит на меня свои поросячьи глазки. Дело, тем не менее, совершенно простое. Представим себе процесс (событие), развивающееся в воображении субъекта. Понятно, что мы в состоянии представить себе неограниченное ничем, кроме как собственным разумом количество возможных вариантов (вариаций) развития действа (он подошел, она ушла; он ушел, она подошла; ушли оба; подошли оба; то же самое, но разнесено во времени; никто не тронулся с места - да как душе заблагорассудится: вошел кто-то третий, кто-то там умер или не умер и даже превратился в попугая он, она, кто-то из прислуги - вопрос воображения). Естественно, мы принимаем во внимание не все возможные варианты - их тьма тьмущая, но обычно имеем под рукой некий критерий, обусловленный сугубо нашими личными свойствами (умный, глупый, с богатым воображением, лишенный фантазии, склонный к авантюризму, меланхолик, сангвиник и т п.) и накладывающий на отбор вариантов развития реальности определенные ограничения или непреложные условия, именуемые в теории множеств граничными. Количество вариаций при этом, понятно, пропорционально четкости воображаемого действа, но, в любом случае, не единственным (хотя и случаются исключения, в том числе и пустое множество вариаций - если анализирующий ум умер, к примеру). Но вот чего мы никоим образом не в состоянии, так это воссоздать в воображаемом пространстве действа детально разработанный фон (природа, случайные элементы, внешние шумы - словом, все то, что образует некую почву, на которой, собственно говоря, разворачиваются наши вариации и которая, вне всяких сомнений, влияет в той или иной мере на развитие события). В действительности же всегда возможен только один из вариантов, но зато реализуемый фон, на котором строится действо, беспредельно богат (иное дело, что, многое из него проскальзывает мимо нашего внимания, но даже и в этом, случае, общая картина или фон получается куда как богаче, чем можно было бы вообразить). Нечто сходное с физическим принципом Шредингера. Тому, кто плохо знаком с физикой, можем порекомендовать аналогию из теории случайных величин и событий, а именно с эргодическим процессом, при котором развитие некоторой точки во времени (траектория), дает ту же стохастическую картину, что и множество различных точек процесса, взятых в один и тот же момент времени. Надеюсь, теперь стало доступней? Ну и хрен с вами, не лупите, по крайней мере, зенок. Well. Дорога круто загибает вниз - вроде как не должно. Вот она, та самая действительность, уловившая нас за воображаемый хвост. Остается одно - уточнить дорогу у случайных прохожих (телефон в данном случае - не подмога, звонок лишь освежит в памяти адрес, а он и без того записан на одном из клочков бумаги, стоит лишь расстараться). Нет, на незнакомой улице телефон - помощник слабый, практически вообще никакой. Здесь требуется живое, по возможности, визуальное указание.
Запах Вечности пьяняще ударяет в ноздри. Вечность, отдающая плесенью склепа, грациозная вонь, строгая, как траурный марш. Вот оно! Настигло зане, трепещется, словно уловленный в сети сорокопут, отдается эхом на звонкий смех беспечной кучки длинноволосых юнцов и подружек в тени прохода между домами. Чуть в сторонке от них - две волоокие златоглазки - солнце заливает глаза их голодным кошачьим блеском. Нимфы подле аппарата газированной воды (надпись на табличке - "не работает"). Края тоненьких ситцевых платьиц целуются с ветром, раздувающим лиловые горошины и цветы сливы. Нимфы глядят не так - уверенно, давясь смехом потаскух, жадно пожирающих глазами моего тучного попутчика. Valdez with these girls - what’s nice! Справа, сквозя от земли. Знакомое личико. Valdez признал уже, галопом трясется к пересохшей канаве, знававшей в свое время бурные потоки мутной влаги. Когда оно (русло) было полно воды? В тот самый день, откуда берет начало вся эта история, моя история, история моей врожденной вины, ключ к разгадке которой - все в той же книге обгрызенных страниц в коленкоровом переплете. О, синий, дивный Дунай!
Нимфа повыше. Как звать, мордашка? Томный шелковистый загар, колдовские глаза и рыжее пламя волос. Чуть ниже - пара раздутых ноздрей племенной кобылицы под чуть раскосыми глазами: крупные две смоляные пули, стреляющие навылет. Вещие глазки на хитрой лисьеподобной мордочке. Хада, сказал Valdez, воистину имя девы: Хада, рыжее порождение тьмы и настоящего дня. Ейч, эй, ди, эй.
Подружка рядом поддерживает свободной рукой рыжевласку за талию, полу-обняв. Черная синь влас под соломенной шляпкой цвета морского песка, девушка светло-глянцевой кожи на обнаженных частях тела - руки, ноги, голова. Карие глазки, прыгающие как шарики от пинг-понга, скромные стыдливые глазки выпускницы, и неестественно низкий грудной акцент. Дева лугов Австразии, сладкая жрица дриад. Ветер терпко сквозит, смеясь, сквозь платье, наполняя мое сердце волнующим током гудящей крови. Знакомо, знакомое - Лина, дщерь ночи, одна из ведьм...
Valdez: на минутку, маршрут лишь уточнить, вот удача! Откуда здесь бабы, в зарослях камышей пересохшей канавы? Пахнуло илом, как тогда на Дунае.
Сбоку незаметно кошкой прокралась - пестрокрашеная фигурка с глубоким вырезом декольте - глаза, что небесный лен. Юбка тысячи чернокрасных лоскутков. Ленточки, подвязки, серьги из дешевого мельхиора. Чернокрасная дива (красные сандалеты на босую ногу, черная кофта, колыхающаяся в унисон дыханию взволнованной груди - две прелестные выпуклости) - горничная на досуге. Тебе погадать, цыганка? Решительно мотает головой - лицо серьезное в день – давайте-ка руку. Ее рука что льдышка, голос - словно тающий в воздухе дым. Я - Гортензия, лопочет, вспомнили? Гортензия. Valdez, кажется, занят плотно, не взглянет даже, бранясь в шутке с рыжей. У Вас шнурок развязан,- шепчет, прижавшись вплотную Гортензия,- не на той ноге. Обрывки фраз из перебранки Valdez-a доносятся и увязают в ее невнятном бормотании. И в самом деле, развязан. Мягко ведет пальцем по потной ладони: линия Марса за холмом Венеры... Обрывки, искаженные ветром: Хадалина, Лидахана, Халидана, Далинаха, Даханали, Линахада...- сочный фольклор восточных ариев, тайное послание из самого сердца скифских степей, отрывки из песен сарматов - о, дикий, дикий Восток! Гортензия цепляется, бледнея, за ладонь, бормотание ускоряется, пока не сливается под конец в непрерывно скулящий вой, сбивчивый, как стук колес отходящего от перрона поезда. Рука отвисает безжизненной плотью с мурашками, бегущими вниз от плеча. Все внимание Valdez-у и девкам. Столько полузнакомых прелестниц, но Адель? Ни разу. Причем здесь Valdez? Bnpoчем, в общих чертах понятно: лекарства, контрабанда, противозачаточные средства, макияж, аборты. По возможности недурно иметь под рукой услужливого "дурака на случай", к тому же и без особых претензий. Кому, как не свободным девам? Сердце вновь забилось уловленной в силках куропаткой, на сей раз в преддверии приближения главного грозного часа. Рецидив кульминации. Перебранка Valdez-а с нимфами таит в себе мрачный символ, доступный твоему пониманию, но не для постороннего. Впрочем, дыхание улицы и бормотание Гортензии приглушают его, оставляя моему слуху болтаемые ветром ничего не значащие обрывки фраз...
Valdez резко оборачивается. Вякнул густо под перестук колес проходящего трамвая. Мотаю головой - неслышно. Отворачивается, продолжая прерванный, диалог. Девы хохочут - что, интересно, такого особого в уточнении дороги для нас? Бормотание разрисованной куклы с холодной могильной рукой - "...длинная линия любви и злая тропа Марса... большая, ясная..."- и далее в том же сбивчивом ритме -"...редкая ладонь... возле... не забудьте про шнурки". Valdez поспешно возвращает, наконец, накидку, щеголяя нездоровым загаром желтушника. Пустоцветы. Еще обрывки фраз, похоже. Лина - "...за дом... и тут другого нет..." Valdez нескончаемо расшаркивается, не переставая болтать. Вспомнил про цветы, подбирает со скамьи - чуть не забыл, болван! Путается в приветах - одному, другому, третьему: деревянные манеры провинции. Наконец, прощальный поклон, кивок, поцелуи. Идут по второму кругу, затем - по третьему! О, небеса... Кончил, идет обратно качающейся походкой под тенью верб, кидает вдруг в сторону взгляд - липучевъедливый взгляд палача. Гортензия торопится, подбирает подол, сбивается с ритма, побаивается его, что ли - "...и ... тут, сливаясь, убегают, сплетаясь в пары вдаль... е забудь...ро шнурк... то сорок два". Неожиданно смолкает, не отрывая рук - чего ей? Ох, ну! Приторный привкус помады расползается во рту и неожиданно - влажный комочек бумаги под нёбом - затолкнула язычком. А запах, запах - на зависть собачьему миру. Глаза остывают, мигая - хочешь крону, деваха? Что? Лицо вытягивается в пузатый полумесяц - подавись своей кроной, подонок! Не знаешь куда девать - сунь себе ... Завидя
Valdez-а, убегает, не попрощавшись. Ату, Коллетт! - глазки Valdez-a блестят подлянкой - фьюить! Что нагадалось, все тот же путь на Голгофу? - хитрый прищур, как вчера, перед выходом на сцену - жирный, засаленный, угасший - два затухающих уголька из полена кривой березы.
К Голгофе трое путей. Не знает об этом. Путь страдальца, путь стражника, путь зрителя. Сын плотника вознесся, а как же остальные? Стражник гогочет, толпа ведет себя по-разному. Большинство угрюмо молчат. Будет ливень.
Исчезает за поворотом - недовольная, взмыленная. Из-за жалкой монеты? Слова
как песня забытого сновидения: звучат нежно в ушах - не разобрать слов. Ощущение ваты в барабанной перепонке. Дорога снова тянет вверх, так указала Хада - голос Valdez-a подстать его кривому взгляду. Хада, Лина? Удивленно. Мы так их кличем, подружка - не жена и не родственница, чтобы по паспорту… А ... - тсс, без имен, могут еще вернуться обратно, нам же тут самую малость - дорогу перейти, а там... А славные, признайся, девки, господин?
Дорога дорога дорога... Неслышно ноет в желудке третий кряду день - тянуче, зудяще. Тварь. Небо вглядывается в раскрытую ладонь как распоследний шпион Бога. Оранжевое небо над головой - пустой зной и ни облачка. Сиротливый тающий след самолета белой полоской. Знак. Снова и еще. Перевернутое сердце у холма Венеры, стрела у основания мизинца, застывшая в полете и в центре - лезвие ножа с капелькой алой крови (след ее губ, влажных, взыскующих греха). Ненависть и любовь скрепляются кровью, ее капли - капли любви на черном бархате. Откуда сие? Зло и любовь, может, Шекспир? И зло, и любовь, и жизнь... Злосчастное сладострастие, крепкие нервы жизни. Пора - следом за толстяком. Камень брошен и уже летит. Жребий... Все заново: воздух как толченое стекло. Неестественно и влажно: камень камень камень. Летящему камню вдогон. O`K, Monsignor Valdez!
Пыжусь, подлаживаясь под беспечный тон попутчика. Хоть на время избавляешься от щемящего груза предчувствий смурной тревоги. Нимфы так невпопад - хоть и указали дорогу, но куда, спрашивается, заведет она нас? У испорченного автомата газированной воды рядом с сухой в трещинах канавой. Далила, гадающая по руке Самсона. Камень и хохот и снова камень... Valdez мычит нечто насчет Рыжей и Лины. О чем говорил там с ними - не разберу. И отчего стал вдруг мрачно серьезен - удручен ли услышанным, жара ли тому причиной? Желтая жара, застывшая прозрачным колпаком над крышами, крошит город на блики и тени. Нечем дышать - лето мстит нам за прохладу предыдущих дождливых дней. Словно ты погрузился по горло в перегретые стылые воды омута, под ногами полуметровый слой слизи и ила, и лишь вопящие орды лягушек вокруг лишь, а с берега скалится покосившийся щит с рекламой "Гринпис". Danger for life - о, как! Valdez-у же хоть хны, потеет и воняет сверх всякой меры приличий, скунс. А его галстук с ромбиками - в такую-то жару!
Время живет своим ходом. Кажется, недавно совсем, неделю, ну полторы от силы, a по календарю тому - порядка трёх лет, коли не врет бумага! А, может, и поболее - не важно. Северный берег. Время - припозднившийся летний вечер. Сезон белых надежд и ночей. Наедине с Аделью - Джулия и Финнеган отправились на лодочную пристань и как всегда - до петухов. Скука. Сидим за грубо сколоченным столиком, вдыхая аромат соснового бора и вяло любуемся блестками засыпающего залива. Аккуратно подстриженные квадратики газонов. В глубине перспективы - грот Венеры (эти греки-зануды изгадили своей вымышленной историей чуть ли не каждое побережье северного полушария). Прямо как храм в Пизе. Никогда не любил Италии, а их кривая знаменитая башня навевает на меня смертную тоску своим глупым фактом существования. Храм, опутанный вьющимися бегунками и виноградной лозой. Куст боярышника шепчет нам о Прусте, вспомнили? :
Зад у сучки розой пахнет
Дурню, что по сучке чахнет.
Чудесные строки закостенелого аристократа. Особенно впечатляют окончания строк "хнет" и что по сучке на каждой строке. С Пруста, по сути, и завязывается разговор - до этого места беседа тянулась вяло, слова никак не склеивались, увязая во рту в обильно выделяемой слюне. Перегретое шампанское отдавало кислым, не спасали и мелкие соленые орешки. Пруст,- сказала вдруг ни с того ни сего Адель,- законченный француз, его нудящая многословность губит окончательно и без того нуднейший сюжет. Все французы зануды, об этом предупреждал еще Шопенгауэр. Ты бы припомнила еще и Агнию Барто,- засмеялся я, сам не зная, с чего это имя пришло вдруг на ум. Барто,- взъелась Адель,- что
ты понимаешь? Вовсе она не многословна, к тому же пишет исключительно для детей. Как ты можешь смешивать разные по сути своей вещи? Ее лицо раскраснелось, что странно как-то было наблюдать на смуглом лице южанки. Я грустно посмотрел на грот. Бегунки закивали головками под легким порывом ветерка. Стрижи залетали почти под самую балку, подпирающую узорчатый конек крыши, рассекая с шумом своими крыльями прозрачный вечерний воздух. Глухонемой официант, зевая, стряхнул в ведерко переполненную окурками пепельницу и, стараясь не привлекать внимания, осторожно удалился на кухню. Эта Джулия,- зевнула Адель, первой отходя от охвативших нас некстати обоих волн романтики,- заметил, как она рисуется перед своим ухажером, бесстыдница? Нет, ты заметил? Скажи! Все девушки таковы, откликнулся я легкомысленно и моментально пожалел о сказанном, заметив, как страдальчески вытянулись стрункой губы на продолговатом лисьем лице Адели. Тебе просто доставляет радость позлить меня,- набросилась она на орешки,- но я скажу! Ты не видел ее подружки, не знаешь, что это за... Кто же это за такое? - полюбопытствовал я, скорее для того, чтобы сгладить возникшую вдруг из ничего раздражительность. Я никак не мог понять причин столь бурного всплеска ярости, отчего меня даже качнуло чуть вправо. Она,- с ядовитым сарказмом просипела Адель (она только оправилась после ангины и нервы моментально откликнулись на голосовых связках),- Гортензия! - как будто это имя мне чем-то тогда говорило. Ну и? - тупо уставился я нее,- что с того? Гортензия, орхидея, анютины глазки - разницы то? Она - Гортензия,- взбешено кричит почти Адель,- Гор-тен-зи-я! Имя девушки из мюзик-холла, кто же еще будет называться Гортензией, по-твоему? Полный флер. И с такой вот водится Джулия. А ведь ходила когда-то в музыкальную школу и чуть было не поступила в аспирантуру. Сколько же лет этой Джулии? - полюбопытствовал я и неудачно. Она зло пнула меня ногой под столом и тра-та-та- та-т-aaa! Помилосердствуй,- взмолился я,- как ты можешь? И потом, прими к сведению, что мое ухо - ухо среднестатистического мужчины, и, как всякое нормальное ухо, воспринимает далеко не всякую частоту. Хм,- передернуло ее,- а я-то думала! - и снова тра-та-та-та-та, впрочем, неважно, что я думала, главное, что эта самая Гортензия и в самом деле работает в мюзик-холле... фирштейн? Я тупо уставился на тарелку с грушами,- а что? - рискнул, наконец, воспользоваться возникшей паузой,- разве у девушек из мюзик-холла не бывает подружек? И почему не Джулия? Может, -ядовито откликнулась Адель, - но при чем тут Джулия? - глаза ее округлились как у дикой кошки,- Гортензия дурно влияет на нее и это - факт. 3аметь, все эти ее новые замашки - легкие касания, вихляние задом, грациозное ковыряние пальцем в ноздре за обедом - разве неясно, откуда все это? А известно ли тебе, что эта самая Гортензия, за которую ты так безрассудно и отважно вступаешься... Уволь,- взмолился я,- никого я не защищаю, я даже не знаю этой...- но Адель перебила, даже не заметив моих просящих ноток в голосе,- ...как-то на именинах Джулии спьяну рвалась продемонстрировать стриптиз прямо на праздничном столе, да еще в присутствии господина Градоначальника с супругой, не говоря уж о мадам Бунц. Какой скандал! И знаешь, кто был в это время в сонме ее немалочисленных любовников? Финнеган! Да, еще за полгода до знакомства с Джулией. Эта сучка и свела их вместе, когда пересытилась этим дебилом. Подозреваю, что и ныне он не столь уж и редкий гость в ее квартирке на Фюштикплац. Да, да! Она влечет за собой Джулию по дурной дорожке, вот увидишь, как скверно все это закончится. А ведь Джулия уже почти подобралась к тому, чтобы прочесть Кортасара!..
