BERCHESTCADEN

Die Postamdt 76

ПОЧТАМПТ 76

Содержание

1 . Кафе вечером. O v e r t u r e ………………………… 3

2 . Жужжание полусонных мух. Ромашка в зубах ..…… 5

3 . Обманутое ожидание …………………………….. 7

4 . Происшествие по дороге домой. Дома……………. 10

5 . Сон……………………………………………………………...15

6 . Извещение……………………………………………………. 16

7. Исход. Предъявление обвинения………………….. 18

8. Кода 1………………………………………………………… 22

9. Прорыв с провожатым. Fi n a l ………………22

1 0 . Кода 2. Из Гёте…………………………………………… 24

* иллюстрация к опусу - Виктора Хоффа (акварель, ксерокс) **** 51

3

1. Кафе вечером . Overture

Свободный столик: нацарапанный (иглой?) чьей-то рукой цветок на - кафе у бульвара - сижу, смотря голодными глазами из, что возле толпы: снуют взад-вперед и обратно вдоль (по?) трещин тротуара. Вечер, утро? - прохладно: нет пока (уже) огней, отчего вокруг погружено - отдает опрелой синевой, пахнущей сигаретным дымом, окутавшей многоголосие улицы - в безначальный полумрак. Все далеко, нереально, нереально, нереально в ощущении, извлеченном из подзабытого порядком я еще не наступившего, но находящего (невольно!) беззвучный отклик внутри, а, может, и являющегося им самим: вечер-утро-вечер. Размытые и неясные очертания домов и разогретых тел: выдавлены пустым пространством - нависли вокруг, везде, во всем. Оконные проемы местами наполнены огней иссиня черными силуэтами людей, предметов, появляющихся и исчезающих вновь в пространствах у окон обжитых квартир - вечер!

Мужчины - женщины, женщины-мужчины: потоки тел разморенных событиями, толпа: все в одиночку парами группками строем кованых сапог – тсампф тсупф тсапф тсумпф среди размалеванных в строгом стиле плакатов повсюду: на крышах, у витрин, поперек улиц - множество разноцветных плакатов в лицах и словах, не предназначенных для беззвучного чтения. За барьером покрытых ржавчиной перил, защищающих от приливов бушующего шторма толпы - сидя за мелкими медленными - с напёрсток - глоточками кофе через горло и пищевод в желудок и... За спиной слова сидящих мужчин среди прозрачной дымки своих сигарет: женщины собраны отдельно в заведении напротив - много сластей шоколада мороженного без противно въедливого запаха сладковатого с привкусом табака и пива мужского пота под вывеской “WoMen only”. Всюду проблемы, проблемы, проблемы, своя каждому, такая же, как всем: вечер – утро - вечер. Здесь: лицо мужчины с бородкой в серебряных нитях седины клинышком – прикурить - коробок спичек давно пуст. И исчезает за спиной. И вновь струящиеся реки снующих в праздности слабо знакомых, но жадных мужских до женских похотливых глаз: горят по-волчьи огоньками.

Ноги вытянуты вперед со спинкой стула за спиной в сгущающийся вечер, пристально вглядывающийся в лицо (лица) предлагая на выбор очередной незнакомый силуэт - то ли для любви, то ли для отвращения: никого, никого впустыне людей, одни мелькающие время от времени призраки - лезут роем из собственной памяти, растворяясь в кипящем русле вечернего (утреннего) времени. Кому? Гул кафе в вечер полон сегодня свежими вперемешку мужчинами у одиноко хихикающих женщин, девиц у свободных столиков полных пепла сигарет и дыма, просыпанного среди лужиц кофейного пойла, пропитанного ароматом увядших ромашек. Непривлекательный вечер, где мало народа и почти одни завсегдатаи - шуршат отголосками мелких дневных сует. Голоса вспыхивают кучей новых искр и затухают, погружаясь в наступившие сумерки внутрь стенных пор, плотно забитых остатками духоты.

Был вечер и настанет утро: немноголюдное внутри и пустующее снаружи, будничное, заполненное подобием досуга - немногословного, требующего подчас тихих немудреных развлечений, а пока - вечер и скоро конец: кафе закроют рано, с тем, чтобы вернуться пораньше, с первыми брызгами солнечного дня, иногда чуть позже, но всегда - возле цветочных клумб с пучками ромашек у самых ступенек, отделяющих улицу от внутреннего закутка, в котором нестерпимый аромат цветочного отвара особенно явно ощущается в дождь, бумнящий крупными каплями по жестяному навесу над спокойствием уюта под ним.

Время умеренно монотонными шажками вперед, размытое смутно выписанными бульварными контурами летнего вечера. Темно нет огней - только желтый свет из кафе здесь и напротив - где уже ни одной женщины - падает на небольшое пространство перед усеянное ромашками здесь и гвоздиками там рядом с вязким от тесноты асфальтом. Вечер там и вечер здесь - из одного времени, наполненного выхваченными наугад из темноты приглушенным ночным светом облепленных насекомыми ламп призраками, облекаемыми им плотью проходящих мимо прохожих вперемешку с выплескиваемые из пространства кафе обрывками фраз, погруженных воспоминаниями в емкой, проржавевшей от чрезмерного употребления посудине прошлого, порой несуществующего, но от того, не менее реального. Отрешённо глядя перед с выпученными улыбкой губами и ломотой в пояснице - с утра не в себе, но теперь тем паче - неподалеку от людей с предчувствием потаенного зова в нескольких шагах от сейчас - порой ощущаешь это кожей, полной мурашек среди застывших истуканами мыслей, сгустившихся в каменные изваяния ощущений, вяло покачивающихся в ленивой полусонной дури от заложенного простудой носа. Отрешенно перед глядя, прижатый нахлынувшей слабостью к креслу здесь и в то же самое время в далеких заброшенных песках под пылающим зноем зарытого в небо солнца над головой в километре от кажущегося миражом оазиса совершенно без сил. Отрешенный, глядя перед в ожидании ничего, которое никогда не наступит здесь, под пустым прозрачным колпаком спеленавшей тебя в мумию с растянутой улыбкой во рту, ощущаешь слабое жужжание погребенной внутри живота мухи - приятно щекочет стенки желудка изнутри: как лепестки лотоса, а кофе уже пуст наполовину.

Узнаю сразу: выпавший из сгущающегося мрака одиночка - никогда ранее не встречавшийся, вдобавок с уверенностью, что и не мог бы, и все же мгновенно узнанный и одинокий - некто грузного вида мужчина с карманами брюк, наполненных доверху чем-то острым (точильщик ножей на перекрестке у?) и с рубашкой навыпуск с неряшливой хромотой то на левую, то на правую ноги, кажущиеся при слабом освещении босыми. Толстосплющенное лицо прямо из плеч без намека на переход - смотрит в упор, не спуская глаз, рука в руке - сильно знобит. Похолодало и вновь мурашки - по спине снизу-вверх и снова вниз и… по липкому следу от пота вдоль дорожки позвоночного столба и внутрь - пробираясь целенаправленно до самой мухи: жужжит, сильно, сильней, барахтается, опрокинутая навзничь, своими крохотно-шекочущими шелковыми лапками. Сразу и с ненавистью ясно в себе все здесь, вблизи, не отводя глаз с. Толстожирный удав шепотом заговорившей вдруг памяти - если б хоть солнца чуть-чуть: спрятаться в собственную тень, которой нет при мертвенно рассеянном свете повоюдусторонних ламп. Ноги ватой: в силках барахтающихся все отчаянней лапок: парализованы. Маска северной Луны: круглая, крупная, желтая - прячет за собой Полярную звезду, превратившуюся в тени, бегущие вдаль и вглубь, тая во мне чернотой тьмы, во мне, сидящем без ног (вата, вата!) под прицелом двух горших точками чернокошачьего блеска глаз: буравят насквозь. Мыши, коты - любя в отдалении, ненавидя вблизи и ненужная боле Луна: за тучей.

Одинокий грузный стоящий смотрит в я из своего внутри - угрожающе ревет, перегнувшись по пояс за разделительный барьер между бульваром и мной: вот-вот перескочит через ржавые перила железа и… Моё знание - наверняка, но все складывается наоборот: поворачивается и шагает мягко вверх, по кошачьи без эха, в сплошную тень. Гулко. Тихо. Мостовая.

5

Пальцы ног: шевелятся слегка двигаются наконец! Оцепенение с ног снимается шаг за шагом, постепенно - возвращаются из пустоты в полумрак, кафе с навесом - время на исходе, оттого мало света: выключатель на стене повернут вполоборота влево. Голоса оттаивают и приходят в себя в медленно остывающем воздухе: один за другим, под конец - дискант мужчины с бородкой в серебре седин: ротовое отверстие изогнуто вопрошающе дугой кривой улыбки: запоминаю подряд всех, к кому обращаюсь прикурить - сейчас, тогда и даже сто лет назад. Часть незнакомой фразы, потом еще, еще, еще... Голоса сзади и напротив любуются, воркуя: «через час за створкой подъездной двери, идет? какая круглая луна светит возможно лишь для нас любимый (-ая)». Луна и нет дождя - причина та же, по которой когда то был сотворен мир, да и сейчас, пожалуй. Причина - следствие, оттого и бесконечен: причина – следствие – причина - следствие, как и: время быть. Все далеко и рядом, будто читаешь любимую книгу перед сном.

Колонна, подпирающая навес: гладкая, гладкая как ствол отлитой пушки - та, что поближе других от меня к бульвару: он вижу его. У проема с лестницей, ведущей внутрь ко мне: дикое во злобе лицо с мешочками под глазами и выпирающие карманы брюк - грубый неотесанный наряд с недоделанной маской и та же чередующаяся хромота на обе ноги, разве что еще заметней, несмотря на замер на месте в ожидании: цепной пес на охоте. Заостренный полный блуда от страха, загнанного глубоко внутрь и вызывающего непреодолимую жажду крови, взгляд, вращаясь (дико - алчно) попадает огоньком - рот скривленной улыбкой - на столик предо мной и фиксирует себя в нем. Замирает. Слышно, как скручиваются лепестки ромашек клумб под застывшим порывом ветра. Прыгающий стук сердца гонит к горлу комки рвоты на приступ, раскачивая и раздвигая стены, потолок, столы: двоятся в глазах. Что будет, то будет: знание наверняка из за звенящей в голове слабости - снова подскочила температура и перед глазами появляется вереница предметов, похожих на гробы: один, другой, третий… и на каждом - особой формы крест, характеризующий неуемное желание предмета обособиться в среди множества себе подобных. Впрочем, возможно все не так (особенно, если это и в самом деле гробы и крест лишь укатывает намеком на внутренний мир того, кто пронес его в своей голове через Великий Поток (жизнь, для непосвященных) до того, как стать, пригоршней праха, заключенного в наспех сколоченной из дубовых досок ящик, последнее подобие застенка), как знать? Каждый, призванный к жизни, рождается в мир в собственных предсмертных муках, определяющих тонику дальнейшего пути в каждом отдельном случае. Живешь ты или нет - неважно, существенно другое - тебя начинает нестановиться уже с первым глотком воздуха, ворвавшегося воплем в твою раздираемую ужасом глотку и уж совершенно неважно, означает ли ромашка в зубах твое погребение заживо или нет.

2. Жужжание полусонных мух. Ромашка в зубах

Раз... два... три... Отполированная жизнью стена в каждый день года лет: в пятна копоти и грязно-бурые размывы со следами пены по краям - как паровозный дым. Взгляд вниз сверху: скользит, не задерживаясь по мелочам и - на все восемь сторон: отовсюду мелкими струйками (проделки прелой влаги) сквозь микроскопические поры волосяного покрова кожи, отделившись от вливаюсь с осторожностью - не расплескать! - обратно в себя грамм за граммом. Память сверлит изнутри головной болью неотлучно тысячей игл и каждая - подобно жгучему пучку солнечных лучей, где песок раскаленной до краев пустыни (вспомни тюрбан Магомета после припадка, сдавливающий обручем черепную коробку под ним или Маркса на берегах Трира) жжет пятки ног. Время ущербно: топчется практически на том же самом месте - ночь наполовину в пятнах бульварных огней на столике под неприбранным нехитрым набором: полупустые чашки без блюдец и пепельница доверху в вонючих окурках местных сигарет. Все это - под падающим серпом луны: маятник, раскачиваемый в облаках ветром. Беспощадно назойливый воздух наполнен вокруг комарами ив уколах чужих зрачков из пустоты за собственным холодным как лед задом (рядом и возле), порождающей из себя голоса незнакомых людей: столпились полукругом у человека с бородой, обрамляющей тонкие створки сомкнутых высокомерной улыбкой губ. Хрупкие пространства ломаются друг о друга от резкого поворота назад в хруст полузасохшего стебля цветка (ромашка) под старым ботинком и вечер подбирает ветром всякий мелкий мусор и пыль с тротуаров. Разумеется – одиночка с толстоплоским лицом - вон тот клиент, притворившийся склонившимся в раздумьях над кроссвордом среди кучи здешних интеллектуалов за соседним столиком с огрызком цветного карандаша в зубах: белые и ровные, со щербинкой посередине в окружении седых как клыки колючих усов по краям. Опасаясь быть раскушенным, одиночка яростно жестикулирует под дружный в такт движению шум воображаемых оркестрантов, вливающихся на бульвар с трех противоположных друг другу улиц. И, как реакция - липкое с ломотой в спине чуть пониже лопаток. Раз два три - глухо пульсирующая кровь вен: играем с незнакомцем в прятки по непонятным обоим правилам игры.