Что ни говори, а странно было выслушивать из уст Адели все это в тот вечер. Особенно, когда голос ее чуть дрогнул, произнося имя Финнегана. Что сие все означало - и по сей день для меня загадка. Вне сомнений, Финнеган весьма недурён собой, но ведь не в этом же и в самом деле причина! Одной красивой головы, увитой кудряшками как у ягненка - этого так мало! Впрочем, поди, разберись, если женщина настроилась отколоть номер! Этот странный, брошенный исподлобья взгляд, которым она окатила меня похлеще крутого кипятка турецкой бани напоследок - горячие глаза голодной пантеры (чёрный зверь!), готовый взвыть в любое мгновение, подчиняясь неслышимому потустороннему зову крови. И кто, спрашивается, в таком случае, катится по наклонной, Гортензия? Дудки! Той вовсе до хны до всех этих словосплетений. Слова, слова, как всегда одни лишь слова, не более, и не следует на них особо полагаться, как, впрочем, не след и пренебрегать ими. Все люди от Бога, и глупо удивляться тому простому факту, что среди них встречается немало и католиков (Джулия - католичка, но это не более чем к слову будь сказано). Вот она, зависть людская, ясная как день Божий, вся на ладони. Мир, порожденный завистью, вдумайтесь в эту фразу. Адам, Ева - с этими двумя вроде как все в порядке, не считая мелкого инцидента с ползучей тварью и фруктовым деревом с разночтивыми фруктами. Но потом неприятности посыпались как из рога изобилия. Авель и Каин - чем не типичный пример переплетения рока и зависти? (Я помечу тебя печатью,- пригрозил Хозяин, удаляясь на время с подмостков; непонятно, что именно имел он в виду, поскольку, по сути, печать Каинова послужила тому впоследствии почище охранной грамоты китайского императора). Подумайте сами, что бы осталось от самого человечества, не будь этой самой зависти - кучка святош, погрязших по уши в собственной святости? Похуже, чем в распоследнейшем из грехов по списку. Все мы в той или иной мере католики, не чуждые энтелехий греха. Впрочем, о грехе, именуемом первородным (как основе всяческого иного греха). Без него Мир людей и вовсе невообразим (кучка выродившихся обезьян в счет не идет). Помимо Евы и Адама - но этих двух по отдельности никак не назовешь человечеством. Скорей уж музейным экспонатом Хозяина, хотя навряд ли того, с его то размахом, удовлетворило бы подобное состояние дел. Знал же, хитрец, что творит, засылая в разведку змия! Жестоко все, что от Бога, но без того не обойтись - (свобода есть осознанная необходимость, sic!). Правда, похоже, что в эпизоде со стариной Иовом произошли некоторые накладки — слишком уж многое в предании об этом происшествии предстает нам в неприглядном (по сегодняшним меркам) для Него виде. Но, в конце то концов это их, Его и Иова личные взаимоотношения. Что в том разумного, ежели мы коротким своим умом, уподобившись собутыльникам Иова, начнем вдруг к месту и не к месту высказывать собственные суждения, по существу высосанные из пальца, Так сказать, ради вящего словца? Ведь который из нас когда-либо хоть на короткое время западал в шкуру Иова? А, может, Старику просто нравилась вся эта возня, завертевшаяся нежданно-негаданно вокруг его столь странным образом обласканной Богом личности? Говорят, есть узники, испытывающие болезненно-сладострастное наслаждение от пыток вплоть до оргазма,
хоть и не хочется тому верить. Не искушай Господа своего, так, кажется, гласит одна из заповедей, а ведь Иов именно тем и занимался, что искушал своим воистину ослиным долготерпением Хозяина. Представляю, как того порой бесило все это, но что еще он мог поделать? А потому и Сам не выдержал первым и, плюнув напоследок, наищедрейшим образом одарил страдальца, лишь бы замять поскорей всю эту начинавшую уже подозрительно попахивать серую, в общем то, историю. Как говорится - с глаз долой и из сердца вон. Но слово не воробей, как говорят русские - вылетит - не поймаешь, а тем более уж - Слово Божие. И ведь что самое странное во всей истории - никому и в голову не пришло - а причем тут все домочадцы и челядь Иова, которых Бог у него отнял, войдя по собственной прихоти и азарту в сговор с Лукавым? Интересовался ли хоть кто-нибудь их точкой зрения на произошедшее? Что осталось от всех них, безвинно пострадавших в залог - короткая в несколько строчек констатирующая происшедшее строчка в Книге? Впрочем, довольно предположений и догадок! Ибо, что есть мои размышления перед Сокрытым Ликом Вечности - глупая болтовня насекомого, не более. Одним словом, необходима стойкая скромность, но как изобразить оную, если рядом с тобой - такая женщина!
Кажется, недавно совсем это было, летний разговор с Аделью (а ведь есть в ней, признаюсь, нечто этакое, еврейское, что ли, в ведьме сей, точь-точь как и в Хаде - особая семитская стать) на террасе у залива и вот, ныне один из персонажей, о ком шла речь в том памятном разговоре, мертв, а горе другой - притча во всех язецях ее сограждан. Да и саму собеседницу, черт те знает, где носит. Итак, вдова. Повестка. Что и говорить - двусмысленное положеньице. Не пойти - равносильно признанию вины в глазах местной общественности (по крайней мере - части из них, пусть и небольшой) со всем последующим непонятно каким развитием событий - слухи, слежка, арест, персона нон грата, высылка из страны, затяжное разбирательство с чиновником Департамента Виз - да мало ли чего! Пойти? Но как прикажете дозировать порцию горя, если в какой-то мере оно и искренне тоже? Чуть переборщишь - и снова не миновать кривотолков. И ты идешь, не думая, туда, где ныне Джулия - королева мрачного бала. Порядок и приличия - как соблюсти здесь должную меру? Три года-то, Бог мой и Иова! Тогда, у залива, в разговоре с Аделью пару раз помимо тревоги и доброжелательного в целом участия промелькнуло нечто холодное и скользкое как гладкая змеиная кожа после линьки что, в общем-то, как я считал тогда, было вполне объяснимо моментом - какая из женщин способна искренне радоваться успехам подруги или просто знакомой в делах, чисто женских? Знакомое чувство зависти, той самой зависти, что движет мир стезею эволюции и прогресса. Полюбуйтесь сами - "посребряная молодежь", "мелочи быта", "детали туалета", "вычурные манеры" - все чуждое, "бытие, заполненное мещанским благополучием". Догадались? Это все оттуда, из высказываний Адели о Джулии и ее сверстницах с чуть ли не обязательными ссылками на Доктора, как на местный авторитет в крайней его ипостаси. Влияние Доктора ощущается порой в самых непредсказуемых мелочах. Его демонический прямо-таки образ появляется едва ли не всякий раз, как только слегка соприкоснешься с чем либо, связанным с этим достойным заклятья городком или его столь же достойными обитателями. Воистину харизматическая личность, достойная сана городского бога (есть же у китайцев боги городов и уездов - бог города Шанхай, к примеру). Возник он и тогда, при том памятном разговоре в роли своеобразного демиурга, формирующего из тройки лиц (Джулия-Финнеган-Адель) магический треугольник, в котором сам он, Доктор - непонятно с какой стати, подозреваю, что из вящего любопытства, точка пересечения медиан, пуп или омфал. Что кроется на самом деле за странным поведением Адели, какая из магических связок срабатывает сейчас в резонанс происходящему? Спросить об этом у собеседницы я так и не решился, хотя вопрос, признаюсь, вертелся на кончике языка. Возможно, что не зря - вряд ли ее ответ был способен удовлетворить мое разбуженное одной неосторожной фразой воображение. Ведь в любом подтексте упоминание городского Доктора оказывается, как ни верти, явлением странным и двусмысленным. Разнузданная фантазия рисует мне картинки одна развратней другой: Адель-Доктор, Доктор-Джулия, Финнеган-Доктор, Адель-Финнеган-Доктор, Адель-Джулия-Доктор и т.д. Какова же настоящая роль Доктора во всей этой неистовой свистопляске разбушевавшихся не на шутку страстей, пересекшихся в тот злополучный вечер на заливе? Роль, оставшаяся для меня непроясненной и по сей день. И не случайно, сдается мне, обрел покой он (покойник) ныне, печальный столь конец! Доктор - страшный человек. Таковым он рисуется моему расшатанному алкоголем и бессонницей уму: тихий незаметный паучок, плетущий невидимые сети в пыльном углу чулана. Даже мысли его сплошь и рядом приправлены паучьей психологией. Чего стоит его знаменитая фраза, вспомнили? Люди - как мухи - мрут и, тем не менее, продолжают липнуть к жизни - как и мухи ко всему сладкому. Трудно сказать, чем именно не угодили ему мухи, то бишь, люди я хотел я сказать. Старики - народ мстительный и мнящий, не исключено, что...
Спросить о докторе Адель в тот неудавшийся вечер я так и не посмел, а назавтра Джулия с Финнеганом съехали с острова. Расстроенная Адель почти сутки провалялась с мигренью, нам обоим было не до разговоров - сам я во время утренней прогулки наткнулся на немецких туристов, и мы славно провели день - много выпивки, смеха, а под занавес - песни в обнимку у костра. Что запомнилось от всего этого - черное, нависшее мириадами звезд над миром, тяжелое ночное небо, причем чуть ли не каждая звезда с жирную кляксу. Одним словом, в тот день я не встретился с Аделью, а наутро хозяйка пансиона сообщила об отбытии ночью еще одной постоялицы. Глупое недоразумение. Возможно, она почувствовала себя вдруг покинутой всеми - повторяю, я был занят с немцами почти что весь день, включая и вечер допоздна - а, может, и еще что иное. Одним словом, выяснить, точнее, прояснить ситуацию (или на худой конец, хоть объясниться как-то с Аделью) мне так и не удалось и вопрос, рвущийся из меня наружу, так и застрял во мне с тех пор занозой и по самые наши дни.
Нет, возражаю себе сам и сразу же понимаю надуманность моих измышлений. Тот треугольник - еще одно недоразумение, вызов, подтасовка действительности вероятной реальностью, выставляющая на передний план паука-Доктора. Подсознание незамедлительно подсказывает мне другой треугольник, образуемый мной самим, Джулией и Финнеганом (впрочем, Финнеган видится мне нечетким расплывающимся в тумане силуэтом и как-бы издали; возможно, я его путаю с Аделью - оба они примерно одинакового роста, разница разве что в голосе и цвете волос, но, учитывая искажения, вносимые туманом, этого практически недостаточно). Мысленно провожу в треугольнике
все те же злополучные медианы и, к своему ужасу, обнаруживаю в точке их пересечения
все того же мирно посапывающего на правом боку доктора в извечных протертых до дыр подштанниках.
И еще из наших встреч с Аделью. Ее до жути отрешенная усмешка, жуткая усмешка женщины, усмешка, отдающая желтизной женщины, понимающей тебя с полуслова. И последовавшая вслед за тем глуховатая вроде как невпопад фраза, словно вырвавшаяся на свет из мрачной подземной пещеры - не помню, что и спросил у нее, да это и неважно - "...если б не Джулия!" И все. Понимаю, насколько кажусь со стороны смешным со всеми моими непродуманными подозрениями - да их и не назовешь таковыми - так, смутные предчувствия чего-то неясного, не более того. Тем более глупым выглядит все это сейчас, когда трагедия с Финнеганом отодвинула на задний план все остальные заботы. Да и сама Адель, если хорошенько пораскинуть мозгами, скорее всего просто-напросто избегает со мной встреч - как бы в отместку за упущенный вечер более чем двухгодичной давности. Как иначе еще объяснить, что вот уже пятый день кряду, как я появился здесь, в этой провинциальной дыре, а не видел ее еще ни разу. И это в городе, обойти который по его периметру в пешем порядке не потребует особо ни времени, ни труда. Да и была ли та злополучная фраза, подтачивающая ныне, точно древесный червь, мою изболевшуюся печень - сейчас я не уверен даже в такой малости.
Тщета наших дней. Из года в год все те же зима, весна, лето, осень. Никакого разнообразия. Пора кончать со всей этой бессмыслицей. Вырыть глубокий подземный бункер и замуроваться в нем заживо, предварительно прихватив с собой запасы воды, консервированных пищепродуктов (желательно шоколад и концентраты), спиртное (из расчета полбутылки водки на сутки), библиотеку, ночной горшок, табак и телевизор. Идея соблазнительная, дело за малым - отсутствием денежных средств даже на пищевые концентраты.
And remember Finnegan. Сколько всего раз виделись мы за прожитое нами время? Чувства говорят о нем, как о старом знакомом, но на моей памяти всего один такой случай, не считая на Острове - в прошлом роду, кажется, на торжествах по случаю закладки первого камня в фундамент муниципального казино в Лодзи при ресторане фешенебельной двухэтажной гостиницы "Evlach", подозрительно смахивающей, на второсортный бордель. Много иностранных инвесторов, большей частью из Азербайджана. В числе прочих неизвестно каким образом, затесался и Финнеган. Приехали в Лодзь они вместе с Джулией, которую, как я понял, ему удалось пристроить к себе в качестве переводчицы. Понятное дело, что Джулия в польском и лыка не вязала, да это и не требовалось. Они сняли номер в том же отеле, что и я, только этажом выше прямо над моей головой. Тем не менее, свиделись мы лишь однажды — нас распихали по разным секциям. Согласно роли, отводимой каждому, я был в числе почетных гостей, иными словами, потенциальным и желанным клиентом. Торжества, что и говорить, были обставлены с большой помпой, организаторы, пожалуй, даже перестарались в этом направлении. Все было чуточку сверх оптимального - ежедневные секционные банкеты, поездки за город, импровизированные шашлыки на природе, игорные развлечения, ипподром, ночные бары с подпольным стриптизом и, под самую развязку - карнавал, с которого мне удалось ускользнуть, только подсунув взятку одному из второстепенных распорядителей торжеств. Одним словом, просохнуть было просто некогда. Вся эта приторная избыточность порядком давила на нервы, отравляя веселую в целом атмосферу праздника. Примерно как бы если тебя пригласили в гости к человеку, втайне стыдящемуся своей тщательно и тщетно скрываемой скупости. Да и гостей съехалось втрое больше ожидаемого - помимо, собственно приглашенных - их жены, дети, родственники, секретарши, телохранители, любовницы, слуги и даже кое-кто из Гринпис. В итоге торжество, которое собирались отпраздновать в узком, так сказать, семейном, кругу, вылилось в недельный массовый праздник чуть ли не национального значения, охвативший каждую улицу, каждый дом и каждую семью в квартале с пышными шествиями, ярмарками, балаганами, торжественным вечером закрытия, который пришлось в спешном порядке переносить из гостиничного холла в Большой драматический, и фейерверком на местном стадионе. Чуть не упустил главного - Большая Карнавальная Ночь перед закрытием - та самая, с которой мне удалось улизнуть - с масками и кострами на перекрестках и громоподобным музыкальным сопровождением. Словом, Бедлам. Толпа прибывала, бесщадно разрастаясь в размерах с каждым новым часом торжества. На всякий случай власти подтянули к городу десантный батальон и танковую роту. Кто-то запустил слушок о намечаемых массовых арестах в городе на случай, если торжества вырвутся из-под контроля правительства и, что, мол, где-то в окрестностях города чей-то шпионский спутник, кажется, американский, вроде как засек спешные строительные работы по устройству временного лагеря для интернированных на 10000 койко-мест. Все как с ума посходили, признался мне знакомый муниципальный чиновник (тот самый, что помог мне с карнавалом), с подобным зверинцем он не сталкивался даже в самые буйные годы "Солидарности". Массовость претила мне всегда, еще со школьной скамьи. Я постоянно ощущал в себе симптомы как при морской болезни - непрерывно подташнивало, желудок то и дело содрогался от резких спазмов, непомерно трещала голова и вдобавок по всему телу пошли волдыри. Это от клопов,- успокоил меня дежурный портье,- давно известный синдром Пшибыслава Пендерецкого. Вот увидите, разъедитесь, и снова все войдет в норму,- пообещал он и пустился в пространные разглагольствования, в основном - жалобы на местные санитарные власти, которых никак не удается растормошить который уже год, а тем временем клопы заели весь город, включая, дипкорпус и "Интурист". Собственные же средства не приносят значительного успеха - чего они только не перепробовали за последний год! С тех пор как уехал проклятый кавказец, кажется, откуда-то из-под Туапсе, который завез, сюда эту самую нечисть - нет, конечно, клопы в городе водились и раньше, но эти - сущие звери! Так вот, с тех самых пор аэрозоли, ДДТ, бензин, рентгеновское облучение, заговоры, толченая капуста с мышьяком - все вхолостую. Позже я сверил его сведения c записями в журнале регистрации за последние три года. Книга была девственно чиста, не считая заезда участников торжеств - возможно, хозяин тем самым уклонялся от уплаты налогов, а, может, здесь на самом деле был подпольный бордель для высокопоставленных особ, как утверждала городская молва. Так или иначе, но клопы действительно существовали и не давали мне передыху все эти дни и ночи - жирные, наглые, черные, выползающие из любой мало-мальски приметной щели. Страдало не только бренное тело, но и сама душа. Такое впечатление, будто вся она покрылась мелкими незаживающими язвочками, и каждая имела свое имя - Финнеган, Джулия, Адель и еще куча лиц, включая метрдотеля, знакомого чиновника из муниципалитета, дежурного портье и организаторов торжеств (всех поименно по списку). Ныне к незажившим таки с тех пор гнойникам добавилось еще пять или шесть и последняя из них - сегодняшний мой провожатый.
И, после краткого экскурса, обратно в Лодзь - по направлению к Финнегану. Может и покажется любопытным, но столкнулись мы с ним за те пять неизгладимых из памяти дней лишь однажды. Дело было в огромном Сиреневом зале ресторана, в том самом клоповнике. Огромный зал на 160 персон, пустовавший в тот момент наполовину. Он и Джулия сидели за три столика от меня вместе с французским аферистом, известном мне по ряду прежних эпизодов, причем сам Финнеган сидел ко мне спиной и, естественно, не мог меня видеть. Случайно я заметил, что Джулия шепнула что-то на ухо своему спутнику, и странно было наблюдать затем, как медленно пунцовеет его шея, начиная от воротника. Джулия, отбросив всякую осторожность и приличия, стала вслух выговаривать своему кабальеро, причем в резких тонах. Он в свою очередь повысил голос. Перепуганный француз почел за благо поспешно ретироваться, не закончив обеда, и не только от столика, но и из зала. Несмотря на пустующий зал, шум стоял неимоверный; лязг ножей и вилок, бьющаяся посуда, хлопки пробок от шампанского, оркестр из ямы, тяжелый топот официантских сапог, манифестации прямо под окнами - неудивительно, что мне не удалось разобрать ни слова из последовавшей перебранки, хотя, судя по их энергичной жестикуляции, парочка не жалела голосовых связок. Потом оба вдруг дружно рассмеялись, и Финнеган, встав из-за столика, неторопливо направился в мою сторону. Я как раз уминал в тот момент на пару с одной из местных "курочек", зафрахтованных распорядителями торжеств, жареного цыпленка по-варшавски с острым перечным соусом и мозельским. Цыпленок был чуть передержанным и жестким, соус до безобразия напоминал горчицу, но вино, хоть и явно из здешних виноградников, было превосходным и "курочка" (пусть и напоминала всем своим видом памятник Ришелье, но разбитная бабенка) уминала всю эту мешанину за обе щеки. Мы обменялись холодными кивками и Финнеган, вежливо изогнувшись, поцеловал "курочке" руку. Затем он справился о делах и здоровье, про то, приятно ли я провожу время. Я отвечал односложно, ковыряя в перерывах между фразами спичкой в зубах. Затем он пригласил нас за их столик, впрочем, без особого энтузиазма. Курочка хрипло рассмеялась, пролив вино на скатерть. Финнеган натужено улыбнулся. Встреча явно тяготила нас обоих, и мы были предельно вежливы - откуда нам было знать, что видимся в последний раз? Освещение ли тому виной, но мне вдруг показалось, что он сильно удручен какими-то неизвестными мне обстоятельствами, несмотря на полный консонанс в его отношениях с Джулией. Мрачная складка прорезала посередине его высокий красивый лоб, наталкивая на грустные мысли. Он то ли понял, то ли сделал вид, что понял, когда я вежливо отказался, кивая на курочку - во всяком случае, как мне показалось, он с благодарностью воспринял мой отказ и вернулся обратно. Зная себя, я до сих пор не жалею, что не принял тогда приглашения, несмотря на испорченный в дальнейшем вечер. Белье у «курочки" оказалось настолько неопрятным, что мне пришлось пинками выдворить ее из номера, лишь бы лишний раз не стошнило. Ни тени сожаления и по сей день, и даже сегодня, когда он лежит себе спокойненько в надежном убежище, защищенном от суетливого мира ладно пригнанными сосновыми досками, обитых черным арнаутским бархатом, а все остальные продолжают хлебать повседневное мутное варево, именуемое текучкой дней, грубыми армейскими ложками. Никаких сожалений, повторяю, только на донышке сердца какие то лиловые тени за тусклой пеленой отчаянного в гвоздь одиночества, тени от еще одной оборвавшейся нити, тонкой нити из пряжи трех извечных сестер - прях всех времен и народов. Мир держится на китах и ткачихах – китаянках, египтянках, гречанках и даже исчезнувших еще в незапамятные времена пышнотелых дев зеленой страны Урарту. Страшно. Тем не менее, должен заметить, что нас всегда манило друг к другу, какая-то маячившая впереди перспектива притягивала нас с неодолимой силой, несмотря на наши вполне понятные барахтанья. И мой отказ тогда, в ресторане, процентов на девяносто был обусловлен именно ею, как это не покажется многим странным. Обусловлен в негативном смысле, ибо мы осознавали гибельность для обоих подобного рода контактов. Но какая боль, непосильная для обоих гнездилась в наших сердцах, что и сейчас я покорно следую, ведомый толстопузым чичероне на его прощальные проводы, я, иностранец, чуждый местных обычаев и нравов и неподвластный их законам. И, если вдуматься, то я и приехал в этот затерянный город, влекомый именно той силой, ее неодолимой тягой, лежащей забытым заклятьем на моих, согбенных парой десятков научных монографий, плечах. Адель? Мне смешно. Просто оговорка самоуспокоения ради. Разве само по себе не странно, что за добрых пять суток я так ни разу и не стакнулся с ней хотя бы случайно? Нет и еще раз нет - именно сюда я ехал, на эту траурную церемонию, хотя, разумеется, даже садясь в самолет, не мог ничего знать об этом. Но, пусть неосознанно, я всегда понимал это, даже тогда, когда шагнул на первую ступеньку вагона, унесшего меня из аэропорта через каких-то полчаса на единственно доступную мне станцию, станцию моего назначения. Дуновение ветра истории пахнет зачастую перегаром чьего-то похмелья. Впрочем, какие глупости! Скажите на милость, каким образом мог я, заурядный профессор, предполагать, что меня здесь поджидало, ведь и суток еще не прошло с того времени, как мне вручили эту злополучную повестку, обрывок нити Ариадны, выводящий меня напрямую на причудливо петляющую тропинку истории, той грозной и дикой истории, назвать которою или просто намекнуть на нее мне настрого запрещено создавшимися к сему часу обстоятельствами. Нечто странное витает в атмосфере происходящего действа. Мало кто догадывается о том, что роль моя на похоронах не менее значительна, чем самого покойника, но кто-то ведь догадывается и свидетельством тому - эта повестка, которую Доктор, скорей всего по неведению, обозвал клочком ненужной бумаги. Не все так просто, милый Доктор! Христос был бы невозможен без Искариота. Примерно так же обстоят дела и с покойником. Это лишь кажется, что люди - творцы Истории, на самом деле истории ведут нас. Слышащий да протрет свои уши! Не секрет ведь, что внешне мои пути и пути покойника пересекались не более чем в паре точек и только и имена им - Джулия и Адель. Интересно, что и госпожа Адель пишет примерно о том же и в тех же почти выражениях в одном из своих писем, пишет осторожно, не называя имен, но явно подразумевая меня и Финнегана. Четыре, господа, на два не делится так, чтобы оставался еще и остаток, а, если и делится, то итог этому дей-
ствию более чем печален. Объяснить? Бедная Джулия, бедная Адель!
Джулия... Адель... Отчего же сам ты не укрылся, забившись, подобно Адели в одну из многочисленных, сокрытых от посторонних глаз ниш времени? мало ли сыщется подобных дыр на свете! Да я и находился, собственно говоря, в одном из таких мест, выжидая дальнейших событий, когда те, сорвавшись, словно кони с привязи, слепо понесли меня во весь опор в этот город, как я полагал поначалу, ради Адели. История насмеялась надо мной, цепко держа меня в плену собственных же иллюзий, хоть я и сопротивлялся ей, насколько смог, всеми своими силами. Тщетно. Не нашлось у меня про запас самой дохлой выдумки, глупой какой-нибудь басни или отговорки - одна лишь голая, пусть и неосознанная, правда, а та, точно бессловесная тварь, с трепетом в ноздрях шла послушно на заклание на поводу у Истории. Реальная причина, по которой я здесь, в этом городке, на этой улице и в этот час - я, шагающий навстречу похоронам человека, с которым хоть и виделся всего дважды за жизнь, но на всю вечность повязан невидимыми порочными узами. Реальная причина этому смехотворна и безумна, о ней не поведаешь другу, которого у меня нет, не поведаешь и священнику на Исповеди (он лишь пожмет плечами), разве что только главврачу Дома Ста Печалей (пансионат для полоумных в горной итальянской деревушке). Такие вещи не принято произносить вслух, их не поверяют и бумаге, возможно, она, причина, в самой Джулии (вспомним второй треугольник), ибо мы с ней из одной и той же Истории, старой как мир повествования, в котором именно я становлюсь убийцей ее супруга, а она об этом знает наверняка, поскольку собственноручно вышила на его рубахе тот роковой крестик (метку), следуя моему совету. История эта не требует представления доказательств, ибо мир, в котором она разворачивается, в них не нуждается. Был или не был я на побережье, когда Финнегана хватил удар, имеет значение разве что для начальника криминальной полиции, но не для нас, участников того древнего действа, разыгравшегося на рубеже эпох у голубых дунайских вод, вод Дуная моих снов. Клеймо убийцы из той древней истории довлеет надо мной и сегодня, давит на душу камнем, вытягивая меня всякий раз по своей непредсказуемой прихоти сюда, в город моей юности. Доказательство тому - я всегда мысленно видел перед собой Джулию как бы раздвоенной - с русыми и, в то же самое время, черными под крыло ворона волосами. Оба ёе лика представали в моих издерганных кошмарами сновидениях как единый образ, единый и двуликий как Янус. Впрочем, и Адель из той же хрупкой материи, тонкой субстанции мира моих воистину зыбучих сновидений и грез, только река у нас иная, иной Дунай, иное время. Оттого судьба и разлучает нас, паломников Зеленой Страны, именно в эти дни, дни свершения Истории, не имеющей к Адели непосредственного отношения (ее Дунай течет вверх по течению в совершенно ином государстве, в иное время, а, может, и на иной планете и, вообще, в ином измерении ценностей; возможно, река там - иного цвета, возможно... возможно все что возможно и забудем на этом о нереализованных возможностях). А ведь буде она - я имею в виду Адель - сейчас рядом, в эту беременную для меня роком минуту - что и говорить, мне было бы намного проще последовать совету прагматичного насквозь Доктора, можно было б, по крайней мере, отрешиться на время от поисков в забвении на ее хладной груди, остудить раскаленные нервы. Но Дунай не прощает ошибок. Повторяю, это не ее история (я снова имею в виду Адель). Ей, Адели, не к лицу черное и красное, не ее это цвет, ее, священной дщери Востока, одной из легиона поседевших до времени храмовых проституток, жриц Гекубы и Кибелы.
Valdez. Неторопливый малый, упитанный сверх меры. Доктор намекает, пока туманно, на какую-то болезнь со странным на слух названием, бряцая своими познаниями, в латыни - издержки его профессии. Выдающееся брюшко. Полосатый картуз с повернутым на 180° козырьком. Похоже, уходит. Куда, по какой причине? Неважно. Да и вряд ли он сам пока об этом знает, но уйдет. Первая бредовая мысль, приходящая на ум - не пущай, не пущай, не пущай... Глупо. Не отпускай, а как? Спина его, мелькающая перед глазами, подозрительно напоминает о моем батальонном капеллане (в свое время мне пришлось отслужить год – тютелька в тютельку - отбывая воинскую повинность по месту жительства). Полки маршируют на Восток - полки маршируют на Запад. Айн-цвай! Скверна. Священник - неважная примета. Колотящая в виски мысль отдается сверлящим ознобом вдоль позвоночного столба: нельзя отпускать его, нельзя отпускать, нельзя - может случиться непоправимое. Что именно? И сам не знаю толком, может, цыганка накликала своим гаданием? А, может, просто ничего не значащий бред? Кесарево - кесарю. Солнце спекло воздух: напрягся, замер, как перед прыжком. Вот-вот лопнет с режущим по сердцу треском и хлынет ливень. Как там - сорок дней и ночей кряду? Могучие были времена, ныне хватило бы и недели. Уж не связан ли и Valdez каким-то непостижимым образом со всей творящейся неразберихой, порожденной моим тихим, незаметным постороннему глазу помешательством? Не знаю, да и мог ли кто знать? И - отчетливый голос, приправленный отдаленными раскатами грозы, голос, слышимый мне одному и никому более и, тем не менее, слышимый со всеми наложениями и помехами как при некачественном радиоприеме - уход священника (мой Бог, уж не Valdez-а ли?) - конец всем надеждам, конец всему. И, тем не менее, пусть уходит - мне ясно видится именно такое продолжение. Уйдет, и сам того не полагая, ибо таково жесткое предписание игры, воля небес, диктуемая ожиревшими от безделья жрецами, предопределение, вовлекающее в орбиту безумного действа все новых и новых действующих лиц. Кто они такие - этого не знают ни сам Valdez, ни я, и даже не дворник. И что остается нам делать при таком стечении обстоятельств, как не идти дальше, презрев наши страхи? Мы и идем, двигаясь, рука об руку, уповая в душе каждый на своего Бога. Два Бога одного и того же вероисповедания, но у разных лиц. То же происходит и с остальными. У Джулии, к примеру, католический старец. У экс-полицмейстера - языческое божество Сирии (до мусульманского пришествия), в то время как Александер и Симона, по слухам, поклоняются, Индре. Что же до Доктора - то тут мы имеем ярко выраженный тип сатаниста и циника. Идем дальше - речь снова про нас с Valdez-ом. Воин и капеллан, брахман и кшатрий - две судьбы на скрытом от постороннего ока пространстве. Идем бок о бок вслед за запущенным кем-то камнем, ступая натруженными усталыми ногами на раскаленный дочерна асфальт беспечно раскудахтавшихся улиц. Идем навстречу.
Наконец! Зашевелился, смотрит скрытно, словно никак не может решиться высказать вслух нечто, от чего не может уклониться, но чему, видимо, не поспело пока время. Время, заглатывающее прошлое своим ненасытным зевом. Говори же, не мучай,
тороплю его мысленно, ну же, быдло деревенское. Скрежет зубовный, говори же быстрее. Вот оно! Сестра и племянник?.. Поезд из деревни... не очень ли... родственники деревенские, куда им одним разобраться?.. ладно? Все ладно, слетаются как мухи на мед. Вы случайно не из евреев, господин Valdez? Тупой отрешенный взгляд уставился, как у полицейского из засады в четвертом часу ночи. Потом, отдышавшись, тихо, с затаенной семитской печалью в бездонно прозрачных глазах, агнец невинный, - нет, деревенские мы. Не знаю, господин, может, и в самом деле не идти? Переждут, в случае чего, в зале ожидания. Что посоветуете, господин, кто знает, как оно лучше то? Вот-вот. Выворачивается, чернь, что ж, выкладывайся до конца наизнанку. Молчу. Солнце отворачивается, медленно двигается на запад, удлиняя иссиня черные тени. День солнцеворота. Все идет, как шло и будет идти тысячи тысяч лет, каждый раз с востока на запад, роняя черные тени на побуревшую в грехе землю, в том числе, обетованную. Каждое сегодня напрочь лишено маломальского смысла, оно - как продукт мгновения, в котором застывает мысль, ибо последняя существует только как фактор изменения времени, его метаморфоза. Метаморфоза утраченного времени, выписывающего бессмысленные пируэты, ускользающие сквозь растопыренные пальцы точно вода или песок. Уходишь? Что ж, иди, чего же ждешь ты от меня? Отпущения грехов? Так я не священник. Каждый сам добывает себе хлеб насущный в поте своего лица. Пусть же идет, как шло и будет, и потому - последняя попытка:
- Может и в самом деле не стоит тебе появляться? Народу там и так, я думаю, хватает.
Что-то оживленное проклевывается на его одутловатом лице, инкрустированном бородкой, какой-то неуловимый пустячок. Мелькнул на секунду и скрылся за насупленными бровями. Учуял подвох, подлец, но никак не может разобраться, в чем здесь фокус. И потому начинает осторожно, как бы крадучись.
- Но почему же? - корча из себя невинность недотепы и вдруг,- я успею до заката!
- Не обращай внимания, все это - мелочи.
И оборачиваюсь, мрачнея с лица. Строки всплывают перед глазами - черные, четкие на ослепительной белизне шелестящих веками страниц - нам всем конец сужен. Банальность. Как на пиру у Валтасара. И это не порождение моей фантазии, хоть и звучит дико - не верил же и Валтасар. До цели уже близко, совсем рядом, минут на десять от силы. Пока что идем бок о бок, каждый настороже, но мысли его уже там - я вижу их – приближаются к вокзалу наперегонки с поездом из деревни. Ничего, пусть себе дуется, главное - было бы кому тащить цветы, эти дурацкие алые каллы, числом шесть или восемь, точно капли дымящейся крови на кончике копья. Метнуть его нам предстоит.
- Я знаю дорогу,- доверительно прижимаясь, словно ища защиты, шепчет провожатый. Остановился с дурацким видом - клоун на перепутье. Вдруг подмечаю - во
рту не хватает одного зуба, видимо оттого и шепелявит. Не так, чтобы сильно, но неприятно, чуть заметно. К чему он? Ах, вот что! Зря выспрашивал дорогу, что ли, у рыбомолчных русалок, как их - Хана-Лида, Хали-Нада? Глупые имена аборигенов - поди, упомни. Хада, Лина, порядок, ну и что? Вспомнил имена, кретин, и ведь рад. Память заедает... стой, не трать слов впустую, каждое - бисер. Vaidez резко уходит вперед, заметно торопится. Прибавляю вдогонку шаг. Клубки черных и рыжих змей копошатся в кипящем мозгу, каждое шевеление отзывается тупой болью в затылке и в височных долях. Хвосты их переплетаются косой, уходя вглубь времен по обе стороны замершего настоящего. Каждое иже - вертлявая бессмысленная мыслишка, обретающая причудливый образ формы. Затихая и усиливаясь, она ввинчивается в тебя, упрятанного вглубь собственного тела, перепеленатого им в восемь сторон света. Мысль, подобная рыжебородому Сету, владыке ливийских пустынь. Мое личное отношение к Джулии - о, ясновидящие змеи Ликаона, жалящие немилосердно! - двусмысленно, нарочито, нечисто, беспорочно, неясно как преступная, тщательно укрываемая тайная ненависть к своей королеве, любовь вассала, раздираемого на куски призванием долга. Так и мерещится ухмылка Адели, полная змеиного яда и зова страстей. От всего этого сумбура голова кругом, вдобавок, этот дурень размахивает перед самым носом букетом печали как веником. Скрытое во мне злорадство (мертв Финнеган! - какая прекрасностыдная сладость в одном этом чувстве, точно приснился вдруг голос матери, напевающий колыбельную твоего далекого детства) сродни зависти низкопробного графомана, коими кишит современная литература, этот смоделированный наспех уголок рая, загаженный человекоподобными стадами. Тайное, властно заявляющее о себе, сладострастно пышущее болезненным здоровьем чувство от жуткой и близкой естеству самца мысли - и не исторг жених залога любви у девы, сойдя в мир теней бездетным. Жена ли тому причиной, он ли сам виной или время - кто узнает наверняка ныне? Влажный ветер проклятой Истории, унесший на своих невидимых крыльях из города Адель (в том, что она уехала не вполне по собственной воле, у меня не остается сомнений, иначе все происходящее и вовсе становится необъяснимо запутанным) меня же - наоборот - закинувший кстати и некстати в этот город, распоследнее захолустное пристанище перед... не знаю и сам, перед какой очередной мукой. Тот самый ветер гасит и искры чуждого ему пламени - все запутано в долу. Гнусное потаенное желание разделить с ней тайком от всех и себя самого в первую очередь ложе, с ней, на сей раз русоволосой, жалкое стылое ложе свежей покамест вдовы - то единственное, что движет сейчас вперед действо, оставаясь в то же самое время сокрытым в тени жгучего солнца, смеющегося надо мной и всеми с высоты похабным зноем. Прочь же подольше от искуса, не теряй головы, летя на манящий свет. Куда как похвально забыть, отмести напрочь постыдные намерения, тем более что вполне в твоих силах успеть покуда на вечерний поезд и прочь, прочь из города, пропахшего насквозь скисшей историей и крысиным ядом. Запах похоти. С какой стати испытывать мне к ней жалость? Жалость! Противное, мерзкое словцо. Какое там! Не слышен голос разума тому, кто впал в ярость порожденных его же распаленными страстями рассудком безжалостных видений, фурий, беспощадно жалящих на солнцепеке в жуткий полдень. Облеплен с ног до головы белесоватыми, сверкающими на солнце слепнями и подвешенный на огромном свисающем с балки, крюке, мирно раскачиваюсь на ветру над синеющим трупом в рубашке, помеченной вышитым крестиком чуть пониже лопатки. Подвешен, облеплен, распят на дыбе и все еще полон желаний и похоти - твоя дыба, твоя роль и судьба. Роль и судьба - две перекладины огромного вбитого в камень холма деревянного креста. Если б согласилась... Прочь, прочь свои гадкие липкие руки, гяур! Тошно и мерзко в душе самому. Варвар, мнущий запотелую сорочку с плеча римской б..., пардон, матроны своей мохнатой лапищей, замаранной в имперской крови по локоть. Пятна пятна пятна... Повсюду: на руках, на сорочке, на солнце.
Прыжок, второй... Черный камень покоится на дне выгребной ямы,- пятно на свежевырытом красноземе. Оба, утратившие разом разум. Цель - в двух шагах от ямы: узкий проход, чернеющий за переходом с торца пятиэтажного дома. Вязы под окнами. Подростки с гиканьем выскакивают из засады, несутся, точно вздрюченные жеребцы, по улице вниз, перебрасываясь пустой жестянкой из-под консервированного гороха как заправские футболисты. Старик на углу провожает их неодобрительным ворчанием, щуря подслеповатые глаза. Банка бренчит, откликаясь эхом от панельных стен. Со стороны
двора доносится нарастающий гул: как у проходной завода в конце рабочего дня. Valdez уводит взор в сторону, глаза его - пуганые, тусклые, маловыразительные - упырь или скотник с мясобойни. Встряхнись, восстань из ямы. Гул и пыль - подул ветер. Бородатого словно обожгло вдруг - отпрянул испуганно в сторону, крестится, упершись ногами в асфальт. Что же такое горит за моими зрачками, упрятанными за дымчатые полупрозрачные стекла очков? Дрожащие слова плаксиво срываются с языка - я здесь лишь потому, что Вам угодно было взять меня с собой. Да кто тебя насилил, дурень? Увязался липучкой следом еще как с вечера, а с утра - ни на шаг. О чём бормочешь, обормот? Сейчас и впрямь не след о чем скорбеть. Слепая животная ненависть, застрявшая комком в горле, ненависть к смешному толстяку с перевёрнутым картузом, к подросткам с консервной банкой, к покойнику в сосновом саркофаге, к Адели, уехавшей из града, к Доктору, прожужжавшему всем уши своей непонятной латынью, ненависть, растекающаяся по всем сторонам света от распятого на дыбе, издерганного жизнью тела. Тошнота подступает волнами. Нельзя ж живым скорбеть о мертвых вечно. Несправедливо - ведь и остающимся рано или поздно предстоит все та же процедура. Имя моей тошноты - Джулия. Про себя - утратили вы разум разом, с тоской стоя в узком арочном проходе возле прибранных местами нечистот. Проходе, ведущем во двор, точно в ущелье меж двух дежурных утесов при входе. Они вдруг покрываются дрожью, точно рябь их отражения в луже, словно грозясь обрушиться, раздавить, стереть меня со всем моим миром, погрести мое Я под обломками кирпича и цемента. Еще секунда - и нервы не выдерживают. Я оборачиваюсь: позади на фоне застывших в издевательском каменном полупоклоне домов, заложив руки в карманы, беззаботно насвистывает шлягер Valdez. Во мне зарождается робкая надежда, зажигая на щеках лихорадочный румянец. Две линии судьбы - накаркала пророчица! - оживают внутри меня ужами, сплетаясь в борьбе, любви и ярости вперемешку с ненавистью к той, кому в давние (набившая порядком оскомину история не отпускает, не дает передышки ни на миг), забытые всеми и вся дни был дан лживый обет. Колдовское зелье колдуньи вытравило на время эту строгую, даму с волоокими глазами (оттого и появилась Адель), но срок его действия истек недавно, во время порки горничной, а еще конкретней - вчерашним вечером после вручения повестки. Как давно это было, наяву или вновь в одном из твоих нескончаемых снов?