Промозглая суровость пустоты успевших остыть стен в обоях под камень в упор возле у - коснешься, протянув навстречу распахнутую ладонь среди спертого мира ромашковых испарений под застывший лязг рассыпанных кемто оземь разменных монет - сплошная мелочь, одни медяки! Уборщица под помятым застиранным до дыр халатом. Говорит: "Уберите, пожалуйста, со стола свои ноги и не мешайте работать!"- после чего продолговатые лампы дневного света начинают медленно растворяться в сизом мареве табачного дыма. Остаются лишь: сигнально-зеленый свет у выхода и нависший над прилавком абажур, разрисованный пляшущими чертиками. Гнусно скупая ночь с медяками вместо звезд в покрытых слоем пыли щеках ватаги цыганок, зело обходящих столики в поиске выпрошенного подаяния после дневных хлопот от продажи мазей, пузырьков с крысиным ядом и тюбиков с кремом для бритья и рук пассажирам электричек дальнего следования к чертям на кулички до самой Тампана-Бей. Знал, знаю и ныне, в эту самую минуту: толстоплоский посланник с огрызком карандаша теперь уже за ухом или тот, с набитыми доверху карманами, подпирающий, входную колонну - такой же колющий взгляд - и неважно, один и тот же это человек или их несколько сменяющих друг друга соглядатаев. Не зря они тут торчат! Раздвоение происходящего в данном случае несущественно, как и то, происходит ли это раздвоение наяву или порождено не в меру распоясавшимся рассудком. Важно другое: одинаковые права, которыми располагают все эти типы, права, зафиксированные посредством текста в плоских картонках удостоверений.

Холодная стена действует на ощупь успокаивающе: плюю на сокровенные предчувствия и, отвернувшись, погружаюсь ухом в перезвон воскрешаемых поочередно (грамм за граммом) клеток, кусков и целых органов; громче, громче… Пирамидально сходящиеся грани кафе пеленают - (загадочная молчаливая мумия) происходящее под навесом: возможно, оттого, что в помещении не осталось ни одной

женщины, не считая уборщиц они всегда уходят первыми (кроме персонала, разумеется). Каждый посланник, как я догадываюсь, всего лишь слепой исполнитель -

7

механизм чьей-то высокопоставленной над ним воли авторитет которой для него непререкаем. Поэтому глупо отвлекать на них свое внимание – обычно это лишь ускоряет нежелательный ход событий. Пускай его: насмотрится вдосталь и прочь - как вчера, позавчера, неделю, месяц, а, может, и целую жизнь назад - кто поручится, не приставлен ли он к тебе еще с пеленок? Не подавай виду, что знаешь, и гони его из себя отовсюду - в положенный день и час выбор между жизнью и честью поставят перед тобой другие, рангом повыше (если, конечно, за тобой вообще оставят право выбора, такого внимания с их стороны удостаивается далеко не каждый). По слухам, именно эти исполнители доставляют на дом повестки вызова, отчего все они, как правило, служат почтальонами. И если тогда ты не будешь готов, то в следующий раз над тобой будет, скорее всего, произведено насилие, но уже следующим рангом служителей. А сейчас не мешай - человек на службе у.

Nachtharfe

Вновь: мысли вверх - вниз, взад - вперед, направо - налево. Разбиваются ежесекундно о волны температурных изменений тела на сотни крошечных кошмаров, скрежетов и теней посюсторонних солнц: под стук колес и визг тормозов с улицы они заполняют, теснятся на огороженной навесом и стенами в обоях территории, постепенно отвердевая в тела посетителей, предметов и прислуги под вхлест о мостовую дождя каплями о камни заглушающего шаги за спиной.

Дождь все не прекратился, а в кафе уже опущены шторки и никого - только толстая в три обхвата барменша в парике за стойкой: в отутюженной до глади блузкой и с грязной тряпкой в руках: подтирает с прилавка сажу копоть и пыль рабочего дня без излишнего шума кидая в мою сторону взгляды в укор. Безмолвник, окруженный беззвучным зовом тишины: беззаконие, караемое молвой живущих по самым суровым меркам как за умыкание невест. Хряк.

Падающие взмывающие стрелки дождевых струй врываются и исчезают мгновением позже сквозь освещенное у фонарей пространство на высоте полутора человеческих роста от тротуара. Было-было, было до боли... Потоки дождевой воды воронкой сливаются - вытекают из? - в водосточные люки и только: глухо, тоскливо за квартал от бульвара ромашковых клумб сирена скорой помощи. Три…два…раз…

3. Обманутое ожидание

For а moment: развороты, ракурсы лиц и - глаза тонут один в другом - мои, его. И все это без лишних движений. Страхи не к месту - сплошной незнакомец улицы: смотрит открыто без деланного безразличия, но и без вызова. Скорее в глубине зрачков угольки сиюминутного интереса. Возможно, профессионал (сравнить для полной уверенности мне не с кем), но вероятней гораздо: сплошной незнакомец средних лет с толстоплоским по ошибке лицом - ведь не все же плосколицые становятся посыльными, утверждать такое никому не дано прав, средних лет в помятом пиджаке в винных пятнах /разводах/ и ромашкой в петлице. Странное лицо без отпечатка иерархической принадлежности с вниманием в меру. Последнее важно: соглядатай, сколь бы натаскан он не был, всегда и непременно в чем-то передергивает - театральный эффект правдоподобия не поддается контролю сознания исполнителя. Поэтому огрехи безупречного поведения незнакомца окончательно настраивают меня на беспечный лад. Случайны - каким покоем веет от этого слова! - как и те, воркующие с сигаретами в зубах возле мужчины с бородкой, обрамляющей вечно серьезный рот. Возможно, толстоплосколицый знаком некоторым и ему понадобилось прикурить

сигарету, а, может, просто позарился на сырые каштаны из вазочки перед мужчиной с бородкой: в нашем городе не принято жарить каштаны самому.

Then: напугавший меня рев изза барьера. Сейчас, по истечении времени, в спокойной обстановке, его нечленораздельные, как мне тогда показалось, звуки не торопясь всплывают на поверхность памяти и выстраиваются в строгом порядке заурядного приветствия: Hello, Сhаеk! Видимо, лишь болезненное воображение, подогретое очередным скачком температуры - меня лихорадит с утра третий день кряду - усиленное к тому же духотой вечера летом преобразило безобидную в общем-то фразу, произнесенную к тому же фальшивящим басом в неопределенно-расплывающуюся, угрожающую гиперболу, подтверждаемую видом растопыренного кармана: что там такое, если не холодное оружие, а то и пистолет? Сейчас, когда последствия этого психологического криза - со мной приключился легкий обморок прямо сидя за столиком здесь, счастье просто, обошлось без падения - секунда какая- то и все разъяснилось (о, искаженный мир бородки, обрамляющей улыбчивый рот!) мной овладевает апатичная беззаботность с чуть заметным румянцем на скулах от досады и неловкости за продемонстрированную - слабость. Тем временем мир меняется неуловимым щелчком в голове, возвращаясь из хаоса призраков среди облаков надежд в четко прочерченный порядок (призрак хаоса) привнося в атмосферу кафе еле уловимый аромат луговых трав возможно от клумб, разбитых перед помещением. Томящееся ликование прорывается наружу криком, облаченным в еле слышимый стон: жив, жив! - и лампы вновь, будто солнце над головой: выползают из табачного дыма, будя забытую до поры муху чуть пониже живота. Я как бы вижу себя со стороны и мне вдруг становится очевидной ненормальность всего происходящего нездорового, выходящего вон. Но лишь со стороны: нервы расшатались ни к черту терзая изнутри приступами тошноты. Судорожный мах руки: дождаться на остановке, передохнуть в объятиях мягкого троллейбуса и - обратно домой в глубокую ванну, а затем и - постель с книгой в руках с неясными голосами на грани сна: будто неожиданные мысли вслух, а пока - Луна в маске тумана словно в отражениях заброшенного сельского пруда или в раскрытом на ночь проеме форточки.

Улица заколыхалась в движениях: огни фонарей на столбах под шелест: пестрые на ветру лоскуты вечернеразноцветных туалетов (Lady’s and Chico’s) - ласкаясь и держа в цепких пучках света сутки, ускользающие прочь, как и тогда - в ночь под рождество во вспыхнувший неожиданно елочных огнях в углу гостиной миг вечности, превративший нерешительность перед первым разом (из-за ощущения неопределенности) в обуявший нас (обоих) восторг: Я-0на, 0н-Я!

Наспех расправленная в шорохах огней: ночь, в которой фланирующая вдоль - поперек бульвара толпа из армии крадущихся во тьме призраков преображается - волшебство огней - во множество рассыпавшихся во все стороны образов мелких и разрозненных, но извечно-схожих сюжетов. Пробужденная толпа разрастается глухим рокотом: хлынула, заглушает вконец еле слышимый шепот свернувшихся во мне клубочком змеек, влюблённо сцепив мертвой хваткой друг друга за руки - в стремлении понадежней укрыться - безумная затея! - за маской чужого лица от насмешливо-нескромных людских глаз.

Кафе через минуту: огни в прошлом и в нескольких шагах от меня через ржавый барьер. Ступеньки в трещинах, медленно подтачиваясь с краев тенью навеса вниз, вниз, вниз... одна, другая, сколько их всего за спиной? И вниз, вниз, вниз... Приятно щиплет в висках, стоило лишь представить на минутку "вчера", уютное и надежное,

вместо неизвестного "завтра", наполненного втоптанными в помятую траву отпечатками тел в лужах вязкой красноватой жижи под соответствующим небом: черное с красной луной над. Сейчас за два шага до полуночи, можно с полным на то правом гнать прочь от себя навязчивые мысли о том, что нечто подобное с жуткой неотвратимостью могло бы составить действительность прожитых минут, уйди плосколицый не в ту сторону, где за соседними столиками в тени полупогашенных ламп восковые лица "оркестрантов", словно мумии, ворковали о ценах на бензин вперемешку с размышлениями о бездарности местных знаменитостей ночного кабаре. И тогда - мог бы ведь он вполне оказаться даже не посыльным, а провожатым - резкий выпад и удар ножом. И вопросы, вопросы, снова вопросы. Хлынула бы, к примеру, из меня кровь? Какой бы она оказалась: красная, синяя, бесцветная как вода? Пустое дотла сердце: застывает в молчании по дороге к гробу без крышки в дешевой обертке с позолоченной медной надписью и кучер за рулем - гонит как на пожар вонючий катафалк, пропитанный до колес запахом дезинфицирующей жидкости. Затем гроб медленно, чтобы не поцарапать ненароком края, опускается в намокшую от дождя яму. Собравшиеся - двое-трое близких и с десяток должностных лиц стынут, нахохлившись, в стороне от: любя в отдалении с лицами скорби. Потом: комья отяжелевшей земли наполовину с песком вслед: стук, стук, еще и еще, приглушенно, как цокот обмотанных тряпками копыт по мостовой, выложенной завезенной с побережья галькой. Твой робкий стук о деревянную крышку в темноте поглощается присыпанной сверху землей и все довольные расходятся по домам, не скрывая отсутствия положенных некогда слез: нынче ими не разбрасываются. Ты остаешься один, со своим непреклонным жребием: период дождевых червей - переварят с без остатка: надпись, обивку, доски, останки - вплоть до костей. А по ночам - свежий призрак в тишине среди могил и травы (выросла по пояс) рыщет, заглядывая в пустые глазницы бесшумных старожилов и, ненавидя всех скорбящих в стороне вблизи от надгробных камней. Печально-безмолвный молодой василиск с обозначенным порядковым номером на кладбище у озера ночью, среди ему подобных молчальников в белых саванах - полуночный час в тени подлунного мира безлунной ночью: оковы прежних уже грехов.

В пустом кафе: чужим взглядом изза угла смотрящее вслед меня - настигает у самого выхода из. Он (что я) поворачивается впопыхах: он (что он) - знакомое толстоплоское лицо с, как я только замечаю - густой бородавкой над губой вместо усов: неторопливо поднимается с кошачьей ненавистью желтых немигающих глаз навстречу из-под столика за семь шагов от разрисованной огромными розами стены. Терзаюсь догадкой: опутывают крепче крепче крепче паутиной - бедная мошка с барахтающимися как бархат лапками. Как в гробу рядомсомной. Знакомый пассаж - в каком моем сне это было? В воде теплой и ласковой. Когда, при каких условиях? Миг вечности судорожно лепит сине-мертвецким, падающим сбоку светом с витрины запертого на замки (большой массивный и под ним для большей надежности - такой же, на порядок меньше) прилавка - абажур уже убран согласно требованиям здесь же

вывешенной противопожарной инструкции - искаженную гримасу обезображенного мелкими подрагивающими капельками пота приевшееся уже лицо с бородавкой. Стой! - кричит оно,- было тебе сказано: стой! И - унесло.

Секунды замирают на часах, да-да! Крупные - уходят вперед, блеснув острым и холодным - кисти рук сжимают воздух, похожий на вату: отчетливо, внятно. Два его прыжка по направлению ко мне и выходу и голос: тихий, задумчивый, ласковый что ли. Словно кто-то невидимый выкрикнул его (мое-то?) имя и потому со мной снова неладно: крупинки пота в уголках губ наполняются свежим ядом и нигде не найти полотенца, сухого, разумеется. В нескольких сантиметрах от моих глаз: оплывшее лицо с признаками одутловатости и по-свински посаженные мелкие бусинки глаз в

10

хищных искорках. Сердце прячется в слухе, ведя отсчет времён - вхолостую! - медленно, размерено громко до тех пор, пока не обрывается грязным шепотом в мигом опустевшей тишине. И внезапно исчезает разом: пора!

Над головой: склонясь, хлопочет в краешках глаз. Одна, другая - чуть поодаль - c усердием убивая время верча ключем в скважине. Рука у первой: толстая толстая толстая но ласковая мягкая, не в пример другой, копошащейся с замком. Работа у них от зари, в сером, заляпанном пятнами за день фартучке с выпирающими ляжками. И- с нежностью стареющих глаз: теплая по-матерински заботливая рука - опереться. Встаю. Отряхивает сзади. Она и та, другая с ключами и никого более возле. Звуки в тишине сливаются со звуками тишины: шорохом, шелестом, криком - кружат кружевами срываются прочь, стоит лишь прикрыть веки глаз, "Уже закрываемся,- грубо говорит старуха в фартуке,- никого уже тут не осталось, да и не было. Непонятно, с чего Вы вдруг грохнулись (она выразилась покрепче, но и простодушней) об пол, уже уходя. Надо идти. Пора». Обе с подозрительным равнодушием смотрят вслед с мокрой выжатой тряпкой в руках толстушки.

4. Происшествие по дороге домой. Дома

Сказала что-то вслед бормоча в нос и - заученное покачивание головой - как бы сокрушаясь. Мотает неровными шагом в сторону улицы вниз, потом быстрее и ровно, еще быстрее: пошел! Зубы дрезиной во рту дребезжат в дробь трамвая, мелко: дзззззд… Переулок тонет в темноте - некому обратить внимание на и - спокойно вполне одному: тихо, крайне тихо в свет фонарей, не рождающих тени - затихают в густой кроне по краям тротуара в деревьях: прячут узенькую в два три десятка шагов улочку невысоких одноэтажных домиков за оградой с ржавочерепичными крышами под луной навыкат от вульгарности нескромной толпы, внутри и вне автомашин и без. Мостовая в запустенье под серебристопокраям облаками в преддверии часа крыс запахами мокрых от прошедшего дождя листьев: выползают из замкнутых на засовы калиток и дверец.

Душная свежесть джунглей где рожден некто (Сеазарис), растративший половину детства на мартышек и пантер, наскучив которым, сбежал однажды в опаленные насквозь солнцем пески и ускользнул, уйдя от ласки слов железноглазого Редди в неизвестное, нарядившись в вериги отшельника. Когда же и там на перекрестке бархан его попытались наречь Назаретянином, ему удалось остаться собой и, будучи Сеазарисом, не поддаться соблазнам, продолжая молчать под изнуряюще назойливым зноем и гладить шерстку двугорбого друга, обращенного в груду выбеленных солнцем костей укусом паука-пустынника, подобно Заратустре за тысячу лет до происходящего. Очень нехитрая история, выдуманная кем-то (мной?) без двойного смысла, к тому же на улице, распахнутой с обоих концов настежь в пустую дотла полночь. Вполне приличная история никем и никогда до меня непридуманная ввиду непритязательности сюжета, незаслуживающего и дюжины слов.

Sehr Gut: узкий занесенный над головами серп, бледный с чернеющей возле тучей в сверчении сверчка среди волн плесени, распространяемых непроницаемой мглой в ущелье из стен домов с потушенными огнями окон и автомобильных фар в

уютных домиках под навесами: вглядываются низгой вдоль всего пути нежно настойчиво. По внутренней стороне тротуара попадаю под защитный купол аккуратно

подстриженных дерев, пахнущих цветами сирени (теперь). Луна основательно запуталась в паутинке облаков, зависнув мигалкой в светящейся мгле понатыканных через каждые шестнадцать шагов газовых фонарей - точно в морозную ночь - добираясь до пяток приятной усталой сыростью пропитанных насквозь влагой улиц матерчатых туфель. Поздний ранней осенью и теплый - будто в глазах нежность, выписываемая прописной вязью черно смоляно пустым ветром - вечер. Протри очки тряпицей. Мгла кренится вдруг набок в визг тормозов, выплевываемых из себя длинным автомобилем (ночью все автомобили черны) на недозволенной скорости с испорченными тормозами и фарами, померещившимся мне обезлюженным от пассажиров и водителя. Отчаянно прыжок в сторону и движение обратно под воздействием неизвестной мне силы: подхлестывает изнутри и швыряет в воздух, словно игрушку не церемонясь, но и без лишней паники, рассчитав с точностью до конца всю траекторию движения врасплох.

Автомобиль - длинный и узкий с обтекаемым корпусом - скользит мимо неестественно тихо, едва не задевая за концы туфель и удаляется в становясь всё меньше. Мигает вслед аляповатыми пятнами зелени отражений выпутавшейся: из вороха туч луны. Появившийся некстати неожиданный взгляд пассажира, повернутого на 180 градусов на заднем сидении полон немых угроз, таящихся в раскосом под китайца разрезе глаз, обусловленном искаженной формой приплюснутого падающим на него задним стеклом сверху лица, обезображенного матовой бледностью по негритянски толстых беззвучно шевелящихся губ, вымазанных пеной неприкрытой озлобленности и загнанного вглубь солнечного сплетения страха. И все же несмотря на все это, толстоплоское лицо незнакомца не перестает быть до колик в животе от нервного смеха знакомым: профессиональное лицо, полное сосредоточенного на мне внимания. Пора идти дальше: чересчур поздно в здесь. Искаженный овал лица еще на какое-то мгновение зависает в снопе лунного света, расползаясь и растворяется в прочь удаляющейся хихикающей ярости. Then, словно засмеялся кто-то. Я это, один у пустой улицы сам в истерическом хохоте - сотня серебряных колокольчиков.

Мигалка патрульной машины медленно плывет в обратном направлении, выхватывая из темноты и снова топя в ней высунутую из окна усатую голову с широко разинутом в затянувшемся зевке ртом и в каске с сержантской кокардой. Замираю в тени ничего не предпринимая в было тихо вокруг - дальше в грехи. Несколько минут величиной с кокосовый орех с затаенным дыханием и желтый автомобиль преображается в ничто за ближайшим от меня поворотом и - снова молчание шуршащего сонного ветра, монотонно нашептывающего на ухо беззвучное тремоло: бы-ло-ли, не бы-ло-...под аккомпанемент шорохов, снующих вдоль обочины мышей-невидимок. Отчаянный всплеск двух перепуганных насмерть ночных див - шарахаются от меня на противоположную сторону переулка и, сняв туфельки с ног, чтобы не разбудить ненароком стуком каблучков дремлющих под навесом дворников - большинство их состоят при комиссии городских нравов в завербованных соглядатаях, о чем в городе давно известно чуть ли не последнему простофиле - скрываются, косясь на мой не ахти вид в зияющем проеме ближайшей незанятой подворотни.

Куда? Присаживаюсь на камень под навесом, не занятом дворниками и начинаю от нечего делать глупо хихикать, глазя на зубоскалящую в ответ понапрасну луну. Ночь: темная и бесшумная, лишенная признаков и свойств, равно и надежд - рядом и во мне: совсем один и пуст как забытый кем-то на обочине колеи глиняный горшок без ручки в обрывающемся со всех концов пространстве. Один, один и один в ночи: укрой меня поплотней уютом своих тяжелых ниспадающих до земли локонов среди невидимых со стороны ужасов сновидений, страшных и нежных в неотдающем себе отчет сладострастии.

Рябая луна заходит в сторону, сверчки в тишине кошачьим мяуканьем в ушах и вдруг - пора! Ночные кошки: серые, черные с огоньками в жутких глазах - светятся и сквозь покровы сна. Не шуми, прошу: тихо - одному здесь под скрип тормозов в свете фар.

В транспорте: неуютно и боязливо доверится так вот сразу онезнакомившимся повсюду снующим предметам внутри в. Любой из них перевертыш себя самого в эту ночь пьяной Луны в оскале собственных пятен: улыбка лунного зайца. Капли ползут по лицу, капли прошедшего дождя и пота, срываются в лужицу на полу и зовут, манят, зовут отсюда вслед за собой в мир водяных отражений: хрупкий вечноизменчивый мир водяных и призрачных видений.

Он выстрелит - так положено у них по присяге - однажды в любое время однажды стоит лишь набраться терпения. Не вижу причин, по которым ему не заняться этим сейчас, между вчера и завтра: появиться в проеме распахнутого настежь окна где-то не доезжая до очередной остановки и выстрелить в упор-какое начальство не оценит расторопность напополам с рвением? Нет сомнений - это могло бы означать для него толчок для продвижения по служебной лестнице (а, может, со временем и дослужиться до почтальона!) и уж в любом случае не послужило бы поводом для порицания - вряд ли моя смерть, случись что, вызовет широкий общественный резонанс - скорее всего не вызовет и простого слушка. Я бы на его месте, пожалуй, рискнул - а вдруг? Впрочем, возможно, он просто сбился со следа и теперь рыщет по уснувшему вдрызг городу, трача в поисках меня служебный бензин. А, возможно, он попросту трус и боится промахнуться. Или законник и ждет официального приказа, который все никак не заверят в одной из канцелярий, имеющих прямое или косвенное отношение к моему делу. К тому же и сам троллейбус в поздний час предпочитает в предвкушении отдыха водителя не останавливаться вхолостую на остановках, где некому выходить. Как бы то ни было, но жаловаться на отсрочку мне никак уж не след, в лучшем случае это несолидно, как и мое подспудное чувство благодарности - вот оно уж и вовсе не к месту. Моя остановка уже скоро и мне следует серьезно призадуматься над дальнейшими действиями. Целесообразно ли покинуть транспорт, не доезжая до нее за одну? Скорее всего - да! Ведь если они действительно утеряли мой след, то вполне могут и не возобновить слежки, поскольку мой адрес им по всей вероятности

неизвестен. В противном случае я наверняка бы знал о том, хотя бы по непроницаемо кислым лицам соседей, не говоря уж о прочих признаках: поведении, взглядах, репликах, что не могло бы не перетерпеть изменений, пусть и малозаметных.

Итак, начать все заново они скорей всего не решаться - в этом я более чем убежден: куда проще для них подобрать нового подследственного с площади или улицы. Шурин, состоявший в свое время на службе в одной: из инстанций, визирующих, приказы о приговорах, проболтался по пьяному делу однажды о том, что, приказы, подписываемые им, носят, как правило, полуанонимный характер в том смысле, что имя подследственного вписывается им от руки в заранее заверенный всеми заинтересованными сторонами (включая и адвоката подследственного) протокол уже после приведения приговора в исполнение агентом, несущим ответственность за исполнение конечной акции (так дешевле обходятся услуги адвоката). Как правило, таковых предусматривается двое или трое штатных единиц в

зависимости от категории дела. "Обычно,- разоткровенничался шурин,- подследственного пасут, начиная с транспортных остановок, которыми тот пользуется чаще всего возле дома или по месту работы – для этого достаточно примелькаться им на глаза. Да ты и сам наверняка обратил внимание на то, что остановки общественного транспорта у нас никогда не пустуют: всегда и в любое время, в любую непогоду на них ошивается как минимум двое ничем не примечательных горожан - это наши люди, промеж себя мы окрестили их рыболовами, удивительно метко, не правда ли? Шурин удовлетворенно загоготал, ловя мой взгляд, но мне удалось неявно отвести глаза в сторону. "Закон разрешает также слежку, как, впрочем, и прочие акции в общественных местах - продолжал он, - но никоим образом не по месту жительства или работы (кроме остановок, разумеется). Это запрещено, поскольку предполагается, что агенты - рыболовы не смогут, при случае удержаться от массовых нарушений ряда пунктов конституции, что может подорвать наш международный престиж. Короче, можно всё, но только чтобы было незаметно. О местах жительства подследственных бывает известно исключительно почтальонам - нет нужды пояснять тебе, что и это наши люди. Недопустимо, согласись, не держать под контролем каналы, по которым может переноситься неофициальная информация, пускай и личного характера: ведь кто их там разберет, чего они, люди, там пишут? Но они, почтальоны, еще с прадедовских времен держатся, особняком от прочих государственных служителей - так уж случилось, что у них самопроизвольно сложилось нечто наподобие тайного ордена. Возможно, потому они весьма строго блюдут профессиональную этику и, особенно, тайну адреса - тут уже ничего не поделаешь, закон на их стороне, а без них тоже не обойтись - должен же кто-то доставлять повестки по адресатам! Мы пересылаем им фотографию подследственного, а дальше они разбираются сами, не впутывая в это дела другие службы. И - следует воздать им должное: их работа не вызывает у начальства никаких нареканий, к тому же они обладают обширной фототекой, хранящейся в строгом секрете от остального мира. К счастью, многие из них стремятся к карьере и не задерживаются надолго в почтальонах - это могло бы существенно деформировать сам институт власти и даже вызвать смещение ее центра тяжести. С другой стороны, каждый из нас в свое время прошел через школу почтальонства, она стала, чуть ли не обязательным фактором, обуславливающим принадлежность когорте власти. По существу, наше государство ничто иное, как разросшийся до неимоверных размеров почтампт, в котором можно выделить три прослойки: почтальоны, ученики и клиенты. Последние, заметь, не обладают никакими реальными правами, но и не несут никакой ответственности и существуют лишь постольку, чтобы почтампт был, в состоянии эффективно функционировать".

Насколько вправе я доверять шурину? Во-первых, он был в изрядной мере, как говорится - навеселе, а кто не знает, что может взбрести на ум пьяному? И, во-вторых: если все это правда, то, значит, шурин и сам состоит (или состоял по крайней мере в свое время) в почтальонах. А тогда не логично ли предположить, что, откровенничая со мной, он попросту выполнял чье-то задание протолкнуть населению очередную порцию дезинформации, особенно теперь, незадолго до выборов участковых почтальонов? Во всем этом непросто разобраться и, тем не менее, мои действия на сейчас по сути дела предопределены: или я: выхожу остановкой раньше (позже) и отвожу тем самым раз и навсегда любые угрозы со стороны заведенного на меня анонимно дела (от нового дела в дальнейшем, разумеется, нет никаких гарантий), или же опять-таки выхожу там же (за - или через), но действую в этом случае по предусмотренному властями сценарию, в котором дезинформации шурина отведена далеко не последняя роль.

Зазевавшись, я пропускаю нужную мне остановку и мне приходится соскакивать на ходу, поскольку живу я на конечной, а потому лишен возможности, как другие, сойти еще и через. К счастью, время позднее и из за духоты дверцы троллейбуса распахнуты настежь: не забыть, кстати, составить утром жалобу на водителя в транспортное управление по поводу допущенного им нарушения правил перевозки людского контингента в общественном транспорте. Не надеясь на; память, прошу у соседа чернильный карандаш, слюнявлю его и ставлю маленький крестик на фаланге указательного пальца. "Вы куда? - кричит он мне вдогонку,- верните мой карандаш!" "После, некогда,- огрызаюсь в ответ и, не оборачиваясь, спрыгиваю вниз в чернеющий за поворотом кустарник.