Меченый Богом, гонимый людьми - пересмешник, переполненный сладчайшим из пороков и болей, одинокий мужчина у черного провала, входа в мир бестелесных теней, оживающих от запаха свежей крови, мысленно облаченный в греческий хитон. Повезло еще, что Valdez, румянощекий погонщик ослиц, маячит поблизости, толстый и жирный, с закатанными по локоть рукавами. И оба, взявшись за руки, осторожно ступаем во двор.
Древо желаний в четыре обхвата в прямоугольнике двора. Окна первого этажа
сплошь все зарешеченные. Древо, соединяющее землю (корни) и небо (листву) посредством вертикального ствола (небо начинается там, где кончается крыша - любимый афоризм Раджахарны). Ветви его лезут в окна (совсем как в номере отеля) и плоды его - отличнейший корм для свиней. Одна лишь разница - вместо палатки со студентами грибок, раскрашенный под мухомор. Солнце на его лысой макушке (облупившаяся краска у вершины конуса) с оркестрантами под навесом - вытирают потные шеи бумажными салфетками. Инструменты: сверкающая солнцем медь, пузатый барабан, скрепленный проволокой, "Weltmeister" с кожаными ремнями. На головах у всех медные каски местной пожарной команды, видно собирались впопыхах. Легионеры Цезаря готовы на штурм. Рядом на травяном газоне - хор плакальщиц, девки на подбор - в черных колготках и полупрозрачных хламидах, едва прикрывающих просвечивающие сквозь ткань груди. Трут кулачками глаза, репетируют нестройно, вполголоса. Кимвал и медь звенящая - дин-дон. Знакомая курочка. Maestri Finnegan murded. Массовка от Лоэнгрина.
Дом что замок, затертый на плеши холма. Острая сторожевая башенка в левом крыле здания - жилище сторожа и дворника посменно - с узкими бойницами-оконцами под средневековый мавританский антураж, минаретом втыкается в небо. Культ фаллоса. Иншалла! Окна охвачены пламенем солнца. В их проемах - унылые лица соседей, искаженные стеклом и гримасой, злые их лица, горящими угольками глаз в три пары в среднем на окно. Волны - цветов и людей. Последние стоят по себе, у многих в руках такие же повестки, что и моя. Цветы аккуратно свалены горкой у побеленной недавно совсем стены, скрепленные атласной лентой в венки и букеты. Надписи на лентах позолотой - "Вечно помним..." с различными концовками фраз из пятого раздела "Методического пособия гробовщику", имеющегося в продаже в каждом газетном киоске. Венки, венки, венки с алокрасными в основной своей массе цветами - точно кровь на синей траве.
Цветы: гвоздики, каллы, ирисы, розы, тюльпаны, георгины, маки и белая хризантема - цветок невест, покойников и проституток. У каждого из мужчин в петлице по алеющему маку. Рябо. Толпа гудящих сатиров, ряженых в: военные, клерки, чиновники, рантье, перекупщики, представителей право - благо - храни - и твори - тельных организа-ций, всякого рода и мастей агенты (от страховых до безопасности), дамские комитеты по интересам (домоводство, кройка и шитье, вкусная и здоровая пища, уход за младенцем), местное отделение Гринпис (явились практически всем составом), скауты, консульский корпус во фраках напрокат и галстуках из красного сатина, таксисты, маклеры, нудисты (в нетрадиционной форме), сутенеры, посредники, прислуга, пенсионеры, нищие, проститутки, художники, местная оперная примадонна с компаньонкой и целой армией ценителей таланта, городской извоз и прочие другие лица. Викинги, изготовившиеся к сече, грызут воротники с нетерпения. Сбежалися на сход, сплотясь в один народ. Розовощекие молодцы и молодухи. И Вы, господин Доктор?
Примкнуть, затеряться во всех, раствориться неузнанным. Хоть бы в своре бродяг, но своим - главное, не быть собой, чтоб тебя не признали. Глаза выискивают знакомых – среди них всегда проще. Думая, что знают тебя, они с самого начала упускают из виду главное, доступное лишь независимому стороннему наблюдателю. Кто знает о тебе меньше других, так это родня и знакомые, привыкшие лицезреть тебя видеть повседневно (в худшем варианте - раз в неделю), ты для них - привычка, потому они не представляют никакой опасности, ибо, ты им привычен вместе со всеми своими странностями, ставшими для них нормой поведения. Вот и они - жмутся кучкой у забора, пытаясь пробиться в тень стены: господин градоначальник с супругой и господином экс-полицмейстером, Александер с кучерявым цыганом, вездесущий Доктор с тростью с набалдашником в виде черепа (по случаю) и дворник - чуть поодаль от них в обнимку с Гортензией, девкой из гостиницы. Не пробраться. Иди, шепчет Valdez, вперед и не сворачивай, не трать внимания по сторонам: ничего это тебе не даст. Действуй локтями. И он прав, прав этот толстяк - ничего, кроме сплошных хлопот. Размытые пятна перед глазами. Толпа разбивается в брызги, сливается и разбивается вновь, точно волна, бьющаяся непрерывно о прибрежные камни в унисон своему дыханию. Дыхание толпы - вдох-выдох, вдох-выдох дружно, как по команде. Лики ей нацелены на... Valdez ерзает, скулит, разве что хвостом не вертит, медленно пятясь обратно. Уймись, христианин! Тысячи огородных пугал притащились на зов, готовые затрещать по первому же приказанию. Уймись! Воронье повсюду - на ветках, проводах, крышах домов - следят за происходящим с нечеловеческим любопытством. Неуютно в огромной зале с небесным сводом вместо потолка - кажется, вот-вот сорвешься с места и упадешь в разверзнутую над головой бездну, стоит только на секунду забыть про земное притяжение. Толпа мельтешит, издавая специфический запах и гул. Каждый прячет надежней свое: ножи, кастеты, отвертки, цепи, топорики, серпы, пистолеты и даже камни. Вооруженная толпа опасна, безоружная - во стократ. Ровный неумолчный фон - ад смеется на тысячи лиц, разевая клыкастую пасть.
Вспомнил напутствие Раджахарны. Страна эта - вместилище зла и порока. Его бледное, без кровинки лицо при этом - олицетворение всего того же ужаса, который он связывает он с этой страной. Порождение его же воли (фон Раджахарна ненавидит Шопенгауэра, что отрицательно сказывается на цвете его кожи, кожи убежденного арийца) Стоит ему только напомнить об этой стране, как обескровленные губы сами собой начинают изрыгать проклятия. Вернемся обратно в город, улицу, двор. Безотчетная тревога накладывает густые мазки скорби (большей частью деланой, как и на всех похоронах - ни для кого это давно не секрет) на сотни ошалевших смешавшихся лиц. В шуме и гвалте людского муравейника прорастают и тонут отдельные островки смеха, смеха чужого, механического, разнузданного - как все это отвратительно, точно вопли грешников из преисподней, записанные на некачественную магнитофонную ленту, вопли, навевающие пустоту и холод своей обезличенностью. Досада и страх подкрадываются к самому сердцу - чужие, чужая, чужой, чужое... Жалость к себе тычет в лицо вопросом - кто, откуда, а, главное, зачем? Жалость, застрявшая комом от слез в воспаленном от сухости горле, к овдовевшей девке, что любил и ненавидел - какая глупость! - и покойнику, с которым почти и не был знаком.
Взад-вперед, вверх-вниз, вонзаясь цветами в глаза, уши, нос, мозг – красно-кровавое жало копья в руках бородатого Valdez-а. Брезгливо морщусь вслух. Скорбеть Вам, сударь, не к лицу. Смеется. Про себя: плохо ж за вежливость приятель награжден - обмыт, обряжен на погост. 3аботливые руки горожан, сколько враз заботливых равнодушных рук, со скорбящими по привычке глазами! Втуне, зла б не произошло, не поощряй Вы зла. Какое зло, о чем мой спич? Вокруг одни порядочные лица - хоть глаз выколи. Унылые, черней крыла ворона от горя - как им это удается? Траур. Предопределенное моралью лицемерие. Завыли плакальщицы, тушь потекла с ресниц. Нищий у подъезда рядом с крышкой гроба, держит лютню в руках, похоже, мой слепой Гомер, поющий петухом под окнами отеля. Высокий, тщательно выбритый пастор в поношенном сюртуке, застегнутым на все пуговицы (похоже, из близких доверенных) в обнимку с муллой в зеленым в полоску халате исчезают в проеме подъезда. Длиннополая соломенная шляпа в pукax христианина, кепи с солнцезащитным козырьком на бритой голове муллы. Оба, похоже, что пьяны, но что потерял здесь мулла? Может, у них нечто наподобие налаженной взаимопомощи: мулла суетится при христианских обрядах, пастор же - отбивает поклоны при мусульманских. Все религии, учит фон Раджахарна, происходят из одного источника, причем источник этот, возможно, древнее самого мира и вряд ли имеет что-либо общее с теперешними богами людей. Разумно - такая взаимозаменяемость позволяет не распылять особо средства, взимаемые за обряды - делить на двоих приятней, чем на четверых. Что ни говори, зло нами же самими взращено в собственных сердцах, ибо язычники мы доселе, как бы ни кичились Саваофом, Христом или Магометом. Пожалуй, даже похуже язычников. Изношенный шаблон из древней забытой книги. Нищий слепец все ближе. Шум становится громче, лютует на нижних обертонах, глухо, как из подземелья. Сдержанные улыбки, приглушенный неловкий смех - увяло все, опало разом. Лица застыли в масках ожидания - близится время выноса тела, пора. Уймись же и ты, скиталец, смири свой апломб - все здесь не при чем, массовка. Чего же обнажаешь пред собой душу? Boйти и выйти, отметиться - вот все, что от тебя требуется, к чему все эти вопли сердца? История, хм! Гляди, как тайком смывается Valdez - спокойно, уверенно, без ненужных колебаний. А ведь и он в истории, пусть и на ее обочине. Держись и ты.
Вперед, мне предстоит лишь к трупу подойти. И снова больное воображение рисует неприглядные картинки - глазеющая на тебя упор глазами бесцветная родня, рассевшаяся полукругом вокруг ложа смерти в большой гостиной и Джулия с ухмылкой ученицы вёльвы у изголовья на фоне ковра. Ее воображаемая мертвящая улыбка ввергает
в панику - бежать, бежать, пока есть время. Последний поезд отходит без опозданий в половине восьмого. Кто смеет порицать - ушел же и Valdez, да и кого? А если смеет, что толку? Но нет, нетрудно оправдаться лишь тем, кто сам не виноват. Иссиня огромные глаза Джулии рыщут по всему свету, разыскивая именно меня - невинную тень непрощенной вины. Ведь в чем моя вина-то? Что умер кто-то? Какая Глупость! Вина моя - врожденный грех мой, непросто с этим жить - вся жизнь оборачивается сплошным искуплением воплощенного в тебе древним как мир Каинового греха, не имеющего конкретно к тебе никакого касательства. Каинова печать цела и по наши дни - даже воды
Потопа не смыли ее с земной плоти. Неважно, кем, когда и как - коли на тебе печать, то к
тебе одно лишь требование - быть достойным своей самому себе неизвестной вины. Глаза ее ищут печати, до фактов ей нет никакого дела. Всевышняя канцелярщина. И все же, за что, Господи? Молчит. Молчит и мир. Глухая дробью дрожь в мурашках сотни игл, язвят несносно в душу. Суровое время, время пышных похорон, заменяющих местным аборигенам праздники.
Слева у дверей - обитая бахромой с красной окантовкой крышка, осторожно прислоненная к стене. Нищий слепец на голом полу с кепкой в руках, полной медных грошей. Налитые кровью незрячие глаза опрокинуты в небо. И глупая песня бренчит в его пожелтевших от никотина пальцах под веселый трезвон сыплющихся со всех сторон медяков. Двор плещется морем в каком-то метре от слепца. Кто зазвал их сюда, в посольство Аида? Отворачиваюсь. Доктор приветливо машет издали рукой. Все как в дурном кошмарном сне: покойник, багровый как с перепоя курносый нос слепца, Valdez, Доктор - сплошная нервная болтанка. Как воронье на падаль - сколько просыпано тут злобы - черпай хоть век и не увидишь дна. Подброшенная монетка кубарем звякает о мозаику, подпрыгивает, катится и, наконец, успокаивается решкой. Постылый смех окатывает соленой волной, обнажая передние зубы. Нищий шарит клюкой, отыскал - и в кепку. Дзинь, следующая! Опять решка. Подправить галстук и цветы - когда додумал сунуть в руку? Расторопный малый! Что ж, поспеши, чтоб не краснеть у гроба, за свой убогий вид. Ха-ха! Полутемный подъезд. Людей в нем пореже и тише. По двое-трое - разобрались по площадкам, курят молча. Ступенькам счет веду в уме: одна, три... десять... семьдесят одна! Семьдесят одна всего, ровных, схожих - близнецы, застывшие в камне. Хоть двери и настежь, но воздуха едва хватает на всех. Спёртый, несмотря на прохладу. В какую же оборачивается тягость приход таких вот гостей! Облокотясь о стены, смотрит молча, и взгляд его строг, устал и хмур. Когда успел очутиться Доктор? Ах, Доктор, lieben Doktor! Признал. Кивнул, как галочку проставил. Кивок в ответ. Проходите, она там. Руки не подает, видать, взопрел за день. Стены в трещинах, словно десны старика - вот-вот - выплюнут обратно вязкий сгусток скопившихся душ. Вбегаю взволнованный спокойный внешне внутрь... На дверях знакомый крестик, еле помеченный мелом - служанка постаралась. Неприлично: остановись, отдышись - сердце грохочет как цокот копыт на вымощенной камнем дороге. Женщина в передней бережно принимает из рук букет, уносит, наверное, в ванную. Один цветок вываливается на пол под острый каблук, размазываясь бесцветным соком по паркету. Никто не приметил - кому надо? Иду. Комната, вторая, и в каждой курят, курят, курят нещадно - лиц не различить сквозь завесу дыма. Лепет со всех сторон. Таков обычай - говори, но тихо. Кровь отдается эхом в ушах: бычий, бычий... Любовь и ненависть сплетаются здесь у входа в вечность полосатой, свернувшейся кольцами змеей - символ вечности над бездной мудрости и яда. Сам я словно под колпаком стеклянной витрины магазина спортивных товаров - выставленный напоказ вместо обгрызенного крысами и червем манекена в одних шортах от "Адидас". Старик предо мною, похоже (по выговору) - Танги. Шепчет про себя глухо, ни к кому не обращаясь. Заслушиваюсь невольно - обрывок знакомой песни:
... в поход мы собирались,
Слезами девки заливались.
Танги оборачивается. Застигнутый врасплох, всплывает виноватой улыбкой, обнажая гнилой ряд поредевших зубов. Зубоскалящие улыбки - причуда местных горожан - никто здесь не умеет улыбаться одними губами. Спросить потом у доктора, в чем тут причина. Ecce Homo, думаю про себя, и отворачиваюсь вполоборта (если стоять боком, то песня почти не слышна - ухо слева заложено еще с вечера),- Ecce Homo!
Продолговатая зала встречает настороженной тишиной и прохладой. Уж не могильный хлад тому причиной? Душу хватает за шиворот плачем у убранного цветами изголовья. Смирно лежит покойник: ногами к дверям, головой к окну. На стульях и лавках близкие, родня окружили огромной черной подковой, шурша шепотом. Пришлось - с тоской и еще чем-то там невыразимо-печальным и торжественным воедино на сердце (когда все будет позади, завалюсь в кабак с Диной или Хадой, а, может, и с обеими - видел их тут, мельтешат, хлопочут по кухне - и упьюсь вусмерть) - явился в свой час на скорбный зов и я. Покойник на ложе осыпан погребальной мишурой. Обряжен, надушен, укрыт зазаманским шелком, осыпан весь цветами (голова лишь одна и узел галстука на шее): розы, гвоздики и, помимо того, еще одна в петлице взятого напрокат суконного фрака - на ложе, обитом арнаутским бархатом с вышитой зонтом эмблемой клана - горделиво подбоченившийся сокол. Джулия, неутешная, забилась вглубь в угол, отчего лицо ее кажется черней вдвое. Безумие и плач сухой в потухших глазах, покрасневших от горя - точно не слезы, а кровь текла из них: маленький горностай, угодивший в капкан, чисто звереныш. Скорбный вид на мгновение застигает меня врасплох (хотя, кажись, чего же ожидал иного?), и в то же время импонирует пошловатой слегка дефиницией красного - подведенный румянец на щеках, гвоздика на левой груди, маникюр и черного: глаза и коралловая тушь в черной масти, волосы, траурное платье с глубоким вырезом, перчатки и вуаль, небрежно откинутая на шляпку. Два цвета, две линии в сочетании нагнетают общую атмосферу скорби. Вокруг вдовы одни лишь женщины в слезах. Полупритворство, впрочем, вполне оправданное. В истой скорби людям, конечно же, не до слез - немало и иных забот, но, с другой стороны, слезы - тоже одна из них. Осторожно перевожу взгляд, и изумлению моему нет границ - справа от Джулии, приобняв ее за талию... предмет моих пятидневных поисков, причина (или повод - разобраться в этом так же не просто как в проблеме яйца и курицы) моего появления здесь, в этом городе, и, уже как следствие, на похоронах Финнегана. Конечно же, Адель. Постаревшая с виду лет на десять за каких-то прошедших три года, что поражает уже с первого беглого взгляда. Вся в слезах - текут рекой, подозрительно пахнущие луком, секрет известный мне еще с похорон деда по материнской линии. И я один напротив всех - Адели, вдовы, покойника, родни... Но что здесь делает Адель? Откуда сей кошмар и что означает на деле ее подчеркнутая близость с вдовой? И это Адель, Адель, исходящая слезами скорби?
Слово о покойнике: смотрю, не признав с виду. Легкое посюстороннее недоумение - как же? И в то же самое время до боли знакомое лицо. Кто же, если... Говорят, смерть безобразит до неузнаваемости: "все от смерти, меняющей и лики святых". Но не рост же? Покойник, что в гробу, почти одного со мной роста, а ведь Финнеган при жизни был ниже почти на полголовы! Невольно любуюсь - смерть заметно облагородила черты, сделав из него, не скажу, чтоб красавца, но смягчив, очеловечив, что ли наиболее грубые черты лица. И разом скабрезная мысль - вы замечали, что самые дешевые и неуместные мысли имеют обыкновение возникать в мозгах чаще всего в переживаемые серьезные моменты? - ее любовник был бы вполне человеком достойным. Происходящее распаляет меня сильней, чем обычно. Сдерживаю себя насилу, хоть и жжет нестерпимо здесь и сейчас, перед лицом покойника, стягивая мысли к божественному созданию, застывшему каменным истуканом, достойно самой жене Лота или Психеи Родена, в своем неподдельном горе. И не дает покоя один вопрос - а что, собственно говоря, произошло с покойником? Финнегана я видел, пусть нечасто, но вполне достаточно, по крайней мере, для того, чтобы не обманываться и сейчас, несмотря на величавый трагизм момента. Но чье лицо тогда взирает на меня с безмолвного ложа смерти своим незрячим ликом? Отчего мне так знакомо это неизвестное лицо, и не только оно, но и подушки на коих покоится глава? И эта сводящая с ума улыбка, улыбка мертвеца, безукоризненная с точки зрения любых художественных пропорций, словно шлет нам оттуда, из вечности, прощальный привет и прощение, всем нам остающимся в живых? Я ловлю себя на мысли, что думаю сейчас о нем почти умиротворенно и без былой тщательно скрываемой неприязни - умер, бедняга, считай, что на чужбине, и вся жизнь разом насмарку еще на самом старте, подарив мне передышку. И вдруг перехватываю пронизывающий взгляд Адели, прерывающий мое благодушное состояние...