Дальше проще - пешком. Не обращать только внимания на и никто тебя не заденет. Скользящие по небосводу тени вконец угомонились, растворились, силились с кромешной вокруг - глаза выколи - темнотой. Только бы добраться домой – стены квартиры спасают и от людей, и от призраков, кроме домашних, но те – свои, едва ли тронут: мирные и пообвыкнувшие за долгие годы, друзья почти, разве что приходят только не балуя часто и не спросясь. Спускаюсь по косогору с хромотой из-за боли в ушибленном при падении колене. Вглядываюсь в освещенную тусклым светом остановку - никого, даже дежурных сторожей. Хотя вон - автомобиль на противоположном скате: подозрительно пуст и это при освещенном салоне! Прячутся голубчики где-нибудь в кустах за ним шагах в десяти от мостовой. Что ж, недурно устроились, а заодно подстраховались от угона.

В Подъезде. Долго шарю рукой в ящике для писем - пусто, никаких повесток. Значит, до почтальонов дело, по-видимому, пока не дошло. Шансы снова ползут вверх как тараканы и, если б не усталость, я побродил бы, пожалуй, по ночному городу, упиваясь как в детстве звездным небом. Ничего, оставим радость на завтра - куда оно денется? - а пока - вверх, вверх, вверх по лестнице, закрыть, запереть дома все окна, двери и щели на замки, крючки, задвижки, заткнуть тряпкой и головой под одеяло - укрыться в сон в бегах. Потом, утром - оно всегда предпочтительней вечера своим открытым дневным светом вместо обманчиво-дрожащего лунного - все спокойно, спокойно ив порядке вещей. Крик еще, третий! Распятый в ночь на кресте с туземцами у костра в варварской пляске, на собачьих упряжках: поздно уже или есть еще чуточка пресного песочного времени - какая разница? Все время в томительном ожидании: крест вбит посредине и в лохмотьях, свисающих вниз, обломки прошлого на белом белом белом снегу. Глубокий след от в гогочут и лают фарисеи в кожаных фартуках из своих сапожных будок с молоточками и мелкими гвоздиками в зубах. Конец...

Тройной щелчок ключа за собой дверь благополучно в когда дрожь по всему телу: чей платок развевается на ветру у окна настежь? Полоснуло мыслью, здесь, в темноте четырех стен сидит, дожидаясь, внутри один, затаясь в мягком, мягком, мягком… Мое кресло копошится шевельнулось стынет под скрип половиц. Минута, другая... Какая опустевшая разом вечность! - только острые шипы камней на самой глубине дна. Выключатель, поворот, желтая комната с хрипящим репродуктором в углу и хлам, горы хлама на полу повсюду. Шумит. Подушку! Кто-то рылся в моей комнате в мое отсутствие: в спешке буквально перед самым моим приходом - окно настежь: утром уходя закрыл за собой гася еле следом свет. Окно репродуктор заглох закрылось. Глухие звуки в ушах - каждый острым концом прямиком в сердце. Пустой

пот с ознобом - щиплет глаза, будя слезы. Все закрыто, задернуто, защелкнуто, придвинуто. Шкаф! Роюсь в белье - никого, один среди диких вещей внутри запертых стен. Вещи постепенно угомонились - сами собой. Надолго ли? Ничего и в помине - засну при свете ночника - слишком долго терпел, все выжидая и теперь выдохся основательно: до слабого приступа тошноты. Лежа спокойней при свете: один за другим: предметы и я. Мягкая постель укачивает изнуренное прожитым вечером тело вглубь сна - уже мягче голоса в ушах: невнятно шорохами, колокольчиками, нежно. Последняя вещь.

15

5. Сон

Я бреду пустынной улицей полной ржавой красноватой грязи местами достигая повыше колен. Затянутое белесой матовой пеленой небо мертво колет капельками невидимого дождя. Капли жадно встречаемые наготой тянущейся вверх охватывающей голову и тощее тело: разбиваются вдрызг мелкими осколками тараня асфальт жадно впитываются однородной ржавчиной улицы. Полная нагота и полное спокойствие внутри - город бездыхан и глух: утыкан домами зиявших наружу черных глазниц пустоты окон настежь и - ни души насколько хватает взора. Пусто бреду один и грязь

затыкающая пробкой бесконечный горизонт перед.

Впереди: припадая маячит Нечто наподобие низкорослого индийского божка (дерево?). Ближе: грузный вполне мужчина неопределенный возраст. Заглаза знакомый незнакомец - кто откуда? Массивная бритая голова: вылитый бритоголовый блондин (бронза глина?) выдается впереди плоским яйцом овала лица: забыл начисто если и знал. Страх неопределенного гонит - меня! - обратно отдаваясь внутри - меня! – нестерпимым зудом запоздалого стыда собственной наготы. Стыд непереборим - принуждает свернуть вбок выпирающий наружу подобно грыже распластанной наперевес улицы - грязь грязь грязь затыкающая рваную черту вдали. Звенящий вовсю мозг позвоночника захлестывают волны удивления подмеченным: ржавокрасноватые пятна фасадов домов прорастающих сквозь ржавую пелену коренастой фигурой Ничто хранящего молчанье мужчины знакомый неизвестно как почему. Толстоплоское лоснящееся лицо выползает багровым лунным диском, загораживающий проем образованный рядами покинутых всеми руин. Пара шагов и следует резкий короткий удар - непостижимым образом оказываюсь там же откуда настойчиво стараюсь улизнуть: хлипкая кровянистая жижа хлюп хлюп шагами анонимного знакомца не спеша ближе ближе ближе... Вкопано местом сося палец кругом назад и понимаю:

впереди непоправимое нельзя нарушать внушенный странными обстоятельствами запрет. Слизистая жижа цепко обволакивает ноги склеивая почти намертво землей - не стоит даже и пытаться. Собираю силы комком и резкий выпад вперед: падаю не удержавшись ниц. Мрак.

Пустынная бредет улица: навстречу - метя пару затертых синяками босыхног нет штиблет брызгами повыше колен далее живот отдаленно напоминающих следы высохшей крови. Обнаженность несущественна: здесь - опустевшая территория возле Центрального Почтампта укрытая сверху штопанной небесной простыней: высокое глупое серо-серебристо-серьёзное.

Капли падающие наземь промеж зияющих рыжими отсветами сквозь проемы черных

пустот покинутые всеми богами руин стекают вдоль тела узкими прерывистыми

струйками намывающими сырость оборачивается внутри (тела?) страхом вперемешку и - волны озноба озноба плюющих отовсюду воспоминаний. Знакомый вдали силуэт ближе ближе еще ближе - раскачивается ветром вправо-влево непрестанно меняя резко очерченный абрис - еще еще еще. Движется не торопясь озирая крыши развалин полных битой черепицы. Приближаясь замыкает позади себя покинутое пространство сворачивая его пупырчатым блином. Повсюду рядом резкий неприятный запах: осмотрись повнимательней вокруг! Безотчетный страх складывается перекрестком

сходящихся улиц сворачиваемые приближающимися незнакомцами (-цем) - не то! Вот оно - валяется облезлыми останками дохлого пса высунувших наружу длинный гниющий язык облепили неподвижно замершие мухи. Остекленевшие зрачки животного вглядываются пристальным взглядом окаймленные желтоватым ореолом –

16

словно вычищенная зубной пастой сверкающая бляха почтальонской сумки - постепенно мутнеют и исчезают. Мрак.

Тело наполняется исходящим откуда(?) изнутри нестерпимым зудом, разжимающим насильно пылающие веки обнажив хрупкий зрачок. Обмазанное густой пахнущей слизью оно (тело) опрокинуто плашмя перекрестком неразличимых промеж себя улиц

подбирающихся краями вслед коренастым точно оловянные солдатики телам двойников волокущих: левые ноги обуты сандалетой точно римские центурионы - замыкающимися позади них непроницаемым экраном образуют растущий кверху конус напоминает контурами Центральный Почтампт развалинами торчит неподвижно поодаль внутри самого конуса. Все напоминает мне старинный балаган кривых зеркал где самому определена роль центральной фигуры архаичного обряда жертвоприношения окруженной отовсюду собственными конгуэрентными меж собой - Бог мой насколько конгуэрентными! - отражениями: почтовые сумки наперевес через правое плечо полные конгуэрентных телеграмм писем газет повесток - один другой третий… шестеро! Шестеро незнакомцев надвигающихся двумя стремящимися сомкнуться полуокружностями и каждый прочно защищен спереди пуленепробиваемым фартуком густо измазанным сапожным кремом: развеваются веером синхронно взмахами кистей рук, вцепившихся - что это? - просто пачки старых

пожелтевших газет собираемых... Уфф! Пространство отмеренно ими наполняется следом толстой кирпичной кладкой не уступающей прочностью Великой Китайской Стене. Сверху кладка почти касается низко нависших нахлобученных туч загибаясь концом внутрь: вот-вот задернет последний комок вязкого безжизненного неба. Взгляды двойников (конгуэрентов) начинают (подобно кокардам собственных фуражек) излучать отрешенное благоговение уподобляясь жрецам исполнителям нудного ежедневного ритуала.

Кусочек оставшегося нетронутым неба прогибается внутрь заставляет вздрогнуть плосколицых врасплох. Двое бережно складывают горкой сумки и фартуки и надев рукавицы бесцеремонно - но не причиняя боли - обхватывают сзади руки: все это улыбаясь и бормоча непонятные ругательства – нет как это мне сразу не пришло догадкой - пункты секретной инструкции. Затем двое других следуя их примеру сжимают цепким обхватом ноги. Вчетвером им удается растянуть мое тело вдоль жирной меловой линии высвечивающей пунктиром сквозь тонкий слой грязи. Еще один - его яне вижу - придерживает сзади затылок затыкая растопыренной пятерней правой руки пахнущей штемпельной краской и сургучом рот. Шестой (последний) придвигается вплотную и неторопливыми движениями подрагивающих пальцев расшнуровав прежде края сумки достает оттуда белый резиновый предмет

напоминающий контурами детский шарик. Надувшись предмет принимает форму острозаточенного медицинского ланцета. Держащий шарик обводит глазами собравшихся - нет ли каких упущений? Все хмыкают. Широко улыбнувшись непонятно кому шестой резким махом глубоко втыкает ланцет и поворачивает его пару раз вокруг оси. Потом все замирает: сердце я двойники.

Дождь неожиданно прекращается и шестерка пожав друг другу руки расходится разворачивая улицы - каждый свою - обратно оставив позади себя бездыханный труп

оскверняющий перекресток. Это я.

6. Извещение

Наваждение: проснуться утром в окнах дождем каплями о подоконник c гнилым запахом ромашки во рту - медленно тягуче подтягиваясь, словно в... Кровать, как саркофаг, обита местами облезлой подтачиваемой молью верблюжьей шерстью: выжидает, обхватив цепкими объятиями - конура затаившегося пса. Одинокий: в одинокой - как же иначе? -квартире под пустующим над потолком: грызу глазами дыру в стене - наружу, наружу, наружу! Зеркало напротив издевается в гадкой ухмылке кумира на этажерке. Падаешь в его бездонные пресные зрачки и просыпаешься заново и без конца в поблескивающей чуть видимой паутинке вязкой сети суток из сна и яви - слабой, практически неощутимой, отчего мухи кажутся застывшими на лету. Боги и кумиры таятся во всех четырех углах захламленной комнаты: кто поважней, а кто помельче - строго по инструкции и все - в ожидании жертвенных возлияний. Беззвучном и тщетном. Мозгляки в масках с застывшим желанием влиять на чьи-то неважно чьи – судьбы, оставаясь самим как бы в стороне. Прочь одеяло! Теперь остается рывком соскочить с места в уже под вечер над копошащимся внутри котлована городом - скоро бремя Луны, замазанное чадом ночных фонарей повсюду и напротив. Ничего не изменилось, разве лишь капли дождя сквозь жестяной навес снаружи над окном: тренькают, занчат, трезвонят, радуясь смытому без остатка солнцу. Поздно, слишком поздно.

Звонок в дверь. В ногах - зеленый в цвет заборной краски табурет, на котором дремлет нарисованная углем кошка, мурлыча свернувшимся комком. Звонят еще и еще: настойчиво, уверенно словно наверняка видят меня сквозь прорезь в дверях. Нормально хоть и сквозит, заставляя облачиться в полосатый халат, пахнущий пылью.

За прикрытой дверью ничего поначалу, потом часть грузного мужчины в хлопчатобумажной синей униформе с фирменной сумкой через плечо: перебирает, копошась шурша толстыми в мозолях короткими пальцами обеих рук в бумагах. Найдя нужный адрес (мой адрес), улыбается по-детски застенчивой улыбкой и тянет послание за корешок. Протягивает молча перед затасканного вида открытку, почтительно держа её осторожно двумя пальцами за уголок. В коридоре вовсе уж темно - вывернута лампочка - темно и сухо. Где-то внизу тихий плач: ребенок. Потом заскулила соседская болонка. И - стихло совсем.

Даю ему мелочь, потом добавляю еще. Он не двигается с места, пристально, безулыбчиво уставившись в точку где-то позади меня. Руки мелкой рябью дрожи: вибрируют не стихая. Он изо всех сил наваливается на дверь - упрямо, все так же молча настойчиво давя без слов пугая белым в капельках пота лицом - от натуги. Влезает еще чуть-чуть. Никого по-прежнему, только тихие голоса чужих детей в ушах – словно замурованные в стенах или на чердаке. Молчу: молча дольше хватит сил и без того неравны. Глухо пыхтит в себя - в помощь - продолжая медленно вдавливаться через дверь. Шмыгает носом, потом замирает в ожидании.

Муха забарахтала лапками по белой воде разлившегося внутри меня в мрачной пустоте озера, дребезжа в ушах еле слышимым жужжанием. Этой ночью - ночью? --

отовсюду словно смотрят в упор стены, полные писка мышей – завтра же куплю им мышеловку. Посланец тем временем просовывается почти наполовину, дружелюбно подмигивает ждет: напряг. Дверь замирает на целую заспанную вечность – миг от которого цепенеет язык, камнем втебеша страх. Сознание будто зависает над... Знаешь: вот-вот сорвется с петель и…

Чихнуло близко рядом оглушительно - он? Дверь, лишившись с той стороны нажима - ненадолго совсем, но этого вполне достаточно - с треском хлопается обратно -я! Шаги вблизи поодаль дальше: замирает затихает вниз вдоль перил вниз.