Взглянул и белею с лица, опуская глаза ниц. Лоб реагирует мгновенно, покрываясь липкой испариной - ибо замечаю вдруг на покойнике следы крови, крови, проступившей неожиданно и некстати, словно раны раскрылись на нем, вопия к небесам. Это - на пятидневном то покойнике! Откуда ж взяться ей? Осторожно огибаю угол стола, стараясь не соприкоснуться ненароком с Джулией и, особенно, с Аделью, чей напряженный ненавидящий взгляд жжет сквозь рубашку мне спину. Зависть и недоумение гложут кости - что ж во мне такого, сударыня? Как же... Солнце сквозь мелкие дырочки в узорах занавески впивается в правый зрачок лучом, кружа в танце пылинки, и уже не разобрать - померещилась ли мне кровь на покойнике или?.. Подхожу, не торопясь, к Джулии, стараясь не обращать внимания на Адель - положение обязывает. Сбивчиво выдавливаю из себя слова сочувствия, полные фальши, едва не застревающие в горле комом. Нужные слова вдруг разом стираются в памяти - зря репетировал битый час перед зеркалом - стою дураком, голова целиком забита навязчивым вопросом, выросшим нежданно-негаданно из ничего - что за кровь и откуда - на лбу, на щеках, в уголках ехидно улыбающихся губ? Джулия сидит этакой каменной Бабой, языческим идолом с гор Урала, с поджатыми под лавку ногами. Порывисто припадаю к руке, покрывая поцелуем шелк перчатки. Голова ее медленно поднимается. Краешком глаза перехватываю отражаемый на вытянувшемся лице Адели неописуемый ужас и негодование - ее аж трясет от возбуждения. И что ей за дело, будто не потратил все предыдущие дни на нее, в бесплодных поисках прошлого? Женщина - ящик загадок, лишенных рассудка и смысла. Джулия судорожно отпихивает меня, и я едва не валюсь от неожиданности на стоптанный сотней пар ног ковер. Она впивается в меня обезумевшим взглядом - в глазах, где в недавнем мечтал прочесть нежность, одна лишь ненависть и гнев. Слепая ярость оскорбленного достоинства львицы, готовой растерзать на месте обидчика. И, тем не менее, не меня узнает она в стоящем перед ней мужчине. И вдруг со страхом и дрожью, догадываюсь, что история, мучавшая до сих пор меня одного, происходит сейчас со всеми нами, наложившись на реальность всем своим бременем, догадываюсь о той страшной древней правде о себе, о ней, о мире, правде, заявившей о себе вдруг властно и во весь голос, голос безмолвия. В очах ее - обращенное ко мне и ко всем немое обвинение, вынести которое невозможно, не помутив при этом рассудка. Слепая сила ее невидящих глаз отбрасывает меня как простую былинку прочь, вглубь времен задолго до моего рождения, в ту самую забытою, хоть и записанную кем-то, Историю, каким-то полуграмотным полковым писарем, Историю, которую ношу как крест в своем бренном тщедушном теле. Безумный в них невысказанный вопрос, тот самый, что задан был однажды на заре времени Богом-деспотом одному из братьев и повторен, пусть и в ином виде, уже гораздо позже, в эпоху гуннских войн - ему не крикнешь - ложь! - а согласиться - значит... И меня охватывает отчаяние, заставляющее ощутить себя обманутым, обворованным на ночной дороге путником - словно помнил все время нечто для себя важное, пароль или ключевое слово и вдруг забыл, точнее, кто-то смердящий высосал его из моей памяти. История обрела снова жизнь, воплотившись в нас в это самое мгновение, обратив меня, Джулию, Адель, словом всех - манекенами, встатистами, игрушками для Кукольника. Воплотилась и ушла в одночасье в поисках новых жертв; ушла, оставив всех нас, как ненужные более обломки, прозябать на обочине, так ничего и не прояснив в итоге. Она свершилась в тишине выхваченного из потока времени мгновения быстро и без посторонних глаз. Джулия тупо и недоумевающе таращится на меня и виновато опускает глаза, шепча несущественные слова благодарности. Румянец на ее лице становится густым и пунцовым, и она... Рядом отрешенно сидит Адель, тупо зарывшись лицом в ладони в томительном ожидании выноса тела. Никто, никто не тычет в меня пальцем и не смеется украдкой - повторяю, все, что произошло сейчас, произошло меж нами тремя, оставив нас же в дураках. Я вовсе не ощущаю себя задетым или уязвленном даже в самой что ни на есть мелочи, и эта моя оцепенелость угнетает меня в этот самый миг, в первый момент после свершения сильнее всех прочих обстоятельств.
Немного об Истории. Ушла ли она с концами, обставив нас в дураках в очередной раз и в покое? Сильно сомневаюсь в этом и на то у меня немало веских причин. Общеизвестно, что кульминацией не заканчивается ни одно действо в мире, необходима еще и развязка и это - закон жанра (и жизни). Остаточные явления время от времени будут возвращаться обратно, вторгаясь в размеренный ход жизни волнами, пусть и меньшей амплитуды, но, тем не менее, представляющими серьезную опасность, возможно, даже большую для рассудка, порядком расшатанного основным ударом. И вот снова пред глазами рука старца. Суха, холодна, обтянута дряблой кожей. Одергиваю руку и прочь прочь прочь в смятении - исчезаю в дверях, бормоча под нос... О чем? Да я ли это? Некто, засевший во мне, бубнит про себя глухим голосом, читая беспорядочный строй четырехзначных чисел: семь тысяч триста семнадцать, девять тысяч восемь, Восемь тысяч шестьдесят шесть... и далее неожиданно сбивается на обрывки непонятных фраз: "забытый звон серебряных бубенцов, и черная птица", "взмывает на свободу из клетки, клокоча над бушующим...", "не стану докучать любовными делами, веди в тоске к супругу
хоть весь грядущий век", потом под конец нечто и вовсе невразумительное и умолкает. Птица скрылась за горизонтом разъяренных волн, оставив меня в полном одиночестве на усыпанном ракушками песчаном берегу, ошарашенного грозным, звучащим из-за колеблемых бурей дюн незнакомым голосом - "и по заслугам всем воздаст Господь в свой день и час" и спотыкнувшись о распростертого на полу нищего, ноющего за медяки траурную песнь при входе, окончательно пробуждаюсь для реального мира. Возможно, безумие Джулии откликнулось во мне видениями бушующего моря. Так или иначе, досада просыпается во мне яркой вспышкой обиды и ярости - с какой статьи жалеть мне их, ее и Адель, теперь и впредь? Все ложь, ложь, ложь, как и явленная мне галлюцинация... И дюны окончательно исчезают, волоча за собой крики чаек вровень шуму морского прибоя.
Шум во дворе прежний, шум толпы и близких... Возвращаюсь обратно в знакомый, очерченный стенами соседних домов аккуратный прямоугольник двора навстречу жестокосердному солнцу, что клонится чуть к закату, навстречу расплавленному зноем ветру, свободному от пережитого только что рецидива истории, навстречу дню... Как бы то ни было, но мне дарована передышка. Надолго ли - другой вопрос, пока же вдыхаю с облегчением врывающийся в легкие нагретый воздух, пахнущий свежевыкатанным асфальтом, и слезы невольно наворачиваются на глаза. Горячий асфальт под ногами жжет пятки сквозь резиновую подошву парусиновых туфель. Дрожащие испарения дня лениво поднимаются в небо. Где провожатый мой, Valdez? Тщетно рыщу глазами по собравшимся, потом вспоминаю, что ушел еще до. Сестра с племянником, мол, заждались кормильца на пропахшем носками и потом вокзале. Сестра ждет брата, племянник - дядю, вокзал - капеллана. Знакомые лица в толпе - присоединяться? Что ж, смелей, их всего то шестеро плюс один Доктор. С ними, милейший доктор, похожий на огромного голодного клеща, готовый примазаться к любому, в ком учует запах горячей крови.
Люди, столпившиеся под навесом, защищающем от солнца, обложенные со всех
сторон бурлящей массой жаждущих зрелищ людей. Спросили насчет Valdez-а. Дворник, по-моему. Отвечаю резко, отрывисто – ушел за сестрой. И ощущаю на себе настороженные обиженные взгляды. Поясняю, взяв тоном помягче. Кажется, получилось. Лица светлеют. Уловили логику: успел - куда, ушел - зачем, ушел - кто. Одним словом, никаких тебе больше расспросов. Может, подняться, мнется в сомнениях градоначальник - шляпа его сбилась на бок, супруга вся расфуфырена, платье в оборочках с многочисленными тесемочками – точь-в-точь приведение из прошлого века, сам же он напоминает мне чем то, возможно, своим вечно расхристанным видом, скрипача из грязной пивнушки... А, может, и из-за необычного цвета глаз. -Не знаю, я был, - говорю,- теперь очередь за вами. Да ладно уж,- ворчит Доктор,- видишь, какая толпища? Лишь ноги себе отобьем. Цыган смеется. -Вы слышали, - вставляет словечко супруга господина градоначальника, поправляя одну из бесчисленных тесемочек,- говорят, спали вместе в ту самую ночь, - представьте только какой испытала ужас, бедняжка! Не городите чепухи, дорогая, вмешивается в разговор экс-полицмейстер, известно же ей про его связи в тамошнем Управлении. Так вот, он справлялся уже у тех насчет подробностей: никаких материалов по делу к ним пока не поступало, а посему он, как бывший полицмейстер, не видит в этом деле ничего предосудительного, спать вместе - это их привилегия перед Богом и людьми, и не надо потому сгущать краски. Хэ-хэ, смеется Доктор и смех его своим едким, режущим слух сарказмом оставляет у всех неприятный осадок. Может, не к месту, но ему припомнился анекдот, не желают господа ли послушать? Так вот, двое полицейских выбирают подарок к именинам своего начальника. Давай, купим ему куртку, говорит первый - назовем его, к примеру, ну, хотя бы Филиппом,- при последних словах экс-полицмейстер чуть было не застонал вслух, но быстро опомнился и взял себя в руки, смерив Доктора уничижительным взглядом,- да, да, вяло, отзывается второй, но все же дорого, может начальник обойдется бутылкой водки? Водки у него и так навалом, морщится Филипп, это, несомненно, должно быть нечто, чтобы было хоть чуть оригинальным, понимаешь? О, да, восклицает второй, и вот что он придумал - они купят начальнику книгу! И что вы думаете? Действительно купили книгу в лавке еврея Пимштейна! - Так вот, значит, откуда у нашего начальника взялась эта книжка, -обрадовано восклицает подошедший к ним сержант, что тот подсунул ему в подарок на именины его сына, а он то все голову ломает. Спросить как-то неловко, а он, мерзавец, значит… -Я снова не понял,- чешет в затылке экс-полицмейстер, когда все, наконец, приутихли,- а каким все же образом эта книжка оказалась в лавке, еврея Пимштейна? Сам он про это молчит, сколько я его не расспрашивал... Дорогой Вы наш,- улыбается доктор,- так в этом же вся изюминка, через день после Ваших расспросов еврея посадили. Чудесно,- хлопает в ладоши, по видимости недослышав чего-то, супруга господина градоначальника,- так Вы, мой дорогой, говорите, во время водопоя? - обращается она с вопросом к цыгану, явно игнорируя Доктора. Тот (цыган) жмется, послушно кивает, не сводя восторженных глаз с выдающихся телес госпожи градоначальницы. Почему у водопоя? - взрывается неожиданно молчавший до сих пор Александер,- что за глупости, а Вы, уважаемая, уши и развесили! Грех, грех один, прикрылись бы хоть косынкой. -Послушайте, - вспыхивает задетый за живое Доктор,- за каким чертом мы вообще сюда заявились? А коли заявились, то давайте и будем как все. Похороны не место для самовыпячиваний, а потому не будем корчить из себя потомков авгуров. Пораскиньте мозгами - все мы тут простые люди и, как таковые, менее всего испытываем нужду в Богах и кумирах. Александер набрасывается на него с кулаками, цыган кидается разнимать
дерущихся и вся шайка-лейка вмиг приходит в движение. От всего этого хаоса голова пошла кругом, силюсь улыбнуться. Получается, видимо, неважно, вымучено. И неожиданно для самого себя говорю всем тихо, - я ее видел там.
И разом приутихли. Немигающие глаза семью парами колючих игл испытующе впиваются в мое чело - объект всеобщего внимания. Даже авгур-Александер со своей бородкой клинышком. Не сказал бы, что осуждающе - вряд ли местных хватило бы вообще на большее, ненависть, к примеру - для осуждения нет видимых причин, но, тем не менее, что-то тяжелое, недоговоренное прячется за их сузившимися зрачками, нечто, заставляющее на собственной шкуре ощутить все прелести земного притяжения. И что же
- первым приходит в себя бывший полицмейстер, хмуро сводя брови к переносице,- что хочет тем самым сказать сей пришлец, где же быть этой девке (девице - поправляет, бла-
гоговейно улыбаясь, господин градоначальник), как не на похоронах собственного супруга? Аморальный он тип, этот пришлец, жеманясь, подключается госпожа градоначальница, в очередной раз потрясая телесами, такое он тут нам проповедует, снова про свободную любовь что ли, довольно! -Выслушайте же,- обороняюсь я изо всех сил, еле сдерживая коллективный натиск. Доктор и тот переложил из сумочки ланцет в верхний кармашек халата, стараясь, впрочем, остаться незамеченным, только вот с глазами что то - бегают воровато, окна души, одним словом,- вы неверно меня поняли... Уж как могут,- недобро усмехается Александер, становясь в позу поборника прав (он и заведует тут местным комитетом чего-то во имя того-то, правда, оставаясь в рамках, дозволенных властями; движением феминисток, кажется - шепчет на ухо Доктор),- а вы, все вы, не ставьте всех пришлецов в одну шеренгу, среди них встречаются самые разные люди. Ну да, да,- радуюсь неожиданной поддержке - уж, кажись, и расцеловать готов за одно то любезное слово,- вот и говорю, не Джулию имел я в виду,- удивленное выражение на лицах - да что он там мелет, этот чужак, кого же, как не... - видел я Адель на одной лавочке с вдовой. Расположились, тесно прижавшись друг к дружке, точно родные сестры. Имел я конечно, в виду нечто иное, но при складывающихся обстоятельствах предпочёл за благо промолчать - черт разберет этих автохтонов, провонявших сосисками с майонезом и их протухшими предрассудками, да и повестка с приглашением до сих пор еще жжет карман. Однако, поняли превосходно, всё поняли, не все, конечно, госпожа градоначальница - та дура-дурой, но вот Доктор, хитрюга - сразу сверкнули зенки, экс-полиц-мейстер - тот и вовсе закусил губу и секунд десять еще не сводил с Доктора остолбеневшего взгляда. Симона рыгнул, прерывая затянувшуюся паузу. Александер лишь недовольно покосился в его сторону и тяжело вздохнул. Господи,- простонал доктор,- недотёпа Вы этакий! Неужели не видите, как с каждой новой фразой лишь усугубляете ситуацию? Промолчали б уж... Вам,- обращается ко мне неожиданно молчавший до сих пор господин экс-градоначальник (небольшая вставка насчет девки в самом начале не в счет),- как иностранцу, со стороны, конечно, оно видней. Ибо нравы ваши, я слышал, небо и земля по сравнению с нашими, говорят у вас там давно уже голые девки не в диковинку,- он сплюнул,- и еще я где-то вычитал, что, в Ваших краях кажется, принято кремировать покойников, что, при всем бесстыдстве такого обычая - нельзя не признать – выигрывает по сравнению с нашими ритуалами в санитарно-гигиеническом аспекте, да и экономически выгоднее тоже, хотя - о, святая невинность, поборник чистоты улиц и площадей,- в нашем случае,- продолжает он, бряцая всей своей прилизанной рожицей, точно кот, обожравшийся сметаны,- похоронному обряду присуща солидная доза святости, освященная памятью предков, обряду, представляющему собой предмет нашей особой национальной гордости, а потому Вам, со всем вашим ультра-урбанистическим отношением к жизни,- начитался энциклопедии, подлец! -следует отойти сейчас в сторонку и не путаться у нас под ногами, пусть и с добрыми намерениями, в коих я, бывший градоначальник, нисколечко не сомневаюсь, ибо никогда Вам не понять нашей правды, одними фактами тут не обойдетесь. Национальная гордость,- повторяет он под самый конец, качая головой, и запнувшись на этом слове, смолкает.
Ужасно заумно, замечает Александер, ведь, в сущности, не все обстоит так груст-
но, как может представить себе профессор на основании умозаключений по поводу всего, что тут сейчас наболталось. Он, Александер, отдает, разумеется, себе отчет в том, что гостю многое может показаться в их стране диким и не сообразующимся с целесообразностью, но это, так сказать, лишь с непривычки, потому он позволит себе разъяснить гостю некоторые элементарные вещи. Дело в том, продолжает он, что госпожа Адель поступила в данной ситуации именно сообразно с буквой и духом принятого в их стране похоронного ритуала. Более того, если б не было Адели, не было б и похорон...
Он неожиданно зашелся деланным кашлем, оборвав фразу на полуслове. При чем тут все это,- не сдержался я, словоблудие придурков добило-таки меня, довело до белого каления,- ну, ладно, допустим на сегодня там обряд, ритуал, тени предков и предтеч, освященная старина и всякое такое. Допустим. Но ведь было же еще и вчера, и позавчера и третьего дня! Я рыщу по всему городу какие уже сутки, и хоть бы один из Вас обмолвился за это время! А сейчас вы же все еще вдобавок и удивлены до возмущения! Какая несправедливость,- цокает языком дворник, насмешливо выбрасывая вперед руку в подражание нацистскому приветствию,- Хайль, как говорили еще древние римляне, что же до меня, до дворника, то, что меня во всем этом неприятно поражает, так это не Вы - ну, какой может быть спрос с иностранца, посудите сами! - а то, что этот выскочка Александер, может спокойно оставаться при своем мнении, как, впрочем, и Вы, Доктор. Все оборачиваются. У самого края беседки, грея собственной спиной ствол развесистого дуба, мирно похрапывает Доктор, словно решив набраться сил перед предстоящей передрягой. Да и было б чему удивляться,- продолжает невозмутимо дворник и Гортензия не сводит с него восхищенного умиленного взгляда,- ибо со своей стороны, мы сделали буквально всё, что в наших силах, дабы гость, то бишь господин профессор, не почувствовал себя хоть на мизинец ущемленным. Что же до госпожи Адель, то разве господину профессору не все про нее известно?
Что именно должно было быть мне известно, он не договорил, не успел, поскольку в беседке появился новый посетитель, при виде которого лицо мое выгибается, становясь похожим на надувной шарик или "дыню" для игры в регби. Между тем, ни на кого, кроме меня, его появление в беседке не произвело, кажется, особого впечатления.
Никто из моих соседей не сделал и лишнего шага. Впрочем, задним числом все мы позволяем себе непростительно пофантазировать на всякие темы, перетасовав в необходимом русле мелкие фактики, а там, гляди, вся картинка и сложится сама собой, принимая совершенно иное обличие... Вошедший горячо пожимает всем руки, подбирая для каждого из присутствующих свое краткое подбадривающее словцо или фразу. У меня аж мурашки пробежались по позвоночному тракту в момент рукопожатия. Рука его была на удивление крепкой, холодной и пахла дешевым местным мылом. -Вы не помните, - спросил он, безбожно перевирая акцент,- мы, кажется, в последний раз виделись с Вами в Лодзи. И он был прав, прав во стократ, сей сморчок ниже меня почти на полголовы - а ведь ростом я не особо и блещу. Ибо он и был сам Финнеган, собственной персоной.