Пол лежит рядом, любуясь на солнце, замурованное в окне: краснеет, становясь бледноблестящей луной. Шагает внизу: затихает, стихнуло, исчезло. Дверь задернута наглухо совсем - наконец! Припоминается: стук в дверь, нет, звонок, подхожу, упал. Что

18

же потом, после? Исчезает, точно не желая напоминать о себе. Странные мысли! Но ведь было же что-то! Вопрос только: когда и что? После? Потом? Было? Закрытая дверь успокаивающе поблескивает серебристым оттенком массивного запора: небыло ничего небыло ничего нигде. А если и было? Это мой засов из закаленной стали, мой засов моего дома, за который я исправно уплачиваю налог. Унесло?

И все же, откуда такая тоска? Боязнь непроисшедшего вообще? Смутные воспоминания - какие-то тени звуки рядом в. Кто-то приходил. Зачем? Телефон? Конечно же! Все остальное - химера, галлюцинация, порождение мечущегося разума ночных миазмов дочерей Луны вползают в глаза фосфорциирующими силуэтами бредовых видений сползая вниз лаская кожу тела. Оттого и тревогами тоска. Вроде и не упомнишь - оно как бы было, прошлось по тебе и исчезло-унесло ночным ветром Луны - оставив после себя чешущийся шрам в памяти: зарубцовывается медленно каплями по частям неторопливо. Поднимаюсь, падаю, наступив голой пяткой на концы халата, поднимаюсь снова. Валяется помятая похожая на открытку. От кого? Что ему (ей) надо здесь? Спящая кошка пробуждается и ласкается в ногах, требуя настойчивым муррром своего куска жизни. Брысь!

Открытка измята и пуста. Точнее сказать, не содержит никакой для меня информации. Только с правого края наискосок неумелыми буквами нацарапан мой адрес и фамилия, жирно обведенная красным карандашом. На обороте - ничем не примечательная картинка. Изображено нечто, напоминающее памятник: голый, черный - вроде как из базальта - постамент и в самом подножье (угол открытки) обороненный небрежно цветок: то ли мак, то ли гвоздика. Серое небо на фотографии, не моргая, вглядывается в объемный трехмерный мир за моей спиной, ограниченный стенами в ободранных обоях - никак не соберусь взяться за ремонт. Расслабляюсь и плечи спадают куда-то вниз вниз вниз. Но изображение не исчезает, наоборот - оно усиливается, зовет, манит, притягивает. Куда? Обратный адрес не указан.

Двери, сквозь которые мы идем, имеют началом истоки начал и кончаются, обрываясь, в огромном бескрайнем бассейне (Океане?). Большая вода заливает нежность горящего пламени, затаившегося в ее глубинной пучине. Никто и никогда не был, не добирался, не видел: грязный противный лишь мир вокруг, переполненный нескончаемой жирной грязи: огромная трясина, щерящаяся разбегающимися огоньками бездомных привидений, принимающих порой смутные очертания заброшенных развалин. Вечно непроходимая распахнутая настежь дверь: сквозь мерещится комната с грозящим обвалиться потолком в минутной слабости утерянного уюта. Одна лишь сплошная дверь: никто не помнит истоков, не знает конца. Единственная открытая дверь. Изначально испокон веков (казенный жаргон!) помнит всех, безмолвствует. Мертвое время. Тусклая луна потушенным небесным пламенем (сполохом) древних впечатлений, дремлющих в тебе самом и обложенное со всех сторон облаками солнце. Чересчур уж кругла, пожалуй, эта земля – известно каждому проходимцу: Колумб, Коперник, Кассиус Клей. Лучи миражей нежно миражат любые миражи. Бред. Никого, ничего - одни тощие миражи вокруг за исключением солнечного круга: теплая, тлеющая надежда и была бы очень, кстати, неумной, коли не так.

7. Исход. Предъявление обвинения

А потом… потом наступило еще время: тягучее, копошащееся на месте, стоячее время, передвигающее (едва) стрелки часов на циферблате в соседней комнате время, размерено и незаметно складывающее и сжигающее каждый нисшедший час… Застывшее время, двигаясь, твердеет, обращается в камень, пока не ссыхает вконец и - пора: одеваюсь нервно, не спеша - прорваться, выйти с достоинством вон наружу, разорвав кокон квартиры. Улицей, полной дождей, бездомных дворняг, задирающих задние лапы на прохожих и деревья, и шаек зевающихся котов – обратно: обратно в дни и вечера, наполненные пустыми думами, приправленными вкусом табака и дешевого кофейного пойла, в дни и вечера, лишенные тревог и надежд (не считая по мелочам). Поздней порой нелегко в одиночку домогаться причин, необходима передышка, пусть и похожая на самообман в окружении самодвигающихся событий - неясных, неопределенных, но не сулящих положительного исхода. Земля по краям проваливается в тени торчащих вдоль обочины телеграфных столбов - один, другой, третий... Отключили освещение: пора, вот-вот пробьет …надцать с башни Центрального Почтампта, увенчанной выцветшим от духоты, дождей и влажных испарений некогда семицветным флагом: обхожу стороной, идя наугад в направлении рассвета. Тьма внутри и тьма отовсюду - кому скажешь слово в поздний час вдоль безлюдной погруженной в ночь улицы - разве что в распростертое беззвездным небом всюдусущее ухо Пустоты. Но как знать, возможно, и оно сообщается определенным и засекреченным образом с центральным коммутатором Почтампта, а оттуда по линии спецсвязи и с Будущим? Стоит ли так рисковать? Пусть будет как - было, а если, и нет - так в том хотя бы не будет моей вины. Наконец и знакомый перекресток шести улиц: далее - всего ничего, чтобы замкнуть невидимый круг, петлю, сотканную из прочных - прочнее стали! - волокон Разума. Наяву или во сне - Черный сад петляющих дорожек: ломается, шуршит, исчезает, обрываясь низгой шагах в десяти от меня. Темно и ни одной занятой скамьи вдоль нескончаемой аллеи, в самом конце которой, затаившись, терпеливо поджидает неизвестное мне существо - человек, зверь призрак. Должен же кто-то и в самом деле поджидать в конце - вчера, сегодня, завтра - какая нескончаемая ночь!

Тогда там, в Каракумах (а, может, Гоби - кто считает песчинки уткнувшись носом в воображаемую карту?) все было одно раскаленное добела солнце - жгучее, пронизывающее, острое - Солнце-убийца и все же домогаешься до последнего его

любви за полшага до смерти его и себя самих. Уходя за горизонт, убивает, осыпая стрелами перед самым исходом о в собственное небытие. Убилось, падая, срываясь острым криком в бездну - только забытый платок развевается на ветру. Не стало ее рядом вдребезги, войдя болью-занозой беззвучного крика в самую середину сердца (мое, ее?) - насквозь. И словно ничего не было, нет, не будет более, как и того места, где сорвалась вниз: все - места тогда были заняты - в чем же моя вина, что в моем сердце не хватило места для двоих? - смешная история, не правда ли? Ха-ха! И совсем-совсем один совсем с тех пор: лишь остатки того платка под облезлой верблюжьей шкурой, скрытые от нескромных глаз.

Ей было сказано обо мне: "Печальный мим печальной страны печалью сполна опечален". Какая проницательность, ведь тогда ни ей, ни мне, ни кому бы там ни было и в голову не могло придти подобное стечение последующих обстоятельств, а тем более последовавший финал: лепет колдуньи шепотом. Вернись,- крикнул ей паром изо рта - стоял морозный день,- прикоснись локонами волос по лицу - вниз, вниз, вниз - уйдем после по лунной тропе вдвоём, обернув лица мягким светом пройденной до конца тропы. Дурак,- скользнуло ушам,- уходит же, уходит, выскользнув тихо, не шурша, без слов уйдя, оставив от себя вдавленный снег на закрученной вопросом скамье. Та самая скамья, пустая теперь, если не занята каким-нибудь притомившимся от дневной суеты алкоголиком или соглядатаем (иногда - оба вместе или разом в одном). Ушла и позже уже: падая, срываясь - лишь платок развевается по ветру. Мост высок и хрупок, а камни остры. Почему?

Мост впоследствии отремонтировали дворники в пику бездействующим властям, которые в отместку за это выставили стражу, закрыв проход по нему до выяснения – не было ли в этом акте злого умысла и насколько он (факт) их вообще дискредитирует. Обстоятельства оказались весьма запутанными. Вчастности выяснилось, что у всех без исключения подозреваемых имеются неопровержимые алиби: действие имело место ранним утром (так показало заключение экспертизы), а именно в это время дворники проходят регистрацию по местным отделениям Почтампта, получая направления на суточные работы. Более того начальники почтовых отделений в тот злополучный день самолично проводили поверку и регистрацию. Составленные ими донесения в Центр, как назло, были отправлены в муниципалитет без задержек и теперь признания подозреваемых, буде таковые от них получены, бросали бы тень на столь ответственное лицо в Центральном Почтамте, что могло бы иметь самые непредсказуемые последствия, в том числе и политического характера. Дело замяли за недоказанностью улик, но стражу так и не убрали и теперь, чтобы воспользоваться мостом, надо предъявить специальное разрешение или удостоверение почтальона, в противном случае… ммм!

Листья шуршат опадают исчезают в нежность. Блуждающие огоньки меж голых оврагов сверкают сзади, вызывая зуд, по спине. Туман, сгущаясь, холодеет: белесый, неуютный - выпадая в мелкие капельки росы поближе к рассвету. Заспано и тихо кругом сейчас и тогда... Двое молчат среди нет слов внутри белой пустыни унесенные потоком времени: неподвижные холодные затвердевшие. И разве считает кто колючие снежинки зимой? Уносит, убив для начала уйдя уносясь: смена жары и холода происходит мгновенно: лед-пламень, лед-пламень…пламень-лед…лед… Почему? В когда: днем снегом осыпано шурша листьями с осени зимой тает в мартом. Удаляется. Затихло. Всплеск. И только платок развевается ветром, застревая в памяти…Острыми в камнях волны времени вдребезги каплями. Шумливо настойчиво переливаются в порогах: время надвигается волнами разбиваясь вдребезги звоном об маятник: было, разбилось, вытекло. Разлилось алым пятном на дне, исчезает на глазах. Только платок разве что… как и было все это в последний раз. И ни слова вслед навстречу: излишни в наступавшую полосу замерзшего времени. Прекрасное мгновение,- сказал, отвернувшись, один поэт, но все именно так и было.

Занятая - кем? - скамья пуста, хотя - кто? - не уходил: помню, все время как шел – пуста! Появляется! Лежит на боку по скамье теперь: нога на ногу, усмешливо с обвязанной платком головой: нагло наголо лицо плоско спокойно знакомо - он…опять он! Вскакивает стремглав, огоньки в глазах вызывающе: "Придешь,- говорит глухо,- придешь сам в свое время",- и уходит прочь. Побитая собака. Обратно: резкий над треснутый смех и рука в застывшем в мой адрес неприличном жесте: издевательски, касаясь уголка платка. Исчезает, шурша шагами по траве: удаляются, затихают, гаснут... Тьфу! Возвращаются эхом: пустое в ночь. И снова полно огоньков совсем сзади и вокруг как было чуть раньше и тогда огоньки светлячков. Ветер: возникает-усиливается-крепчает. Здесь где она отсюда я - теперь: только один совсем на ветру - я, он, ночь под самый рассвет. Как узнать: каково было ей: был ли я хоть в какой-то мере (пускай отрицательной) неподалеку, или (на самом деле) как и я сейчас - один: лишь пустой ветер - вокруг? Теперь об этом навряд ли узнаешь. Впрочем, как и тогда. В ушах: знакомый до сих пор смех, словно разом забегало сотней в колокольчиках - дзинь, дзинь, дзинь, наслаиваясь один на другой. Появляется из мрака за спиной, стоит рядом, сзади вплотную у скамьи возле тихо поглаживая волосы сухим ветром. Словно манит куда.

И - удаляется, исчезает. Только платок вроде: мелькает вдали ветром - не разобрать вовсе. П...

Полоснуло остро словно ножом вдруг. Харакири с аппендицитом. Бледные круги перед глазами падающие сбоку откуда-то сзади издали померещилось: невинные шалости. Луны шипами засушенного цветка в середину сердца. У носа - ворох сухих листьев, скорчившихся в куче старых камней от невидящего взгляда глаз... Шипит шепчется невнятно вплетаясь в неразборчивые голоса извне отдаваясь гулом в ушах. Мутная мрачная ночь, запрещает любовь. Сырое дыхание крупноглазого филина - ухает, пыхтит, сверлит прожекторами в поисках добычи.

Оазис. Двое в песках под пальмами и старый верный верблюд, жующий жвачку: плюется время от времени по сторонам, пытаясь попасть в солнце. Длинный червь жадно подтачивает любовный пыл изнутри, продираясь наружу в ненависти тупого радушия. Пустеет понемногу, пропускаясь сквозь поры путей ветром. Исчезают пальмы потом верблюд. Лишь тоскливые голые камни от обломков былого: вот-вот рухнут, в песок.

Двое рядом под деревом. Скамья скрывает слепцов, но на время: огоньки волчьих глаз, ласкаясь, подбираются ближе, ближе, увеличиваясь по пути в размерах и числом. Подбираются окружая близко рядом совсем. Червь заканчивает неторопливый труд - вот-вот вырвется на свободу. Ослепленные радостью проморгали наступление конца - вот он, смотри! - над тобой и вокруг: в кустах, в зелени травы, журчливо-ворчащей воде, воздухе, дожде - повсюду, даже в кишках. Захлестывает десятиметровой волной ужаса дыбом сердце пятаком потопа – грош цена - выпрыгнуло, катится, падает со звоном на подстриженный газон. Пустыня в твоем саду - обман, сплошной обман, все тот же шаг в сторону от протоптанной тропы.

Здесь за тем деревом вдвоем в ту ночь, день. Позвали, поднялось, уходит. Стой, ради любви, не давай воли бесформенным отражениям, порожденным тысячью страхов и суеверий. Воотще: зов неслышим, но цепок - вцепился, не опуская костлявых рук и тянет, тянет, тянет в свою сторону. Беззвучный зов - услышавший поднимается и уходит, стараясь не перечить звукам девяти дырочек и все в полной тишине. Слышат лишь те, кого позвали. И не верьте никому, пока не позовут лично Вас. Впрочем, зовут не всех, не торопитесь: это всегда над вами - время и возраст не помеха, к тому же Призывная Комиссия не принимает в расчет никаких заслуг и проступков. Непонятно, чем они вообще руководствуются при выборе, поскольку и произвола в их действиях также не наблюдается.

В нашем городе все спокойно, спокойно, спокойно. Варвары покамест очень далеко: крадутся в полутьме, кружат зачастую на одном и том же месте по нескольку раз - им тоже нелегко... По нашим представлениям у них отсутствуют элементарные географические познания, не говоря уж о маломальских пригодных топографических картах. Они двигаются, полагаясь на собственное природное чутье, но в наш пресвященный век этого ведь недостаточно, не так ли? Однако в народе в последнее время упорно муссируется распространяемый кем-то слух, что варвары, якобы, давно уже проникли подземными ходами в здание Центрального Почтампта, а оттуда, переодевшись в хранящиеся на складе в огромном избытке почтальонские робы, распространились по всему городу. Опровергнуть эти слухи невозможно, поскольку под зданием Центрального Почтампта действительно заложены гигантские катакомбы с разветвленной сетью подземных ходов, уводящих вглубь и на восток. Куда - узнать это никому из нас не по плечу, тут особенно необходимы глубокие знания и упорный

22

кропотливый труд, не говоря уж o колоссальных средствах, выделить которые городским властям не под силу. Пока же народ инстинктивно сторонится почтальонов, впрочем, те в свою очередь не проявляют особых поползновений к сближению и, мне кажется, не без веских на то оснований.

Угольки глаз горят светлячками - хищники. Уйдут с наступлением утра, чтобы вернуться ночью. В городе по-прежнему все спокойно, в том числе и по ночам. Только призванные незаметно исчезают, не оставляя за собой следов. Как же обстоит все на самом деле? Об этом можно только строить догадки.

8. Кода 1

С ромашкой в зубах улыбкой рот. Аромат луговых трав и солнце над головой луна в маске. Ласкаясь и держа друг друга за руки, медленно подтачиваясь словно мумии, ворковали. Любя в отдалении - ненавидя вблизи у озера ночью в воде теплой и ласковой: миг вечности. Было. Унесло.

Сказала, уйдя от ласк - нежно, настойчиво, в глазах нежность: пора идти. - Куда? - Пора, зовут.

Ушла. Локоны по лицу скользнули, целуясь. Исчезла вдали. Ждал и после тоже. Ждал всегда, зная: платок лишь, развевающийся на ветру. Камни остры - каждый шипом вошел. Один прямо в сердце. Ничего не осталось, но ждал.

9. Прорыв с провожатым. Final

Ночным призрачным - рой воспоминаний: пенится вал за валом возвращаясь, разбиваясь вдребезги будто о мокрые голые валуны внутри и - отступает, исчезая ненадолго. Пристально вглядывается и уходит обратно в сплошную стену окружающей со всех сторон темноты: один на пустой скамье в шепоте луны - пенится бледными отсветами следа ущербного месяца в мерно свисающих сверху осенних паутинок среди пожелтевших листьев, порождая волны тоски и боли вперемешку с шуршащими тенями шевелящейся аллеи. Знакомый облик: вглядывается пытливо, манит вслед за собой по лунной дорожке, напоминая лишний раз о неразлучности в затерянном бесконечном вовне и вглубь мире, распластанном в ночном мраке, растворившем в ceбe обрыв с развевающимся на ветру платком, мире, разгрызающего оболочку плода червя - в память о диком верблюде Сеазариса, мире теней - бегут, порожденные собственной игрой на гигантской флейте. Призрачные блики Луны, волны бездонного Космического Океана, раскинувшегося над головой, смешиваются с пустыми провалами теней, образуя, кружась по ветру, знакомые алчные огоньки, бегущие без отдыха под дикое подвывание неизвестных, но близких сердцу запахов, звуков и шорохов - вовлекают в безмозглый кричащий хоровод и отдаются неожиданно еле слышным дольним зовом запрятанного во мне эха родного голоса.

Некто подходит сзади. Кривляющийся в ухмылке рот пенится в уголках губ служебной улыбкой палача, обращенной к приговоренному. Робко и тихо цепляется к руке: грузный, крупнопакостный, с сумкой, перекинутой через плечо. На оранжевой наклейке - по диагонали: скалы, заросшие кустарником. Вал передвигается накатывает издали: все противно застыло под грудью. Дрожащие потные руки лихорадит возбуждением дико вращаемых глаз и при припадании на хромую ногу: голая почти, в ботинке без носка, Какая торжественно-дикая ночь! Шепчет затравленно, бормочет, глумясь: не тяни - жизнь что уксус: пенится, прокисает и пора уже на помойку; нечего и жалеть,- сплошной вертеп, если и сыщешь приют - будь покоен, в два счета обратят в бордель. Слова как волны: бегут, ударяются, возвращаются эхом, бегут снова и снова, словно влекомые шквалом, врываются со вздохом, сметая по пути преграду из скал, рассыпающихся грохотом, пронзенные насквозь тысячью игл. Оглушенный и ошарашенный, притихаю и тогда возникает далекий горний шепот - тихий задумчивый, печальный - будто бьется собственное сердце - завораживает сильней и сильней. Это зов.

- Пойдем же,- заискивающе, полувопросительно шепчет подошедший сзади со зрачками упыря кутаясь в ободранный плащ-накидку, спасаясь от сырого ветра: дыхание его задувает порыв за порывом голые улицы одна за другой. Идем вдвоем в ночь. Попутчик семенит сзади, стараясь не отставать: "Ты не торопись, времени у нас много". Мне становится жаль его - хромает бедняга, в дырявых ботинках на босу ногу (в такую-то ночь!) и плащ поистерся местами почти до дыр - словно холодной водой окатило вдруг, не спросясь, с пят до головы, где-то у затихших окон бесконечных почтовых отделений с решетками из чугуна. Поеживаюсь, пытаясь стряхнуть озноб - поскорей уж избавить - себя, его - от надоевшей обоим обузы. Непросто - путь еще не мал, а время с каждой минутой движется все тише и тише. Трамвайные линии знакомым перекрестком - безлюден и пуст в который уж раз! Перехожу, наконец, оставив позади ночь, сон и мечту. Фонарные столбы убегают вдаль, вдаль, вдаль... вверх-вниз, в стороны, вбок, в щерящийся приют под укрытый облаком луны... Скалы и мост чуть поодаль: завис над пропастью, обрываясь посередине туманом, белея сваями. Дребезжит, на ветру. Волны внизу: бьются, галдят, сливаются в тихое протяжное гудение, словно волки воют за рекой: столпились со всех сторон, сверкают огоньками. "Не бойся,- успокаивает провожатый, бубня в заложенный нос,- не много будет шуму - обычная процедура».

Звезда мигает над мостом - высоко в холоде, топясь сверху мерцанием сквозь, отчего облака точно голые, оборванные по краям рванным лунным светом - освещают тишиной глубокое ущелье, накрепко зажатое с краев - скалы с обоих сторон, высоки как немые сторожа. Посередине моста мой провожатый останавливается, обходит слева, становясь напротив лицом к лицу: выплывшая луна выхватывает из неуклюжего силуэта глаза без ресниц и бровей с бегающими мешками под, отчего от них веет до безнадежности отчужденным мироощущением, отягченным вдобавок этической на свой лад стороной исполнения врученного ему приговора. Решившись, наконец, он с нервозностью хватается за рукава моей сорочки и, судорожно ломаясь, заучено лопочет что-то вроде: "...уютно...пора, тихо-...время...пора здесь... ну, прошу Вас, Вам ведь все равно, а у меня семья, трое, разве я виноват? так заведено…еще немного и общежитие закроют до..." Не договорив, он вдруг всхлипывает, утирая слезы грязными руками и, к моему удивлению, отвернувшись, убегает обратно. "Я тоже человек,- кричит он дрожащим голосом,- и у меня их трое..." - и меня охватывает неодолимое отвращение.

Скалы сдвигаются обступают растут. Знакомый платок мелькает между ними прозрачным белым пятном и из глубины - ее глаза: мягкие, теплые близкие - смотрят сверху с пустого уже моста, вплетаясь взглядом в бесконечную лунную тропу, провожающую рядом в... Уже близок их приют - летит навстречу и тяжелый хлюп о ничто.

Рассвело?

24

10. Кода 2. Из Гёте

Пенится вал,

Волны бегут.

Голые скалы

Их приют.

НОЧНАЯ АРФА

Подземный поцелуй 26

Первое дуновение 26

Колыбельная 27

Катехизис №2. Опус о мраке 27

Опус №1 Сёазарис 28

Мистерия 30

Репортаж из пустоты 31

Шаги, вниз. Привал по пути 32

Белая стена 34

Лабиринт. Поцелуй тьмы 35

Иллюстрация Вика Хэнлуна по мотивам акварелей Хоффа

26

ПОДЗЕМНЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Sehr schweigend Nacht. День луной у небес в ночь. Во дни Якова слугой без прав.

Ночь нежна. Нежна, печальна и печальна. Сидя в гроту мрачно сосульки сверху вниз взглядом в Полли. Обелиск твой мрамором в стене.

Сталактиты с черными проемами грусти и печаль вместо глаз: по солнцу в подземелье веками замурованная в камень. Жено от Лота. Камень и воздух, воздух и плоть. Воздух между пустотой и темный, не поддающися свету, мрак пучины у шум морской не гулял здесь никогда никогда никогда. Пустое безмолвие и покой. Черная дыра вокруг за.

По белым канатам можно выбраться на свет и солнце у моря полно возле счастья. Шуршит волнами, забивая звуками рядом и всюду усс-сусс-прстуссс...-уеепрст....

Бежал в под громады камня над. В самом конце пустого коридора горит факел. И ночь нежна нежна нежна говорящим топотом теней тьмы: метается ветрами от пучины, замирая неподалеку в черной пустоте. Нет звезд - далеко далеко все исчезло.

Потом обломками воспоминаний изредка врывалось море, звуча призраками голосов среди каменных стен и скульптур, к которым не прилипала грязь с рук.

В день, когда проснутся изваяния, наступит время голубого Стадия.

А-а-а кричишь замирает, вернувшись эхом от стен без кухонного очага. Пусто и ничего и голубизна Свечения уже проступает у изголовья в день когда оживают изваяния моргая черными глазами синеющих далей куском краешка белых бивней бра без лучей солнца несут горести.

В здесь не проберут молву толпы ея. И Рай и Ад и Чистилище не для пустых красот чистой подземной страны Полли, замурованной в камне в ожидании дня голубого Стадия. Только шепот полян, полных земляники, улиц без теней, беззвучных слов и безмолвная неподвижная голубая страна каменных снов в.

ПЕРВОЕ ДУНОВЕНИЕ

Ее первое дуновение было спокойно. Просто кто-то сказал: это уже скоро. Никого не было вокруг. Над потолком горела желтая лампа лучами врозь. Да и зима уже была на исходе. Пустые поля окрест.

Черное охватывало, сжимаясь со всех сторон, если смотреть куда-то не туда где. Оно обступало сзади и уже продвинулось вперед в стремлении вобрать в свою тень яркий белый свет спереди. Все налагалось, дробилось, мелькало отсюда все. Было неизвестно но ясно почему скоро.

Просто. Пора. Среди зелени весны не надо скорби.

Скоро и черт. Уже созрело - ни страха ни сожаления. У порога Башни это навсегда. Рано или поздно.

Птица в силках. Летящий коршун, но уже падаль и сам в силках. Но они не для него и, освободившись пут, сам улетает прочь, довольно кривя клюв.

Но не коршун: обычная птица в силках. Пусть воют волком по ночам.

Убийц не судят, судит сам. Руки здоровые сильные волосатые с длинной косой Смерти. Слабость целует в уста холодом, запечатлевая усталость.

Скучно путнику в Пут. Кто собьется - того засыплет снегом раньше. Только и всего. Гонка без главного Приза: только утешительные, да и те попадаются не всем. Лотерея без выигрыша - одни лишь надежды.

Зимой скучно внутри одному. Вдвоем невыносимо.

Пусть пусто вокруг, когда наступает время. И солнце зарыто в пелене туч.

27

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Пальму подвезли на колесиках к самой веранде. День был жаркий и она не отбрасывала тени: солнце печет в зените. Обнесена изгородью: тень под листвой на листьях только и крошечный кружочек. Вот и все.

Ночью под тенью пальмы не успели остыть обломки. Вероломная ночь. Звезды в небе для всех, кроме зрячих: тучи от горизонта и до гор. Городок в котловине. Звездная ночь в тучах надвигается затихло. Потушили уличные огни: темно: луна в небесах - новолунье или безлунье: когда ее нет.

Хороший хозяин не вышвырнет собаку за дверь. Надвинулось загустело. Бушует внутри молча - снаружи и не скажешь.

Потом еще: погасло первое окно: чуть больше и незаметней. Надвинулось. Стена? Глухо рокочет тишина: редкие шаги опаздывающих. Закрой глаза, малютка: спи спокойно. Не бойся если и последний сон - совсем не страшно: от него не хуже и даже наоборот. Поймешь позже, а пока: баю-бай.

Последнее окно: режет, бьет. Стража движется по застывшему городу. Все замолкло приготовилось: что-то вот-вот. И стража движется по замершему городу. Последнее окно горит. Потухнет - и город исчез. Эй, кто не спит в эту ночь?