И, однако, чувствую непонятный подвох во всем происходящем. Хотя, с другой стороны, именно его я и видел в Лодзи, что уж тут кривить душой! И все же язык не поворачивается подтвердить им сказанное. Он обсох и прилип моментально к нёбу. Да и
что значит, вы вдумайтесь, каково это - разговаривать как ни в чем не бывало, с человеком, удравшим с собственных похорон, чей труп, как тебе наверняка известно, находится четырьмя этажами выше, в последнем его пристанище из сосновых досок (который, к слову, на него и не похож и вовсе). Трагическая история,- сочувствующе смотрит на всех нас Финнеган, странно наблюдать, с каким непробиваемым спокойствием относится к его появлению вся собравшаяся семерка, включая Гортензию, появлению того, кому быть не должно здесь, среди живых, представляете ли, каково сейчас безутешной вдове? Безразличие живых воистину превосходит своей непробиваемостью даже спокойствие мертвых: Александер, ковыряясь в левой ноздре, внимательно прислушивается (или делает вид, что прислушивается) к вдохновенной ахинее Симона (цыгану положено быть вдох-новенным при любых обстоятельствах жизни, городскому же - вдвойне), Гортензия целуется за лианами в углу беседки с дворником, рука последнего судорожно тискает вывалившуюся наполовину розовокожую, что ли, грудь, неприятно поражающую своей матовой белизной на перламутровом загаре тела, господин, градоначальник и экс-полицмейстер в стороне от всех раскуривают свои трубки, шутливо перебраниваясь по пустякам под аккомпанемент мощного храпа супруги господина бывшего градоначальника, пристроившейся со всеми своими пуговицами и тесемочками на доброй половине лавке. Ходят слухи, продолжает Финнеган (похоже, сейчас он обращается лично ко мне), что все случившееся было специально подстроено злоумышленниками. При этом он многозначительно тычет пальцем в пустое без единого облачка небо. Кого он имеет виду, уж не самого ли Бога? А что думает по этому поводу господин путешественник? Есть свидетельницы, - Финнеган заговорщически прижимает палец к губам и продолжает далее шепотом...- есть свидетельницы - и не одна! - тому, что именно произошло в действительности, но они-то как раз по каким-то непостижимым соображениям, предпочитают держать язычки за зубами. Возможно, их запугали, возможно. Кого имеет в виду Финнеган на этот раз? Госпожу Бунц? Или сестру Адель? А, может кого еще - Хаду, Лину, Гортензию, наконец? Да кого угодно, себя самого хотя бы. Я жду продолжения, но его не следует - Финнеган, резко развернувшись, уходит в направлении подъезда.
Знаете,- задумчиво смотрит на меня Доктор, похоже, он подслушивал нас тайком всё это время, ничем себя не выдавая,- сдается мне, что Вы упустили сейчас свой лучший шанс за все то время, что находитесь среди нашего населения. Возможно, Вам следовало сейчас проследовать за ним. По крайней мере, если Вы действительно желаете, чтобы все это дело каким-то образом прояснилось. К тому же у Вас появился бы реальный шанс переговорить наедине с Аделью. Вы только послушайте этих козлов и сатирок,- он резко меняет тему, осторожно стреляя глазами в сторону собравшегося в беседке люда,- обратите особое внимание на эту говорящую воловью тушу и ее кретина супруга, вдавившегося на старости лет в просветительский маразм. Да и все остальные недалеко ушли от них. Та же Гортензия - поневоле начинаешь думать, что высекли ее, в общем то, за дело. Змий-соблазнитель,- свистяще шепчет в сторону проснувшейся градоначальницы и звуки ее сопрано слышны аж в дальнем углу беседки (там уже принялись за следующую грудь). Шепот градоначальницы, пространный монолог доктора наводят на меня смертельную скуку, и я зеваю, даже не пытаясь прикрыть для приличия рот.
Как они похожи, думаю я рассеяно, как... Да нет же, с чего это я, то бишь? Ловлю на себе удивленный взгляд Гортензии – что-то не в порядке с моим внешним видом? Чепуха, Гортензия неглупая девка, что бы судачил о ней Доктор, но что-то ведь произошло, если она так уставилась на меня, выпучив бесстыжие глазки и разинув рот? Что именно? А, впрочем, мало ли чего, о чем я и не ведаю? Взять хотя бы покойника, кому, знаешь наверняка, как не ему положено лежать бездыханным трупом в квартире на четвертом этаже, а вместо этого он преспокойно себе разгуливает по городу, мило беседует с вами, после чего возвращается наверх воздать самому себе последний долг, себе, почившему в бозе, себе, кстати, совершенно на себя не похожему и выразить затем соболезнование собственной же вдове. Так кто же лежит тогда там, в ящике, лежит, начинающим разлагаться трупом со знакомыми до боли чертами лица? Память что скрипичная струна, натянутая до предела, одно неосторожное прикосновение, и она лопается со стоном. Яркая вспышка и в самом деле внезапно и вдруг освещает меня изнутри, рассеивая скопившийся на сердце шлак и ... поразительная догадка чуть не обращает меня в соляной столб. Знаковое, еще бы! Именно то, что привык ежедневно видеть зеркально отображенным, оттого и знакомо, оттого и не признал сразу. Ибо лицо
покойника там утопающее в сорванных свежерозах, чье оно, как не мое, мое, но искаженное поправками, вносимыми смертью - заостренный кончик носа, мешки под глазами, обвислый подбородок и вата, торчащая из ушей. И еще неумело повязанный бабочкой галстук – терпеть не могу бабочку. Александер насторожился, учуял что-то, делает знак рукой. И цум-па-па-цум, пум-цу-цум-цу-цум-па-па! Кого же снесут сейчас вниз по ступеням? Проблема неизвестности ужасна и... Александер смотрит на меня, не мигая, не отводя глаз. Настала и его очередь. Картинка зависает.
Толпа продолжает набухать, подтягиваются уже самые нерасторопные. С неявившимися будут разбираться потом по районным полицейским участкам, но это будет уже завтра, послезавтра, третьего дня. Зачинщики, несомненно, понесут наказание, предупредил по местному телевидению комендант города. И буги-вуги с ними, а мы явились, вот! И восседаша на осляти. Куда, кстати, подевался потом тот самый осел? Ушел встречать ослицу с осленком, спасся, одним словом. Длинные его уши в каком-то смысле неплохая защита от неприкрытого насилия. Обрекает, правда, на тяжкий труд, зато дает определенные социальные гарантии. Всюду и во всем ненавистный Шредингер со своим всеослинным принципом. О мир, ты глуп, ибо ты - слепое порождение глухого Бога. Возгордимся же, братья, что живем и прах сей смиренный предадим земле молча. А сейчас - обратно, ибо долг мой уплачен сполна (имеется в виду предписание повестки), а лицезреть покойника вдругорядь мне вовсе ни к чему - и без того мерещится всякая чертовщина! Ну, мы пошли,- зевая, произносит дворник, толкая калитку,- если желаете, можете подождать нас в сторонке. Тру-ля-лю Тру-ля-ля Тру-ла-лера! Что делать мне с ними со всеми, с собой самим? Время - три часа пополудни ровно.
Вот и все,- думаю я и не ощущаю особого облегчения. Скорей стало еще душней и пот уже стекает вниз непрерывными ручейками,- такая ж... Вернулся, придурок,- и добавляю про себя негромко,- преты!
Мир до сих пор пока не перевернулся оттого, что меня стало двое - я и лежащий
неподалеку неподвижным в гробу мой двойник. Значит, можно надеяться, что не перевернется и впредь. Мы. Кто мы, куда свой держим путь? Путь, усеянный пеплом Гоморры.
Ныне во мне и вовсе никаких сомнений, разумеется, весь этот бред, приключившийся со мной, обусловлен повышенной солнечной и планетарной активностью... боги предупреждают. Так мне цыганка нагадала, та самая, босоногая, когда отлучался Valdez. Пик этой самой активности пришелся именно на день похорон, так, по крайней мере, сообщила утром по радио Служба погоды. Похорон, наделающих немало шуму и шороху впоследствии - у меня дурные предчувствия - снимки дошли и до Пари-матч, снабженные язвительным комментарием - увлекательный воскресный фельетон. Про "Фюштик Дайд-жест Кламбо" не стоит и упоминать - настоящая великосветская вакханалия в течение целой недели - соболезнования в траурных рамках на целую страницу, групповые снимки, панорама выноса тела, заснятая с вертолета, портреты отдельных государственных мужей и известных личностей, (включая легендарного карманника Кипридиса, племянника того самого Кипридиса), приславших соболезнования, папаша Танги на фоне своих завсегдатаев, само собой, портрет оперной примадонны с ее воспоминаниями о покойнике, окрашенными в благоговейно-пасторальные тона. Одним словом, точно хоронили президента республики или кумира местных футбольных болельщиков. Но все это будет позднее, а пока память упорно отказывается извлекать из собственных недр любое воспоминание из прошлого, касающееся Финнегана (Доктор называет это состояние защитной блокировкой ячеек). На какое-то мгновение защита рушится, и я прозреваю. Дзэн-буддисты называют это "пережить сатори", так вот - я его пережил. Не скажу, чтобы испытал при этом нечто особенное - несколько повышенное нервное возбуждение, вот, пожалуй, и все. Ну, конечно же, видишь многое такое, чего в обычном жизненном круговороте и не замечаешь, но в целом испытываешь все ту же скуку. Я вдруг увидел лицом к лицу всю правду, начав с того самого момента, как мы с Джулией обедали в ресторане в Лодзи и подвыпивший Финнеган (тот, кто был мне известен как Финнеган), подойдя к нашему столику, попытался завязать драку с официантом. Затем ночное море на незнакомом пляже, судя по всему, где-то в северных широтах, а, может, и нет - подозрительно теплая вода для ночного северного моря. Лежу на чем-то твердом и странный откуда-то запах, запах сосновых шишек, как когда-то давно, в Австрийских Альпах. Кто был я, кто была та женщина? Была ли она и в самом деле Джулией? А может Адель или просто одна из местных "курочек"? Да и сам Финнеган - Доктор, дворник, Александер или, может я сам? Сатори не дает ответов на подобного рода вопросы - их просто не существует в данном состоянии, оно не различает субъекта и объекта, а, следовательно, не различает и Имен. Поутру после пляжа и завтрака меня должен ждать рейсовый автобус, это я помню более или менее отчетливо и даже вижу, как бы со стороны, его номерной знак. О времени и оплате за проезд я договорился заранее с одним из местных кондукторов, но вот к чему мне этот автобус - хоть режь, не помню. И сознание моё рассеивается.
Я выхожу на простор улицы, пройдя сквозь все ту же знакомую подворотню, и смачно сплевываю мимо урны на плавящийся под ногами асфальт. Преты прут со всех сторон, следуя вслед за гробом, выстраиваются проворно в аккуратные шеренги и еще через пару минут улица пустеет. Я вдыхаю полной грудью свежий под вечер воздух и направляюсь к лодочной пристани, сам не знаю отчего - возможно, мне вконец надоели сны с ничем не кончающимся тоннелем, возможно, надоел и я сам, а, может, просто у меня там свидание, о котором я основательно подзабыл.
И все цветы на клумбе вдруг стали алыми.
Путь на лодочную пристань ведет через городской тоннель, но сегодня, в день моего рождения, это обстоятельство меня, пожалуй, что, не пугает. Когда кончается история, запоры рушатся и всё. Ворота распахиваются настежь.
И все же, с чего это меня потянуло на лодочную пристань?
И все цветы на клумбе вдруг стали алыми.
135
7.ПАРОМЩИК
Смеркалось, когда профессор вышел, наконец, к реке. Впрочем, вышел – мягко сказано - ворвался буквально на прибережную полосу, окаймленную ровным полукругом зеленых насаждений (странно, но деревья отлично прижились на песчанике, несмотря гнилой климат и все такое), ворвался, запыхавшись так, словно по его следу пустили целую свору отлично натасканных полицейских овчарок. Дыбом шерсть, слюна в зубах - любимая поговорка господина экс-полицмейстера, крупного знатока по служебным собакам. Отчего такая спешка, что за моча ударила ему в голову - поди, разберись! Что мешало ему задержаться еще, скажем, на несколько деньков в этом не лишенном обаяния и гостеприимства южном городке на окраине империи - благо, неприятности, связанные с шумно обставленными похоронами, столь нежданно-негаданно свалившимися на его голову вкупе с несуразно обставленным фарсом с повесткой (профессор подозревал в этом нечистое, явные признаки указывали на очередную проделку Доктора - неразборчивый почерк, как у всех врачей, пользующихся латынью, к тому же еще и дворник, похоже, намекал на нечто в этом роде) остались в прошлом - понять все это было непросто. Кому он был нужен в этом затерянном среди песков и искусственно насажденных хилых рощиц местечке на семи оазисах (сведения из одного популярного рекламного путеводителя), чтобы так вот испытывать беспокойство, тем более такое, что погнало его прочь из города? Все складывалось донельзя как глупо - непонятная беготня, прямо-таки кросс по пересеченной местности, к реке вместо того, чтобы, раз так уж приспичило, заказать по телефону такси, которое вмиг бы доставило его в аэропорт со всеми удобствами и, кстати, багажом, который ему пришлось в спешке оставить в гостиничном номере, оставив у дежурной записку с указаниями, куда следует его переслать, и небольшую сумму денег.
Собственно, багажа было не жаль - так, всякое барахло, несколько полумистических изданий, одолженных у фон Раджахарны, чтобы скоротать дорогу, так и не пригодившийся ни разу городской справочник-путеводитель, путевые заметки, не содержащие ничего такого, что заслуживало бы особого внимания (не говоря уж о том, что любой из своих опусов он мог запросто, при желании, восстановить по памяти; с его отличнейшей зрительной памятью на написанное - ничего не забывалось, даже самая несущественная на первый взгляд фраза или помарка хоть однажды переложенная им на бумагу), зубная щетка с тюбиком (початым) пасты, бритвенные принадлежности и дорожная карманная Библия. Но вот отличнейшие чемоданы из спрессованной крокодильей кожи, подарок пресс-атташе английского посольства в Каире! Пресс-атташе была миловидной женщиной, откровенно к нему предрасположенной, вдобавок отличнейшей хозяйкой и подругой, что, надо признать, встречается в природе не часто. До сих пор непонятно, зачем он сбежал тогда из Каира сразу же после посещения очередной гробницы какого-то второстепенного фараона. Говорят, гробницы пагубно влияют на психику, какой-то там недавно обнаруженный то ли грибок, то ли плесень. Возможно и так, но не исключено и другое, о чем ему не хотелось думать ни тогда, ни впоследствии, а, тем более - сейчас, но это другое, тем не менее, настырно и помимо его воли и желания лезло в голову, давая о себе знать всякий раз, как только он ... Впрочем, чемоданы. Не хотелось думать, что все это утеряно навсегда, он собирался выслать за ними, как только доберется до ближайшего консульства в первой же стране, после того как уберется отсюда, если они, конечно, до того времени еще уцелеют: сомневаться в определенных свойствах характера аборигенов почти не приходилось, разве что сам хозяин отеля проявит вдруг служебное рвение. Но с чего бы ему? Как бы там ни было, для своего сымпровизированного побега он выбрал кратчайшую дорогу - пробежка к реке на лодочную пристань, паромная переправа на другой берег и аэропорт, находящийся примерно в полутора километрах по ту сторону реки. Отсюда, с прибережной косы, четко прослеживался восточный край тройного заграждения, окаймляющего посадочную полосу - бетонные перекрытия двухметровой на глаз высоты, усиленные колючей проволокой с пропущенным по ней током высокого напряжения - город находился в приграничной полосе, чем, по-видимому, и объяснялись столь жесткие меры предосторожности. Ему и в голову не пришло, что с такси получилось бы быстрее, несмотря на круговой объезд. К тому же в нем прочно засел пунктик, непонятный страх, что какая-нибудь глупая непредусмотренная заранее случайность, вернись он в номер, может сорвать его импульсивный порыв, что не раз случалось с ним и прежде, в том же самом Каире, к примеру, когда вмешательство в последний момент городской, полиции, искусно науськанной на него местным муэдзином, с которым он поцапался как то в общественном туалете из за сущих пустяков, стрелы Зенона, если не изменяет намять, чуть было не сорвало все его дальнейшие планы. В том, что стрела эта неподвижна, сошлись оба, проблемы возникли лишь по поводу того, в какую сторону она нацелена. Кроме того, муэдзин с чисто ослиным упрямством настаивал на каких-то абсолютно непостижимых и двусмысленных параллелях со стрелой Аллаха, на что профессор имел неосторожность заметить, что всегда подозревал в Мухаммеде разбойничьи замашки и муэдзин вспылил. Так или иначе, то, что происходило с ним ныне, лучше всего характеризовалось коротеньким словом - бегство, хотя и с некоторыми оговорками. Ну, во-первых, никто за ним не гнался, если не принимать в расчет какого-то полупомешанного оборванца, увязавшегося за ним с гиканьем и воплями от центрального кинотеатра и до самого конца Бульвара Почетных Граждан, где чуть было не попал под колеса автобуса, за что его и сцапала полиция. И, во-вторых, ... Впрочем, во-вторых не для общих ушей, потому опустим на всякий случай, главное - помнить о том, что есть еще одно обстоятельство, которое можно не принимать в расчет. Самое же неприятное заключалось, однако, в том, что он упускал свой последний и самый реальный шанс встретиться, наконец, с Аделью, ради чего, собственно говоря, и увязался в эту песчаную дыру. Любопытно, что про Адель знали чуть ли не все в этом городе, кроме тех, к кому он обращался с расспросами. Впрочем, возможно знали и те, но по каким-то непнятным для него причинам предпочитали держать языки за зубами.
Судя по появившимся признакам, идти оставалось недолго. Шум гидроэлектростанции доносился до него откуда-то из-за излучины, а, со слов Доктора, он помнил, что метрах в ста от нее расположена и сама пристань. Любопытно, что он в свое время запомнил все это, хотя и был мертвецки пьян (впрочем, как и его собеседник), когда Доктор рассказал ему про пристань. Ведь помимо всего прочего, информация вроде как не должна была привлечь к себе его внимание - да скажи ему кто еще сегодня утром - нет, не о бегстве, а просто о безобидной прогулке к пристани, он бы рассмеялся собеседнику в лицо, до того ему все это показалось бы нелепицей и вздором. О том же, что происходило с ним сейчас, в эту самую минуту, невозможно было представить себе и в самом невероятном сне - бегство, совершенно нелепое, немыслимое, словно бес какой волочил его за руку, помутив предварительно рассудок. Болотные огоньки маячили перед его глазами - свечение паров метана (прибрежная полоса прямо-таки была нашпигована следами наносного ила), как доказано наукой. В человеке бегущем всегда неосознанно есть нечто от Ореста - кого же убил он, нечестивец, пав жертвой разъяренных эринний по непонятному разумению рока? Эриннии безжалостны, но слепы, как слеп и сам мир, независимо от того, погружен ли он во мрак или свет. И узрите тьму на самом донышке света, и узрите свет в конце тьмы. Шум электростанции становится все несносней. Пора заворачивать за выступ.