Тени наполнили улицы: шумят. Слышишь, в ушах ууу-у тихо совсем звенит. Снуют. Луна заперта на замок в луже. На горизонте зарницы и пальма-на-колесах не отбрасывает тени. Сейчас время других теней. Эй, кто не спит в эту ночь?

Туда, туда! Прячется. Режет, бьет. Вон за рекой укрыться. Колокол молчит: старая церковь в глубоком сне. Рвами обнесены сильные. Воздух все гуще. Уже в: камень. Застыло. Ни шу-шу. Ждут. Что горит там? Но вот уже слабее: тлеет, мерцает. Наверное, свеча. Эй, кто же там?

Через узкие улочки - всегда и в тень. Пальма опрокинулась навзничь. Колесики загрохотали и умчали вниз, вниз, вниз. Обрастают по пути затухающим вдали грохотом. Где-то разорвется. Спят. Все ждут: тишина.

Туда, туда! Обступили мешают путаются. Грозит невидящим пальцем. Кто-нибудь! Барабанишь дверь тишина. Одни псы кое где. Затихли. Другая дверь. Кулак вязнет в обивке. Никого, пусто, спят. Туда - туда! Загасили лучину

КАТЕХИЗИС №2. ОПУС О МРАКЕ

И погас свет. И мрак. И во мраке пребывало Оно, окутанное Мраком. Мрак под ногами и Крик над головой.

А голову держал высоко. Горд человек, пока горд, а потом это уже привычка…

Канули в прошлое дни и ночи. Время замерло. Никого нет, не стало вдруг. Горд человек, пока горд, а потом это уже привычка.

Когда это? Сначала был смех и исчез. Из смеха родился мрак, пеленой покрывший над головой и под. А про Него говорили всякое и думали тоже всякое. И так, и эдак, и то, и

другое, иногда даже третье и даже многие так думали. Кое кто гадал или предполагал

или подозревал. И даже кое кто знал точно. Все они были человеками.

Один не был человеком, но он и не говорил ничего, не думал всякое и так и эдак и даже третье. Он вообще ничего не знал и не подозревал. Он тот, кто не был человеком. Он мог запросто считаться им, или его другом, если не мрак, которой окутал Того, кто мог бы считаться его другом. Мрак под ногами и мрак над головой. И во мраке

28

пребывало Оно. И это Оно, вероятно, и было им, который находился при Мраке.

Поднесешь свечу и не рассеешь мрака. Мрак тверже чем камень. Огонь не спалит его. Изнутри мрака порой доносится гомерический хохот.

Хохот сумасшедших минут: ха-ха-ха-ха-ха-ха! Во Мраке пребывало Оно, которое было он. И никто ничего не ведал и не мог ведать и не должен был ведать и Мрак его был прочен снаружи как скорлупа.

Будто не было всего. А было ли или не было? Когда это было? И было ли? А что, если и было, что бы это даже не было? Ничего. Просто тьфу-и!

А ему говорили разное и всякое и по-разному и так далее. И все говорили и: и никто не говорил и даже говорили и не говорили все вместе.

А потом наступала минута и все умолкали. И никто не знал, что его никто не слышит. Только он знал, кто было Оно, пребывающее во Мраке. Оно было он сам и потому он видел этот Мрак, черноту Пасти земли.

И в ясный день,

И в чистый день,

И в - светлый день,

И в грустный день...

Ушло. Остался только день, сменившийся тенью. И

... мрак настал

И свет погас.

Остался Крик

И он исчез.

Пропал и бесследно канул в пучине Бездны. Взвопили все тихо вокруг бейся лбом о Мрак и затихни если не сумеешь пробиться. Сядь и молчи. Молчи молчи молчи. Молчи. Какой прок от твоего крика? Не поймешь, пока не устанешь и тогда услышишь Крик.

И свет погас. И Мрак вокруг. И во Мраке пребывало Оно, окружено мраком: Мрак под ногами и Мрак над головой.

ОПУС №1. СЁАЗАРИС

В садах Сёазариса, увитых плющем и туманами с солнцем под ногами, если взглянуть. И лужи, лужи дождей непрерывно прорезая розово-молочную белую мягкую мягкую, мягкую словно женская рука пелену нежностью покрою – приди на помощь, не жди, пока позовут, позову, позов, позо, поз, по, п...

Удались вглубь, странник, и помни-забудь, что здесь нет начала-конца-середины. В садах Сёазариса среди дико заросших аллей сквозь здесь туманы бредут миражи дворцов и дворцы миражей и грохот гомона и гама тишины – ничего нет, или не все вместе, или что то есть, чего нибудь нет, а что то вовсе не так, что-то вообще не то и еще что то.

Словно фатой окутанный туманом сад – блуждаешь в сумерках углов своего же разума с и без надеждой встретить зарю или ночь.

Und das gestrigen Tag, und der morgige Tag, und auf immer. Niemand-niemals im Leben.

Give ме pleasure.Сад Сёазариса среди диких заросших аллей - место для всех и для никого. Когда

29

призовет Голос, тогда и войдешь.

В садах посреди гравия по колено заблудился в роще из стекла, забывшись забытием мертвого. Дом мой из черного цвета, последний дом как память, склеп фараонов сквозь память времени прищурила свой левый глаз в ухмылке обезображенного трещинками рта.

Зов времен и предков над головой в звоне мотылька, сожженного пламенем керосиновой лампы в дым. Дом, мой друг, четыре голые стены без окон, дверей: для гостей и простолюбопытных.

Расчеши гребнем гриву, дружок. Тут все призраки и все нет. Изнутри прет бальзамом навыворот кажущаяся реальность. Need Notenheft!

В бусинах мелкими кустами зарыта гдето затаилась холодная холодная холодная змея свернулась клубками и ждет не мигая храня горячий яд.

Ты проснулся среди сумерек. Ты ничего не знал. Ты не помнил себя, его, их, кто есть ты, он, они, откуда пришли ты и они, где ты есть и куда пойдешь и когда пойдешь (ты, он, они - пойдут?) и шаг твой будет пуст и гулок и не вызовет ни стука ни шороха. Ты осторожно ступаешь на первую ступеньку потом ниже, еще ниже и тут в где кончается лестница и ты очутился на дороге в никуда, икуда, куда, уда, да, а… Вот ты делаешь по ней свой первый шаг. Иди. Иди и да пребудет с тобой мир Мира - злого, непонятного, хрупкого.

Ломай же - их много. Лучше же иди тихо - ты тут среди всех и среди никого. И все, что перед тобой - это было, есть и это будет, потому как его не было, нет и не будет иначе, jawohl.

Раскрой широко глаз - пусть туман его выест и выколет дождь. Затем второй. Здесь их у тебя очень много больше одного.

Ты пошел, озираясь вокруг и вдруг понял, что это идут дороги, а ты только озираешься по сторонам, обманутый и покинутый самим собой.

Молочный туман редеет и сквозь прорези в нем проступает пустота. Свист в ушах ее грозного рокота.

А куда? Двигаясь кругами все уже, уже, уже и уже не ведаешь ветошь и суета вокруг суета окаянная суета сует суёт и застилая глаза густой густой густой локонами тропинка уже, уже. Вот пропала и один в пустоте с жаждой дам.Незнание всплыло откуда-то изнутри, есть точка крохотная с ничего, его дом черного цвета и твое нутро. Взгляни на дом свой, нгел, извлеки из него себя гнев предай анафеме - тут страна миражей.

И вдруг видишь себя - всколоченные волосы с глазами из орбит словно рыба в воде воздухом - вина, вина ее еще. Человек этот испуган, съеживается в комок, уменьшаясь быстро быстрее, быстрее. Вертится вертится вертится словно укушенный пес волчком. Вот пошли круги и исчез. Разноцветные круги и человек этот - ты сам.

Пробуди призраков - пусть покинут тебя. Вот они - вылезают со смехом из глаз, рта, ушей, ноздрей, ногтей и смеются, показывая куда то пальцами. Вот они окружили тебя хороводом, исчезаешь среди свернувшись, сомкнувшись в себе вращающимся волчком.

Холодные тени пляшущими отсветами охватили в хоровод и запах гари от твоего погребального костра невыносимо сиз. Но... исчезли, растворились. Потираешь обожженные места, тупо поглядывая когда назад, потом в стороны куда. Боишься посмотреть вперед, хотя наверняка знаешь, что ничего и не увидишь. Может оттого и боишься. Ledy-Do. Вон за тобой, но дорога в гору, где из камней устроена молчаливая

30

засада. Тихо в туман бредешь выше осторожно, чтобы не заныть. Их много, много - не вспугни невзначай - их всюду всегда много, очень много.

Не верь пустоте – она не кажущаяся, а самая что ни на есть настоящая. Потому и не верь - если ты в ней, то что это за пустота? Броди и выходи заново и кружи кружи кружи кружи…

О Ворон пустоты и сын Бездны - взмах крыла и…и…и… ИИЯ! Когда ты вступил на аллею превращений и обратился в застыв покатился вниз и там уже, в самой лощине, воспрял и начал карабкаться обратно, царапая о камни лицо и руки, когда исчезло все это - ты вновь очутился на дороге, той самой, но ведущей обратно, откуда пришел и куда пойдешь.

Плесень под ногами коркой заплеснелого сыра. Ужасно воняет и хочется пить пить пить стоя по колено в пыли этого сыра.

МИСТЕРИЯ

Луна под ногами в слезах: капли с лика красно-багряными маками. Грозный лик: Атилла, гунны, готы. Рука тетивой мускул стрелой в глаз. Бьет, бьет. Слева справа сверху снизу шевелится во тьме, луна под йогами рябью. Словно Фа.

Хвост коня, обуздан, вперед! Грива на ощупь мокро - скачет по неровной тропе. Луна

снизу-вверх на тебя: глаза в крови. Беги вскачь, не жди погони. Догнали, окружив. Плотная стена, не шелохнется. Дождь каплями за ворот, холод на груди - моросит. Пригреешь - ползет, не ужалив. Ноги мелькают вверх. Сапоги, еще и еще - тяжелая обувь в шпорах. Лица, побеленные стекающей краской ниц, руки в крови по колено. По колено грехах повяз своих вокруг. Убей, у бей, у б e й! Топи!.

Тишина. Луна над и под. Никого. Никогда. Нигде. Ближе подойди, прошу. Такая скука здесь! И рядом тоже. Сиди, сядь возле. Ближе и руку на чело. Закрой. Закрой глаз. Оба. Провались в темноту. Кто-нибудь рядом! Ночь темна покровом свиной закуток в когда змея вползет по согбенным спинам в храм достопочтенных старцев. Будь рядом, Бди, когда пробьет двенадцать в последний раз. Положи руку на лоб. Молчи и замри. Да замолчи же! Тишина пошла кругами с треском, закрой глаза. Оба. Спи. Спим. Пусть на дозоре лишь уши. Да не заметят неприятеля. Он уже близок! Конец-над нами! Не открывай глаз - ударят по щеке. Не шевелись: пусть сами ударят по другой. В кровь. Слушай стон собственной крови в ушах и в сердце, пусть боль будет вместе с тобой. Не открывай глаз и - не ропщи, точно Иов. Тогда не узнаешь, когда уйдут. Скучно здесь. Не уходи.

На камнях тесно - страсти вокруг аж. Не дыши глубоко. Не дыши: не задохнется недышащий. Закрой глаза. Ударят - пусть найдут сами. Руку на лоб. Замри! В как превратись камень.

Застыл - стой! Не плачь, если не так. Сквозь смех словно смех слезы. Суббота. Не встань. Пусть их проходят мимо. Плюнут и пройдут - не вытирай.

Отец ногами вниз за дерево сыновья, снуют костра - горит. Жаркое. Съели - рождение тотема или табу. Сказали - пропусти мимо ушей. 0скорбили? Ха-ха! Пусть их и себя. Туманы, кутая окрестности в стране Вечных Солнц. Морозы нагишом на снегу ничком в тумане глаза сослепу и рот заляпан грязью с кровью и снегом в крови – лужа? 3вуки в пляске хаоса. Бьет в последний раз двенадцать. Тишина туманом шуршит тише. Родник сквозь матовую вязкую пелену. Замер. Удались, оставь меня в покое. Забудь свою тропу испокон веков.

31

Под обагренной светом луны на лужайке - пляска. Ни кожи ни мяса. Бренчат костями - скряк-дзуммм! В круг. Окружают смотрят хихикают скалят. Завертелось и что? Луна уползла вдребезги. Пускай.

Чехарда на лугу. Вот и главный. Впадины глазниц. Рев трубный - мертвый вдрызг василиск. Будят костями в стук: смотрят застыли ждут. Стена из костей черепа в горку. Оскалы. Под луной и над до неба кучей сверху вниз: испарения: кровь. Лежи и вой вокруг и нет дела до всех и тебя. Пусть мертвецы только пляшут.

Что скажут - забудь. Не слушай и все равно не услышишь. Сиди. И эти уйдут. Все уходят в свое время - нет исключений.Помнишь - и ты ушел. Когда-то давно это было. Забудь. Волосы в локон вплетают пусть. Тело сплошком прикрыв не мешай. Кто прав? Все внизу.Во мраке беги плутая в лабиринте. Увидишь где свет вдали - кругом и назад как от Минотавра - в лабиринт. Один среди стен свободен, заключен. Не будь стен - увидали бы, оказали помощь, помешали - не все ли равно? Беги среди стен. Устанешь - ляг вдали от проломов.

Лишние глаза во мраке, уши слышат - и довольно. Пусть ни звука. Только шлеп от непройденных шагов и эхо их. Слушай! Сердце - бьется!

Решетки вокруг не пускают людей. Закрыть бы снаружи ставни и двери на засов покрепче. Взломают - затаись. Ударят - замри, не подставляй щеки - пусть ищут сами. Ничком нагишом на снег и в забытьи. Локонами тело в обертку - уйдут. Ведь и ты тогда ушел!?

Давно это было. Подошел плюнул ударил надоело ушел. Когда это было? Скоро в последний раз пробьет двенадцать. На тринадцатый удар умрешь. Черви съедят - пир на славу! Воротишься вновь и беги быстрей, дерись. Бей беззащитного! Когда будут бить тебя, успеешь раскаяться.