Русалка возлежала на животе на самой границе, разделяющий песок и волны - русоволосая, соблазнительная задом, плавно переходящим в хвост цвета морской травы. Шум от гидроэлектростанции прекратился, должно быть, рабочие отключили моторы. Странно, ведь падающая с высоты турбины вода... впрочем, профессор весь подобрался, надел очки - шум вернулся на место. Русалка перевернулась на спину, прикрывая руками грудь. -Это Вы, профессор,- спрашивает она, близоруко щуря глаза и как бы удивляясь его появлению здесь, на пустынном заброшенном берегу, в вечер сразу же после похорон, а, еще точнее - в половине шестого,- разве Вы не остались на поминки? Хвост зашевелился, выползая из песка - конечно же, две стройные ножки. То, что привиделось профессору как чешуя, оказалось при ближайшем рассмотрении легким полувоздушным материалом, юбкой из шелковистого газа. Он утер со лба пот. Ловите, профессор,- засмеялась девица, бросая ему сосновую веточку с крупными шишечками,- чего же Вы испугались, бедненький? Разве не вспомнили? Разумеется, он признал Хаду, просто как-то неожиданно для него произошло все это, да еще и вдобавок здесь, в этом глухом местечке - и такая вот встреча! Словно его специально поджидали, зная об этом наперед. Идите к нам,- Хада приветливо помахала рукой, перебивая его мрачные мысли, и поднялась с песка, стряхивая с оголенных частей тела налипшие влажные песчинки,- нас тут целая компания! Профессор присмотрелся - действительно, от песчаного бугорка чуть поодаль, под сенью невысоких сосенок примостилась небольшая группа ревностных поклонников дикого досуга во главе с приветливо улыбавшимся ему Александером, махнувшим в порядке приветствия наполовину обглоданной бараньей лопаткой. За его спиной копошилось еще с десяток человек - лиц их, заботливо укутанных в сумрак, было не разобрать, но, вне сомнений, там преобладали мужские. Идемте,- сказала властным, не терпящим возражений тоном блондинка, беря его под руку,- вот так. Шажок, еще один. Кэрби, заткнись же ты, сука! Погладьте ее по шерстке, профессор, она это любит. С этими псами держи ухо востро - так и норовят замочить брюки незнакомцу, собачья проказа! Народ на берегу в целом подобрался знакомый: Доктор, дворник, экс-градоначальник (на сей раз, похоже, без супруги), неутомимый Вальдес с ракеткой для бадминтона, насупленный экс-полицмейстер, Симона с двумя цыганками, развязано развалившимися на траве, опять же Хада, некий хмурый молодой человек, похоже, с насморком (сынок господина градоначальника - шепнул, улучив момент Вальдес) и еще кой-кто. Профессор поискал глазами Лину - странно как-то, кажется, витает в воздухе, но только как имя, самой же нигде не видно, что за напасть! Зашла за кустики,- шепчет Вальдес,- а это наш Танги, мы говорили о нем, помните? Старик в турецком тюрбане медленно поворачивает голову. Как сестра, доехали? - поинтересовался профессор. Спасибо,- от удовольствия на щеках Вальдеса заиграл легкий румянец,- все благополучно, просили кланяться. Сейчас отдыхают, с дороги, но будут, будут точно, и тогда я Вас представлю. Мой племянник такая сорвиголова,- складывает руки в умиленном жесте,- Кэрби, кыш, киска! - собака недовольно фыркает и семенит в сторону,- кстати, Вам не попадалась по пути Гортензия, профессор? Гортензия? - удивленно переспрашивает профессор,- ну да, служанка из отеля, вспомнили? Зачем Вы меня об этом спрашиваете,- не понял профессор,- я-то тут причем? Есть причины, профессор,- Вальдес стыдливо уводит глаза в сторону,- вот я и подумал, может, Вам что известно об... Здравствуйте профессор,- подчеркнуто радушно здоровается за руку подошедший Доктор,- отличнейший денек, а? Еще парочка таких вот похорон, пожалуй, и просохнем, как думаете? Кстати, какими судьбами, вероятно, Вальдес выболтал? - забеспокоился вдруг он. Нет, нет,- засуетился профессор,- откровенно говоря, случайно совершенно... Случайно, говорите,- добродушно потешается Доктор,- чтож, бывают и такие совпадения. Он стоит, чуть наклоняясь вперед над небольшой свежевырытой ямкой, и в руках его огромный кухонный нож для разделки недавно зарезанного барашка,- красота! - продолжает он чуть восторженно, глядя на профессора как бы сквозь лупу,- вот возьмем, к примеру, Вальдеса. Казалось, что может быть общего у этой завзятой деревенщины с нами, здесь собравшимися? Думаете, ему доставляет особое удовольствие разыгрывать перед нами роль побегушочника? Ибо, какой это секрет, разве ровня он нам? Не обманывайтесь же профессор, здесь у каждого - свой расчет и Вальдес - не исключение из правил. Он терпеливо выжидает, находясь при нас, своего часа - здесь, вчера, сегодня и завтра. И, будьте уверены, когда наступит время, уж он своего не упустит и, что самое обидное, мы же и сами не позволим ему упустить и он, мерзавец, догадывается об этом, оттого и так терпелив. А что за расчет у Вас, профессор? - он щурит недобро глаза и тут же - снова сама любезность,- впрочем, что это я? Просим к шалашу, милый профессор. Нет, нет, никаких возражений и быть не может. Не корчьте из себя невинного агнца, агнец уже заколот, так что Вы тут, господин профессор, чуток припозднились. Отто, водки господину профессору, прошу Вас, профессор, не стесняйтесь. Первая - до дна и без закуски. Все здесь Вам друзья, даже эта деревенщина, хотя лично я сомневаюсь, что она способна на подобное. За здоровье профессора!
Что правда, то правда - профессор давно не наедался так плотно. Мясо было нежным на вкус, восхитительно прожаренным и ничуть не напоминало про барашка. Должно быть, из-за всевозможных приправ, известных одному Богу и Доктору. В самый разгар пиршества (тамадой был, конечно же, Вальдес, правда и Доктор пару раз отмочил коротенький спич, в основном в адрес профессора и насчет сегодняшнего трагикомического происшествия - ну да будем здоровы, живым оставаться, почившим –
приятного пути; заумно, конечно, но красиво, проняло аж Александера - он пару раз удовлетворительно хрюкнул и качнул головой; да еще и цыган со своей треклятой гитарой и разошедшимися не в меру от водки цыганками, одна из них практически не слезала с колен профессора, свернувшись клубком, точно кошка, и причиняя тем самым ему массу неудобств) прибыло, наконец, и пополнение - запыхавшаяся Лина и еще одна незнакомая женщина с нахальным мальчуганом лет десяти. Как тут же выяснилось по ходу, та самая долгожданная сестрица Вальдеса с племянником. В суматохе чуть было не забыли про Хромого - последний сидел угрюмо в сторонке, почти не принимая участия в общем веселье, притом с таким видом! Всколоченная неопрятная бородка, рваный плащ, напоминающий раскроем греческую хламиду и, одновременно с этим, рубище кающегося средневекового монаха. За все время, начиная с появления профессора, он ни разу не проронил ни слова, если не считать того, что буркнул с пару раз для приличия нечто невпопад, когда профессор обратился к нему с каким-то ничего не значащим вопросом и еще в ответ на здравицу Вальдеса. Хромой, похоже, куда-то очень торопился – поглядывал то и дело, причем, не таясь, на старинные карманные часы с почерневшим от времени циферблатом, недовольно качая всякий раз головой. В целом же он вел себя неприметно, точно происходящее ни в коей мере его не занимало, и все-таки впечатление это было ложным. В какой-то момент профессор вдруг почувствовал нестерпимый зуд по всему телу. Он поднял глаза и сразу же наткнулся на застывший на нем взгляд Хромого, казалось, тот смотрел сквозь него куда-то в абстрактную глубь, одному лишь ему отверстую бездну так, словно профессора и не было на том месте, и взгляд этот был тяжелый, водянистый какой-то, словно вся скука безразличного времени с момента сотворения мира растворила в себе самою личность застывшего скульптурой тела. Профессор содрогнулся под тяжестью взгляда, все окружающее стало на какое то мгновение нереальным, рисованным, что ли - Доктор с компанией, пиршество, все эти события последних дней - все показалось профессору ничтожной мелочью, сумбурной суетой и копошением на одном месте в сравнении с оглушившим его взглядом, словно во всем бесконечном мире было место одной лишь реальности - хромой с огромной клюкой, загнутой крюком кверху: облезлая псина (похоже, та самая пятнистая Кэрби, совсем иное впечатление, когда приглядишься вблизи) и томительное ожидание преддверия, но чего? Именно преддверия того, о чем не имеешь ни малейшего представления, пока оно не свершится, застигая тебя врасплох, кроме как то, что оно то уж тебе предстоит наверняка.
Кэрби воет по всем нервам, зазывая ветер. Хромой неуклюже поднимается с места, смотрит на волны невидящим взглядом, опершись правой рукой о клюку. Эвоэ! Цыганки присмирели, один Симона с вялой усмешкой перебирает лениво гитарные струны. Ветер дует со стороны реки, вынося на берег спутанные клубки водорослей. Пора,- негромко произносит Хромой,- иначе никак не поспеем вернуться к сроку. Но еще не все собрались,- пытается возразить доктор,- мадам... Неважно,- отвечает Хромой, почти не разжимая губ,- паром отправляется четко в назначенное время. Вы идете, профессор? В последних его словах даже не вопрос, а, скорее, приказ или приговор, облаченные вежливости ради в форму вопроса, приказ, не терпящий возражений и проволочек. Конечно,- кивает профессор, бодро вскакивая на ноги. Цыганка плавно соскальзывает с его колен и, истерически смеясь взахлеб, катается по траве. Тише,- шипит на нее господин экс-градоначальник,- уймись, стерва, постыдись хотя бы посторонних. Счастливо,- тор-пливо пожимает всем по очереди руки профессор,- остающимся - мир и довольствие. Прощайте, господин профессор, откликаются дружным хором собравшиеся. Кашляет потревоженная ворона. Сколько времени плывет паром? - деловито интересуется профессор. Паромщик долго и беззвучно шевелит губами, словно высчитывает что-то про себя, затем нервно смеется. Собравшиеся испуганно жмутся в кучку под самое дерево, оставляя на переднем плане профессора, хромого паромщика и псину. Кэрби протяжно завывает, подражая пароходным гудкам, и ветер подхватывает ее тоскливую жалобу, дробя эхом. - А сколько надо, - говорит он нагло, демонстративно не замечая протянутой руки с кредиткой и продолжает смотреть так, словно кроме него и профессора по всему берегу нет ни единой души,- Вы и сами не почувствуете, как пролетит время, даю Вам слово. Никто до сих пор ни разу не жаловался на том берегу за опоздание. Последние слова прозвучали, как показалось или померещилось профессору, вроде как зловеще, словно дыхнуло пахнущими холодом из забытого погреба. Паромщик злобно ухмыльнулся. А веточку,- процедил он сквозь зубы - профессор так и держал ее до сих пор в левой руке, ту самую сосновую веточку, что кинула ему Хада (похоже, он не расставался с ней еще с той поры),- передайте-ка сюда, незачем брать с собой лишнее. Профессор обиженно заморгал, но веточку протянул. Хромой рассмеялся, точь-в-точь как ребенок, которому вернули любимую погремушку. Впрочем, все его последовавшее поведение и было таковым - он осторожно, чтоб не уколоться, разгладил ветку и стал, не торопясь, срывать с нее шишки, которые моментально перекочевывали в широкие складки рваного плаща, после чего, удовлетворенный донельзя, сунул за пояс ветку и зашагал к пристани, жестом приглашая профессора следовать за ним. Тот виновато улыбнулся присутствующим и развел руками - вот, мол. Собравшиеся по-прежнему безмолвствовали. Словно столбняком всех прихватило,- весело подумал про себя профессор,- и что в нем такого, в этом паромщике? Да,- обернулся тот в этот самый момент,- не думайте, что откупились от меня подарком,- и протянул руку,- за проезд с Вас положена крона. Профессор возражать не стал и через пару минут стоял уже наготове на дощатом помосте, опершись обеими руками о перила, с интересом наблюдая, как Паромщик ловко отталкивает клюкой берег от парома.
Паром медленно отчаливает от берега. Кэрби, урча от нетерпения, пристраивается с обглоданной костью у сливного бачка в багажной секции. Провожающие, столпившись у самой кромки деревянного перекрытия причала, молча машут руками, а кое-кто пускает в ход и шапки - на прощанье. Лица их торжественны и озабочены как бы продолжением похорон. В самый последний момент к ним присоединятся группа опоздавших, и среди новеньких - Адель и Джулия. Шебуршение волн неожиданно перекрывается щемящими звуками аборигенской свирели. Профессор запамятовал ее название и теперь не находит себе места на площадке, безуспешно пытаясь припомнить немудреное местное словцо - тар, крис, табунг? Не то. Он переводит взгляд на пристань и обнаруживает источник звука возле самого основания сваи, поддерживающей мостик, на котором собравшаяся кампания продолжает по-прежнему молча размахивать кто чем: руками, платками, а то и просто вчерашней газетой - все тот же слепец, знакомый ему по утренним побудкам. Когда только успел он проделать в одиночку такое расстояние, а если его и подбросили, то кто и с какими целями? Сломанный футляр за ненадобностью валятся рядом в луже, непросохшей со времени последнего отлива. Взгляд профессора продолжает скользить по собравшимся. Каменно-застывшее лицо Адель - о чем задумалась она в час прощания, понимает ли, что эта разлука - последняя в их жизни и новых встреч уже не предвидится? Женщина умная, должна бы понять, а поняв - примириться с неизбежным, сохраняя достоинство, подумал профессор, и ласковая волна нежной жалости к остающейся на берегу немолодой уже женщине захлестывает его чувства. Она сильно сдала,- подумалось ему вдруг,- все мы безнадежно стареем, таков уж закон природы. Джулия, не в пример Адели, стояла с все пока зареванными, налитыми слезами и кровью глазами, профессор даже подивился поначалу - ну какое уж она то имеет отношение к его отъезду? Ее появление здесь, на мостике для провожающих, да к тому же сразу же после похорон мужа выглядело, по меньшей мере, несуразно, не говоря уж о приличиях. Возможно, впрочем, Адель потянула ее за собой - дать вдове возможность отвлечься и вот - результат. Впрочем, ни на кого из собравшихся появление Джулии не оказало какого-либо впечатления - возможно здесь, в этом городе, бытуют свои представления о приличиях. Как бы то ни было, ясно, что слезы вдовы не по его адресу, а если так - то кому какое до них дело - даже Доктор, похоже, не обратил на завуалированный инцидент никакого внимания. Теперь на берегу собрались чуть ли не все, кого имел он, профессор, честь знать в этом богом забытом солнечном городе, не хватало, пожалуй, лишь госпожи градоначальницы, служанки из отеля (той, которую высекли прошлым вечером) и госпожи Бунц, но последняя, пожалуй, не в счет — профессор только слышал о ней. Странно, но ему никак не удается припомнить ее и во время сегодняшних похорон. Его вдруг обеспокоило отсутствие Гортензии, и он нетерпеливо заерзал глазами по берегу. Напрасно,- произнес над самым его ухом ровный беспристрастный голос,- и не ищите. Гортензии не будет.
Отчего же? - забеспокоился профессор и тут же устыдился. Кто тянет его за язык? Этот подозрительный малый еще чего доброго может подумать, что профессор слишком высокого мнения о собственной персоне, чуть ли не считает, что все, собравшиеся на берегу, да и еще кой кто, просто обязаны придти на его проводы. Каковое предположение, между тем, не вполне было лишено логики, поскольку паромщик как-то по подозрительному хмыкнул. Непонятно? - усмехнулся он,- чего ж тут не понять Вам, с Вашим то отточенным умом? Бедняжку принесли в жертву. Как, то есть,- побледнел профессор,- о чем Вы толкуете, какие жертвы? Местный обычай,- пожал плечами паромщик, отвернувшись,- я думал, Вы знаете, жребий, видите ли. Разумеется, все это сплошная подтасовка, на самом деле личность очередной жертвы определяется тайным голосованием Особой Пятерки, не слышали о ней? Впрочем, это их,- он повел плечом в сторону столпившихся на мостике,- проблемы, пусть вас это не заботит. Славная была девочка,- добавил он под конец с некоторым, как показалось профессору, сожалением.
-Что же они сотворили с ней,- спросил, заикаясь от волнения профессор. Теплый комок от недоброго предчувствия подкатил к горлу и застрял там комом, мешая говорить. Почему
именно они? - удивился паромщик,- все вы вместе. Вспомните, с каким наслаждением Вы уплетали за обе щеки барашка. Так значит,- начал профессор и недоговорил. Его вырвало, едва он успел перегнуться за перила, а когда все было закончено и серые волны реки унесли вниз по течению всю выплеснувшую наружу мерзость, на берегу уже никого не оставалось, только откуда-то из-за песчаных дюн доносились отрывки отдельных ничего не значащих фраз, удаляющийся плач аборигенской лютни, названия которой профессор так и не припомнил, и стон гитары цыгана.
Успокойтесь,- покровительственно хлопает его по плечу паромщик. Рука его огромная, пудовая прожигала холодом сквозь рубашку,- вот уж не предполагал, что Вы такой слабонервный и достаточно одного только жалкого слова, чтобы... тьфу! Кэрби дружелюбно завиляла хвостом. Профессор вдруг обратил внимание, до чего схожи глазами хозяин и псина - карие, с рыжеватым ореолом вокруг зрачков, разве только у псины взгляд - чуть собачее, что ли. Барашка Вы ели, успокойтесь,- брезгливо поморщился Хромой,- коли для Вас так важны детали, хорошо еще не облевали мне всю палубу. Да и кто Вам эта Гортензия, видели Вы ее разве пару раз, да и то мельком, как овцу какую... Перестаньте,- закричал профессор, хватаясь за голову,- перестаньте, перестаньте, перестаньте! В наше время, о Боже! - он сдавил обеими ладонями голову, пытаясь хоть так унять охвативший его колотун. Бросьте,- веско отрезал паромщик,- человек или овца, никакой, в сущности разницы нет, раз все это уже в прошлом. Или, может, Вы страшитесь, что с Вас там спросится? Так Вы же закоренелый атеист, кроме того и съели то - с кот наплакал, да и то по неведению. Что же говорить тогда обо все еще сохранившихся тысячах каннибалов Тихоокеанских островов, проделывающих все это вполне осознано и за милую душу, более того, почитая особо, как милость со стороны местных божков, щедро предоставивших им возможность напитаться маной врага. Ну, хотите, примиряюще заговорил он, меняя тон, подметив состояние своего пассажира,- я Вам дам слово, что это все-таки был барашек? Что Вы за экземпляр этакий! Утрите сопли и утихомирьтесь, вот - дарю Вам ее фотографию на память,- он достает ее из кармашка и протягивает профессору. С измятого изображения им улыбается смеющееся незнакомое личико лет тринадцати-четырнадцати, не более,- это она,- с гордостью продолжает паромщик,- когда еще ходила в школу, вот, полюбуйтесь,- он перевернул фотографию, на обратной стороне детским дрожащим почерком было старательно выведено посвящение - "Милому папочке от малышки Гортензии" и проставлена дата. Откуда у Вас это? - срывающимся голосом спросил профессор. Ну вот,- обижено загудел паромщик,- могли бы догадаться и сами. Ведь я - отец Гортензии.
Молчание. Серые волны реки опояшены глухими каменистыми берегами, лишенными и намека на растительность. Полно ила у берегов,- ворчит паромщик, ни к кому не обращаясь,- пустота! И вообще, местность идеальная для, аэропорта - ничего лишнего, особенно для собаки, верно, Кэрби? Сука преданно виляет хвостом, ластясь к хозяину. Молодчина,- говорит паромщик, теребя за загривок,- давным-давно,- он мечтательно закатывает глаза,- все мы были симпатичными щенятами, что осталось с того? Время - неутомимый убийца, а, главное - ненасытный. Я и Кэрби,- глаза его застилает влажным туманом, но лишь на одно мгновение,- одни в этом мире, ja, ja, Kerby.
A Вы, профессор, ощущаете ли Вы то же самое? Впрочем, о чем это я? Гортензия... да… -
он смачно сплевывает, поглаживая себя по животу,- один цветок не делает весны, тем более, что она то была комнатным растеньицем. Город как ненасытный Молох, убивает до времени. Вот что случилось со всеми нами, кстати, и с Вами тоже, профессор. Вы знаете,- он доверительно наклоняется к самому уху профессора, хотя кроме них никого окрест, по крайней мере, на милю, ни души, не считая собаки с всепонимающими глазами,- я ведь перевожу их всех через реку, когда подходит время. За соответствующую плату, разумеется. И все, представляете, молчат. Может ландшафт так на них влияет. Так вот, все сидят, молчат, набычившись как призраки - ничем не прошибешь, даже сказками про барашка. Вы - первый. Да чего там - они и не слушают тебя, каждый сосредоточен как перед прыжком с парашютом. Кэрби таких терпеть не может, все лает и лает, пока плывем. Вы...- он всхлипывает,- Вы ведь всего не знаете! Я их вожу практически ежедневно, случается и по нескольку раз за сутки. В любое время и в самых разных количествах - стариков, молодых, женщин, детей, сутенеров, полицейских, а как то-раз даже министра - гостил - тут у нас один - за ничтожнейшую, по сути, плату. Ну что за роскошь - одна то крона по прейскуранту. Это при теперешней-то инфляции! И то меня за глаза прозвали сутягой. Не говоря уж о том, что иной пассажир и вовсе норовит подсунуть жетон вместо монеты. И, что самое интересное, ни один из них обратно не возвращается. Ни один и ни разу. Статистика известна всем и все же поток отъезжающих не ослабевает. А паром, между прочим, давно уже требует капремонта,- он нагнулся и принялся вычерпывать детским ведерком просочившуюся на дне воду,- и меня еще называют сутягой! Мне не хватает средств даже на починку щелей, не говоря уж о том, чтобы приобрести новое весло - старое третий уж год как преломилось надвое, вот, пользуюсь пока этим обрубком и еще клюкой, оставленной одной сердобольной старушкой. Уезжает народ, - он почесал ушибленное колено,- численность городского населения только и поддерживается за счет сносной, в общем-то, рождаемости, да и та в последнее время пошла на спад. Власти при всем при том еще и поругиваются в мой адрес, распускают нелепые слухи, что решат, мол, упразднить паромное хозяйство из-за убыточности, просто руки, якобы, покамест не доходят от чрезмерной занятости. Ну, прикроют, так что? Самолеты летают, значит, будут улетать и люди, причем тут какой-то расхристанный паромщик? А провожающие? Вы своими глазами видели, что это за сброд и заверяю Вас, эти - далеко не из худших. Не устраивают, по крайней мере, плясок нагишом и не жгут костры. Слышали бы Вы, какие обычно раздаются тут вопли при расставаниях! Кстати, профессор, не найдется ли у Вас лишней сигаретки?
Закурили, молча глядя на воду. Прошло почти как час - так, по крайней мере, казалось профессору, а противоположный берег и не собирался становиться ближе. Уж не плывут ли они вдоль по течению? Нет, пояснил паромщик, течение реки тут ни при чем, каждый чувствует время по-своему, здесь нет единого рецепта. Иные, к примеру, сетуют на то, что плывут слишком быстро, голова, мол, у них кружится, словно я могу чем помочь! На самом же деле время тут всегда то же самое, вне зависимости от времени суток и ветра - пять минут и не секунды сверх этого, вот. Паромщик вытащил из складок плаща часы. И, в самом деле, прошло всего то не более двух минут, как отплыли от берега. Профессор даже проверил на слух - часы осторожно тикали, скрипя, но шли, нагоняя время. Паромщик уселся на краешек бревна, выступающий за перегородку борта, и запрокинул голову. Месяц, говорит он, бледный серп старухи и смеется. Не помнит ли профессор, кому из великих принадлежит эта фраза? По нему - так Шекспир, но вполне быть может и ранний Борхес, а то и его самого, паромщика выдумка - месяц, старуха, серп - не правда ли так романтично? Профессор промолчал. Странным казалось еще и то - и это обстоятельство его пугало, хотя за последние пять дней он со многим здесь свыкся – что, когда он еще только спускался к реке, уже начинало смеркаться. Потом тот пикник с, как потом выяснилось, провожающими, которых он и не ждал вовсе - сколько же времени все это длилось? Уж никак не меньше часа-полутора. И вот прощание, отчаливание и еще две минуты, как утверждает паромщик, а небо все такое же, чуть сумрачней, конечно, но не белые же ночи тут на широте южного города!
Нет, определенно со временем творится очевидный беспорядок, возможно, это всего лишь новая модификация бесконечного сна, от которого он никак не может отрешиться, а, может, что и посерьезней. Он покосился на паромщика - тот с наслаждением чавкал, лакомясь извлеченной откуда-то из бесчисленных складок своих обносков краюхой хлеба с ветчиной, швыряя объедки псине. Профессору не оставалось ничего иного, как ждать, облокотясь о поручни и размышляя о вопросах, ответов на которые он никак не мог доискаться. Впрочем, не особо хотелось и думать - что в том проку, если ты даже не в состоянии идентифицировать реальность, в которой находишься? Бедняга Чжуан Цзы,- вспомнив, вздохнул профессор,- философ или бабочка - не особый и выбор, хотя суть проблемы подмечена точно - греза такая же реальность, что и обыденная жизнь, по крайней мере, для грежущего. Находясь внутри - а таков уж наш удел, находиться всегда внутри и никогда - снаружи - не отличить одного от другого, а, значит, что, находясь внутри какой-либо (все равно, какой) действительности, нельзя дать окончательного ответа относительно ее характера. Или, другими словами, невозможно определить, пребываешь ли ты в яви или грезишь. Профессор сплюнул в воду и засмотрелся на расходящиеся от его плевка концентрические окружности. Что-то завыло на противоположном берегу, похоже, что полицейская сирена. Профессор вздрогнул. Не пугайтесь,- сказал паромщик, растирая ногой окурок,- это предупреждение. Скоро причалим.
Финнеган! - осенило вдруг профессора, и он обрадовался - конечно же, какая еще Гортензия! Там, на берегу, среди провожающих, не хватало именно Финнегана, и это перевешивает дюжину Гортензий, взятых вместе. Впрочем, он нахмурился, похоже, бред начинался сызнова, какой, к чертям, Финнеган, тот же помер! Да, но кто в таком случае явился на похороны Финнегана, кого он знал, как Финнегана? Профессор вопросительно посмотрел на паромщика. Вас это гнетет? - паромщик презрительно пожал плечами,- вы, люди, умеете усложнять себе жизнь несущественными пустяками. Жив, мертв - Вам то что за разница? Старуха, месяц, серп,- передразнил он и засмеялся,- бабочка или философ, знаете какая разгадка у этого парадокса? Ошибается философ, но никак не бабочка или господин Чжуан, а отсюда вывод философствование не приводит к разгадке, а только окончательно запутывает вопрос. Ведь ни у Чжуан Цзы, когда он Чжуан Цзы, ни у бабочки не возникает никаких сомнений относительно реальности своего бытия - они живут в нем,
и это - реальный факт, не требующий для них никаких доказательств. Сомнения возникают, когда один их них - все равно, кто - начинает философствовать, иными словами абстрагироваться от самого себя, и это - решающая ошибка, ибо абстрагирующийся не замечает, что порождает тем самым третью сущность, а именно - философа, которому уж никак не разобраться ни в чувствах бабочки, ни в чувствах почтенного Чжуана.
-...вот оно что!- голос паромщика всплывает из глухой пелены внезапно обле-пившего паром тумана; испарения вязкие, зябкие, пахнущие протухшей рыбой,- вот, значит, что не дает Вам покоя,- слышно, как он поплевал на руки, затем царапание о деревянный предмет, клюка - догадался профессор,- да,- продолжает зудеть паромщик,- выходит, не сумели разобраться с такими пустяками, а я тут толкую еще с Вами как с образованнейшим человеком: Чжуан Цзы, насекомое, а дело то... ладно уж, что я Вам скажу - все, что удручает Bac, не имеет в настоящий момент никакого значения, поскольку все это осталось в прошлом, которое кончилось. Помните, кто-то из буддистов, кажется, сказал - человек рождается и умирает в каждое отдельное мгновение, потому прошлое - ничто иное, как комбинация флюидов, случайным образом скопившихся в одной точке, называемой по неведению памятью или, что то же самое, иллюзией прошлого. То, что мы полагаем за прошлое - ничто иное, как результирующая тех самых флюидов, образующих причудливую комбинацию: одно сочетание - одна история, другое - совершенно иная, возможно даже диаметрально противоположная. Не поняли? Попробуем подобраться с другого конца. Прошлого не существует, поскольку его никогда и не было. Существует лишь одно нескончаемое настоящее и искаженное о нем знание, принимаемое нами за прошлое. Поскольку сами искажения носят произвольный характер, то и прошлое может быть каким угодно. Возьмем, к примеру, того же Финнегана. Существует бесчисленное множество вариаций прошлого для существующего настоящего, среди которых, в частности, немало таких, в которых именно Вы, дорогой профессор являетесь настоящим Финнеганом. А кто же тогда профессор, спросите Вы. Может и есть такой человек, но лично я не имею чести быть с ним знакомым.
Не понимаю,- лопочет растерявшийся профессор,- выходит, я и есть Финнеган? Как может такое?..
Восхитительно! - всплеснул в умилении руками паромщик,- я, значит, про что Вам толкую? Финнеган, профессор, - какая разница? Имена, символы и только! А Вы все переводите на личности, уподобляясь тем самым философу, о котором я только что говорил. Есть Я, - гордо подбоченись, он властно ткнул себе в грудь пальцем,- паром, и еще одно я,- толстый мясистый, напоминающий сардельку, палец переместился затем на профессора,- которое непонятно отчего считает себя профессором, будучи, по сути, возможно, Финнеганом - откуда, скажите на милость, мне знать все Ваши подробности? Все эти имена вносят сущую неразбериху, сами по себе ничего не знача. Какое может иметь значение имя для Вас, человека, находящегося в данный момент на переправе?
Вы меня запутали вконец,- признался ошалевший окончательно профессор,- и верно предупреждал меня доктор - держаться от Вас подальше, Вы, мол, Великий Путаник. Я и в самом деле сейчас как мешок сомнений. Все стало изменчиво, зыбко и единственная тому причина - Ваши слова... Я действительно подчас ловлю себя на том,
что ощущаю себя Финнеганом, удивительно, не правда ли? И в то же самое время я знаю наверняка, что это не так, иначе какой смысл имеет вся эта затея с переправой? Э, да что говорить, когда в тебе такое ощущение двойственности, да и не только во мне самом. Вопросы, вопросы, вопросы... Неувязки, на которые стараешься не обращать внимания - тебя, мол, напрямую не касается, но каждый вопрос - что разверзнутая бездна под ногами. Взять хотя бы Адель, ее ничем не объяснимую близость с Джулией, причем тесную. Вы бы видели их на похоронах! Что все это значит? Черт те знает, какие недостойные мысли начинают беспокоить голову...
Сами Вы путаник,- обиделся вдруг паромщик,- ну а с Доктором я еще поговорю! Спотыкаетесь на ровном месте и несете притом такую ахинею - вопросы, бездна! - он покачал головой,- что Вам, дуралей Вы этакий, непонятно? Все то Вы пытаетесь усложнить, запутать вместо того, чтобы увидеть под ногами простое объяснение. Готовы вообразить себе всякую грязь, начитанный Вы человек. А Вам не приходило ни разу в голову, что в этой близости нет ничего противоестественного? Что может быть чище отношений матери с дочкой? Материнство...
Как? - вскричал пораженный профессор,- так значит, Адель...
Адель - госпожа Бунц,- безжалостно чеканит Паромщик,- иными словами, мать Джулии, могли бы уяснить это себе и раньше. Да что я говорю такое, втайне Вы всегда знали это и лишь в угоду своему испорченному уму не позволяли себе догадаться, разве я не прав?
Как ни странно, но слова паромщика возвращают профессору утраченное спокойствие. Раз Адель - мать Джулии, то многое становится, понятным - и позиция Доктора, и невнятная болтовня Вальдеса, и тот факт, что ему так и не удалось за эти дни свидеться с Аделью - похороны зятя нешуточное дело. Готовьтесь,- угрюмо бурча под нос, предупреждает паромщик,- скоро причалим. Спрашивайте, пока есть время. Кстати, Вам-то какого рожна лететь в Чичентампуко? Чоччентампико? - искренне дивится профессор,- да я в жизни не слыхал о подобном месте! Почему Чучутампака - Рим, Милан, Генуя, Копенгаген на худой конец... -Забудьте,- злобно ухмыльнулся паромщик,- этот паром перевозит только на Чичентампуко, а для Копенгагена Вам следовало вызывать такси, профессор, Финнеган, или кем Вы себя еще ощущаете? Поверните обратно,- кричит в смятении профессор,- не нужен мне Ваш Чичи... Поздно,- в паромщике вдруг пробудился от спячки глубоко запрятанный мелкий чиновник средней руки, не терпящий возражений,- поясняю Вам - по инструкции обратно паром возвращается только пустым. Это как со временем, чтобы Вам стало понятней - течет лишь в одном направлении, правда тут - несколько иное. Мне жаль, профессор, если Вы не поняли... Хорошо же у Вас обращаются с приезжими,- обиделся профессор,- сначала водят тебя за нос, а потом еще и выпроваживают насильно в какую-то Мексику! Чичентампуко - не Мексика, профессор,- паромщик внушительно водит указательным пальцем перед самым его носом,- да и меня не следует путать с аборигенами. Человек я, в сущности, подневольный - вожу вот пассажиров за реку и только. Строго говоря, даже о Чичентампуко я говорю лишь по следам собственных догадок - доподлинно мне сие неизвестно. Даже такая малость - существует ли вообще это самое Чичентампуко. Выводы мои почерпнуты из нескольких
неосторожных фраз, проскользнувших в разговорах охранников на том берегу, подслушанных мною тайком при передаче пассажиров, вот и все, что я знаю. Может, там и вовсе нет никакого аэропорта, мало ли что заливает мне мое начальство! Сам же я ни разу еще не слышал характерного как при взлете самолета звука, разве все это не странно? Куда Вы везете меня? - профессор судорожно вцепился в перила и весь напрягся,- я требую... Собака угрожающе зарычала, приподнимаясь с места. Бросьте,- флегматично машет рукой паромщик,- бессмысленно все это, Вы же сами выбрали свою дорогу, и никто Вас не подталкивал под руку. И потом, я же предупреждал Вас, что этот путь ведет в одну сторону, но Вы проигнорировали мое сообщение, когда дело было еще поправимо... Поверните паром обратно,- закричал профессор,- есть же еще время... Не могу,- честно признался паромщик,- они откроют стрельбу, все равно Вам не выбраться, а вот мне - навредите. Здешние охранники - сущие звери и потом, Вы же знаете, приграничная зона и все такое. Попробуйте договориться с самими охранниками, пока я буду оформлять накладные, хотя лично я не вижу в этом смысла, просто не мешало бы Вам поскорей усечь для себя истинное положение дел. Вон, уже сигналят фонариком, приготовьтесь,- он просигналил в ответ - две короткие вспышки и одна подлинней,- опля, Кэрби, готовься, псина.
Охрана поджидала их на берегу - двое солдат с автоматами наготове и с повязками и щупленького вида офицер - все в защитных масках. И еще внушительных размеров немецкая овчарка на поводке. Кэрби радостно залилась нетерпеливым лаем, заметалась по парому. Паромщик, ловко орудуя клюкой, причалил к такому же деревянному настилу, как и на той стороне. Стало совсем уже темно. Офицер посветил
фонариком лица и спросил о чем-то паромщика на непонятном профессору лающем языке. В его чертах то и дело проскальзывало что то женственное, возможно, он и был женщиной, а, может, и... Паромщик протянул офицеру накладную.
Все в порядке,- шепнул он профессору,- теперь уже недолго, о Вас позаботятся. Главное, не волнуйтесь и не делайте резких движений - здесь это неверно может быть истолковано. Багаж? - спросил офицер, безбожно коверкая гласные,- виходить! Солдаты щелкнули затворами. Паромщик помог профессору сойти на настил. Счастливо,- помахал он рукой, прощаясь с профессором, и повернулся к офицеру,- господин командир, сколько еще ждать бумаг? - Старий каналий,- рассмеялся офицер,- сидеть здесь совсем тихо, скоро присылать от канцелярум, как толка кончит. А Кэрби пусть гуляй наша собака, замечательный псин! А ты торопится,- прикрикнул он на профессора и посмотрел в накладную,- Финнеган? Нихт, найн,- от волнения профессор заголосил по-немецки,- герр оффициер, это недоразумение, заверяю Вас. Ты говориль,- тычет офицер пальцем,- здесь накладной Финнеган, один комплект. Моя верит ты или офицяльный бумажка? Ты,- он сделал многозначительное ударение на слоге и выдержал паузу,- Финнеган. А профессор найн ам природа, профессор л-ловкий выдумка Финнеган,- и громко расхохотался, донельзя как довольный неуклюжей шуткой. Засмеялись и солдаты, паромщик и тот улыбнулся. Нехороший люди изменять свой имя,- погрозил офицер пальцем,- и не понимайт, что здес, этот берег, кончайся всякий имя, вот что надо понимайт, господин,- он снова посмотрел в накладную и прочитал по слогам, - Фин-не-ган! -Позвольте,- воспротивился Финнеган-профессор,- господин Финнеган мертв, я никак не могу быть Финнеганом, спросите кого угодно, позвоните, наконец, в город... Господин Финнеган,- жестко перебил его офицер,- первый и последний предупреждений, не перебивай официер и не давай свой совет. Другой раз буду наказать. То, что твой говориль про Финнеган - нихт значений, раз ви тут. Все это только подтверждать, а не отрицать мой слов. Повторяй, Профессор - фикций, остроумный выдумка, всегда была Финнеган и только Финнеган, мой знать наверное. Разве Вы сами не говориль паромчик - чуфствовать свой Финнеган? Не спорь, а идти туда, туда,- он ткнул дулом нагана в сторону бетонных ограждений, освещенных мощными прожекторами, за которыми чернели высокие заводские трубы и сторожевая вышка с прожектором и одним охранником в каске,- цурюк, господин Финнеган!
Он чувствует себя вконец разбитым, плетясь под дулами двух автоматов вперед, к огромным чугунным вратам. Профессор? С чего это взбрело ему в голову ломать комедию? Но и Финнеган? Тоже неясно. Паромщик предупреждал, что имена тут теряют смысл, да и офицер заметил вскользь нечто в том же роде, но так вот сразу? 0н обернулся. Паромщик все еще махал ему на прощание сосновой веткой. Кто знает, может и в самом деле за воротами откроется взлетная полоса? А, может, и нет. Все вдруг стало несущественным - да будь оно что будет. Главное - город, переправа - все уже позади. А впереди? А разве он знал когда-либо доселе, что его ждет за новым поворотом? Так к чему, спрашивается, задавать вопросы, волноваться, переживать на пустом пока месте? Чем теперешний момент отличается от того, что с ним не раз уже случалось и прежде, когда он и представления не имел о предстоящем? Разве что декорациями. Он придирчиво осмотрелся по сторонам. Забор, трубы, ворота - все выглядело внушительно и добротно. Разве этого мало? И целая вечность. Он оглянулся - солдаты поотстали, споря с паромщиком, кому из них конкретно бежать в канцелярию за накладными. Он подошел к воротам, те бесшумно распахнулись. Иди, иди,- крикнул ему офицер,- ворота открыли, чего тебе еще надо? Иди!
Профессор, Финнеган? Он смело шагает за порог. И все же, когда это он умер, если Финнеган, что и не заметил этого? Двое человек - человек ли? - в белых маскхалатах бережно подхватывают его под руки: оба в солнцезащитных очках и с красными повязками с непонятной символикой. В барак номер 4,- слышит он забытый знакомый голос фон Раджахарны, записанный, судя по сопровождающим шорохам, на пленку,- на карантин и далее уже по обычной процедуре. Впереди за фабричными строениями - ровная бетонированная полоса, уводящая за пригорок. Похоже, все-таки аэропорт.