Не найти тропы. И конь на тропе неверной задом - наперед. Несет в недаль. В локоны закуколившись. Поджарят и съедят и тебя. Беги в лабиринт, замри, стань в камень.

Стой вечно там, где всегда один - каменные мысли текут медленно.

РЕПОРТАЖ ИЗ ПУСТОТЫ

И вокруг ничего. Идешь по дороге фонарями сбоку. Друзьями образом - холодные и на столбах. Ау! Все глухие. Высоко наверху.

Снежинки в воздухе рано осень. Я сказал, он сказал, все говорят. Глас вопиющий посреди дорог на самом перепутье - машины снуют и грохот и грохот и грохот. Давно это было, когда это было? Кто-то был рядом, правда, совсем не тот, кто был рядом, но что то все же было здесь? Шел и ощущал его руку.

Сейчас никого. Час поздний и на улицах нет прохожих.

Трава в газонах завяла, но вновь взойдет зеленью. Весна грядет с пока пухом земля. Грядет, но останусь в зиме: холодно и без надежд. Пусть. Зато. Надежда, завернутая в пальто. Когда это было? Давно это было? И надо ли вообще вспоминать об этом? Все приходило, потом уходило и, наконец, ушло. Белый Хвост, ушедший позже других, и это ровным счетом ничего не значит – кто-то же должен уйти позже всех. Он просто не успел уйти раньше. Так и ответил и я пожелал ему счастливой дороги. И ушел в темноту. Дай Бог всем отыскать свое солнце.

Обида движет человеком. Костлявый дед стоит и жует неторопливо свою старуху, смакуя. Старуха на пороге. Эй, мытари, и вы с нею!

32

Идешь вдоль улицы - эхо в друзья. Идешь поперек – и вновь оно побоку. Все спят -не спугни ненароком сов.

Любил, любила, любили, любило. Все было и ушло, сказав перед уходом: ничего и не было, закрой пожалуйста, глаза. С закрытыми глазами видишь намного лучше, если видишь. Чепуха!

Пустое, мокрое - нет, чуть влажное, гулко-густо вьющимися стеблями: бесцветные вниз вниз вниз туманное и - бесконечное: пески пески пески - полустершийся змеиный след, пустое небо над головой гулкое голубое звенящее жаркое знойное фиолетовое - след белой тучи. Порожняя лестница вверх-вниз перилами набок и белая стена бежит вверх воронкой: мертвящий след огромной люминесцентной лампы. Ласково жужжит муха: ужжжжжжжжжжжжж.

Закрыл глаза рука на руке лежит мягкая теплая чуть касаясь ласково щекотливо тихо медленно выше выше. Не открывай глаз.

Прислонившись к перилам, сидя на какой-то ступеньке по пояс в песку крик совы сверху вниз вороном голубое звонкое гулкое знойное звенящее не слышно вовсе нисколько. Замерли навеки,

умерло похоронено и лестница, счет: один два три много еще больше еще еще еще много много много три два один обратно дальше в бесконечность - никуда, ниоткуда, нет. 3вук: где то растет одна нота туда выше, вторая нота назад еще тише обратно повернул совсем тихо исчезло остановился сердце стучи неслышно: съели все. Тсс! и снова звуки рядом, совсем туда, нет, тише обратно замерло еще тише, повернул, потом совсем тихо тихо тихо... Упав на зной холод. Журчит? Кажется. Еще нота - тихо, тише, совсем тихо. Еще? Чу,.. журчит молча молчу и вместе.

Кулаки в стене вязнут, озябли. Воспоминания видений безмолвно плывут тихо, колышась, исчезают, исчезли…

Она рядом в пальто еще дальше - силуэт, черточка, точка. Никого на лестнице под ногами вниз-вверх водоворота белого света - лампы. Тускнеет. Ступенька другая - исчезают, гаснет. Ночь темна - ничего, нигде, никогда. Одна исчезла, потом, следом, вторая. Гаснут лампы, остался один свет - повис в светило белым светом. В белойбелой белой Башне среди пустынь как снег, опаленный солнцем. Белое матовое непрозрачное ничего нигде никогда. Было ли? Что-то. Не было - ничего, когда? Никогда…нигде?

Рука гладит, гладит. Чья рука? Где? Белые-пятна. Нет уже исчезли. Совсем. Смотри на себя. Никого. Белое пятно растворилось исчезло. Матовое. Туман? Плотное. Про... прозрачное? Пощупать на ощупь. Чем? Замерло. Совсем совсем совсем совсем. Думаю... дума... дум... ду... д… ду... дум... дума... думаю... умаю... маю... аю...… уу... ууу… уууу…уууу……………………………у.

ШАГИ, ВНИЗ. ПРИВАЛ ПО ПУТИ

Луна осталась за дряхлой дверью, скрытая в тучах. Мрак напополам с плесенью и закоптелая керосиновая лампа под и в. На потолке с зеленым выцветшим абажуром синим тусклым свет у самого (потолка)- жужжащая мухой точка. Не спится при свете. На улицах балагурят возле фонарей: ослепили стайками по нескольку душ; в этот поздний

час изредка грохочущий очевидно трамваем, пугая припозднившихся прохожих дребезжащим звоном в пустоте улиц, покрытой плесенью: бестелесными тенями бродит городом: плетут паутины для зимних мух и тени слились в бешеных плясках на

33

освещенных в тенях пятнами под фонарем без луны. В такой поздний час и прохожих тьма мимо: о, разве светлей, если каждый бдит в своей скорлупе? Зажгут под носом фонарь твой если? Обожжет - 'ослепит? Напугает, да и только. И тени запляшут под крик опустошенности, повисший над черным небом у горла тяжелым комком.

А… ты шагнул! Гулкое эхо спереди и со всех сторон рикошетом шагов. Тут ты увидел его в последний раз, поднимаясь на днях по переулку. В пустоте глазниц и белый халатик с ромашкой в зубах крестом накрест в укор пустоте. Слилось, слушай и сейчас лязгая чем-то в мрачном подвале. Сколько собак толпой у дверей: вот-вот залает. И все же иди иди иди.

Покрывалом накрыто, взвешено, учтено. Не забегай наперед в жизнь: миражи и пинг-понг. Будь гостем самого себя. Эй, слуги! Четвертая ступенька.Белые занавески окон в их доме в подоконниках спускаясь игриво набок - красные маки хозяина на поле, залитом лучами после грозы. И жжжжжу пчел, сдобной мухой на солнце. Весна как яблоко с крохотным червячком внутри. Значит, балуемся? Тогда слушай..

Присядь, прикрой, отдохни - камень, глаза, усталость. Вниз будет долго еще, сам знаешь. Досмотри - вон солнце, такое, как будто и в самом деле есть. Таково ли оно буде в самом деле? Огромный огромный огромный шар огня. Слепило бы глаза, как тебя учили. Вспомни, что ты видел однажды.

Ты родился. Потом тебя не было и ты появился заново. Ты пошел в школу, потом - дальше и потом... Исчезни!

Нет, не та эта история и даже не эта. Это не история. Вспомни гвоздику. Алая и белая рядом. Протянул руку, чтобы сорвать и понял - сон. Ты проснулся и это был тот же сон. Те же самые гвоздики: алая и белая рядом и ты проснулся и это тоже был сон: какие то волосатые руки (вспомни, какие руки у тебя самого) тянулись жадно к тебе. Ты почувствовал отвращение и ненависть, испугался и язык поглотила немота. Кругом сновали люди, но ты не мог подозвать их на помощь. Наконец, ты что-то выкрикнул (или тебе это показалось?), но никто не обратил ни малейшего внимания: ты не узнавал их, боялся чего-то, а руки все ближе. Посмотрел под ноги и увидел длинный, тонкий как стебель. Было очень странно, но тут обладатель волосатых рук проснулся и они исчезли. Всюду сновали какие-то люди, было пыльно, очень пыльно - ты вдруг понял и проснулся и это тоже был сон. Ты был тысячеглазым, тысячеруким, тысяченогим и все они смотрели, двигались и ходили в разные стороны. Было видно все, что могли бы увидеть тысяча глаз и это был кошмар. Какие-то твои ноги ныли от узких сапог, а, может, и сандалет - разобраться в этом было просто невозможно. И неожиданно ты увидел то, что не было тобой - это был ты сам. Ты тянулся сорвать пару гвоздик - алую и белую. Помнишь... как ты почувствовал вдруг страх в предыдущих снах - и от всех этих гвоздик и от волосатых рук. Гвоздики чуть отпрянули, но это могло и показаться. Или нет. Во всем этом не было ровным счетом никакой разницы. Тебе все стало безразлично, ты двинулся и сразу забыл и про цветы и про руки. Твоя тысяча ног шевелилась каждая на свой лад и, ударяясь, удалялись друг от друга и приближались снова. Глаза забегали - каждая пара в свою сторону. Ты пошел навстречу самому себе, толкаясь и чертыхаясь в уме. У тебя было тысяча дум, дел и забот - словом, ты сам не заметил, как исчезли, когда проснулись, гвоздики и хозяин волосатых рук. Потом ты проснулся и решил, что избавился, наконец, от сна. Ты был не прав – ты спал и видел во сне солнце в окне своего дома, которого у тебя на самом деле не было. Ты увидел гвоздику на столе, протянул за ней руку и проснулся: тебе вдруг захотелось, чтобы за тобой протянулась волосатая рука – и снова проснулся. Ты

34

думал: не спишь и что опять ошибаешься и долго не был в состоянии понять, просыпаешься ты все это время или нет и проснулся...Впрочем, это не та история.

БЕЛАЯ СТЕНА

Стена стоит слепая: смех. До конца слепая и без. Пешком вдоль еще и еще. Там, вдалеке свет за горизонтом. И всегда всегда всегда за горизонтом. Вдали манит вдаль. Бредут вдоль: один, другой, друг за другом, силуэты. Одни и стена сбоку. Опереться можно рукой изредка. Можно отдохнуть: прислонившись спиной задремлешь, прикорнув, тишина вокруг до грохота в ушах: бреди, отдохнув, вдоль стены глазами вниз рукой к рассвету; вдали: там обрыв: замок над: мираж и свет - кусочек, самый крохотный.

There is a Town in desert

And Wall around Him.

Ниша в стена бела в белом: черный прорезь вглубь. Путник усталый: тяжелая ноша: груз прожитых лет: утопи в песке. Передай горсть тоски песчинке. Замуруй ее в ней навеки. Прощай и иди вдаль. Не жди протянутой руки - здесь нет помощи: закон песков: тишина и безмолвие в белом.

По ночам среди призраков в черных как змеи плащах: завывая, смотрят на тебя сквозь. Там за горизонтом свет вдали и всегда. И холм там. Над обрывом – Замок всегда в свету - кусочек самый крохотный. Никто никогда не умирал здесь от жажды.

По ночам из-за стены шум неясный уснувшего города. Эй! Кто там? Толстые стены в ответ хранят молчание. Где-то рядом скрипят невидимые ворота: их нет.

Стой- сказали - завяжи глаза и следуй за нами: ты приглашен. С темнотой в глазах перешагнул сквозь стену: заботливо ведут, поддерживая за руки, и мягко. Ласковый в ушах шепот: свет слепит глаза: вышел. Гость долгожданный: сколько их тут, с завязанными глазами под руку ласково, нежно. Шум и взвизги на улицах, которых не увидишь и в ясный свет.

Заботливо под руки: благоухая шепчет жмется: играет кровь: страна лета и летом. Рыдая-слезы-радость. И ванна напоследок с гейшами. Бьет колокол, другой и...Много: радости поем мы гимны -бросьте печали, о, братья! Еvеrything is gгееп, green, green.

Во храме стоя: разверстая падшая душа молитвы бальзамом и в тысячу роз. Стоя на коленях в слезах умиленные внемлешь радости склоня голову в смирении набок: убеленный сединами старец в длинных подстать телу чулках. Пребывайте в радости и вере, о, братья!

Ты брат и он брат (если женщина, то непременно сестра). Все: семья счастли... счастливцев - вот! - радости вечной без начал и концов: взирающий в заботах всегда возле: небесная пташка и клюв, измазанный в манне, бесконечной и вкусной манне. Равно. И подобно смерти: все в одной душе или душах- запутался. И мы тоже и даже они. И грянул хор.

Глиняные куклы на прилавках под стеклом.Фокусник. Представление идет без Кукольника: нет на сцене и за, невидим. Lovе is every need. 0 чем твоя грусть, печальник, чего еще тебе надо?

Много шуму из-за кой чего. Так, по мелочам. Шумит, гудит, рябит. Diablo! Радость других для тебя ли, пусть ты в ней? Пребудешь во веки веков тут по ту сторону стены,

35

где нет спасенья от спасенья, часовой сказал - обратно нельзя, да и не незачем: там пустошь, ничего.

Когда развяжут глаза? - спросил часового. Пожал плечами: не знаю. Когда, наконец, развяжут глаза? - кричишь офицеру. Улыбка: я - человек военный, пусть только дадут приказ. Мне все равно.

Стоящий на верхней ступеньке тихо спросил: а зачем Вам это? озабоченный в заботах по должности,- поверьте, здесь вы в полной безопасности. Молчим. Эхо праздника билом в ушах: бим-бам-бом боем колокола. Праздник, который всегда в тебе: о, братья! Довольно же нам печали - давайте петь Гимны к Великой Радости. Господь велик и благ.

Зачем Вам еще и видеть? - спросил он,- ведь и так все ясно, разве нет?- А зачем это горожанам?- А кто вам сказал, что они есть? Разве вам здесь так уж невтерпеж?

А поутру бредешь по колено в песку. Вдалеке слабая полоска света, там за горизонтом, где холм весь в свету. Обрыв и Замок над ним.

Всегда вспять там на горизонтом вдали. По колено в песку. И шум неясный, за стеной без конца иногда.

There is a Town in desert,

Whitе Wall around Him.

And in thе End of Desert

Handcastle on thе Hill.

Скелетами усеяна пустыня. Иссохшие кости вытянуты в одну сторону - на запад? Пустые глазницы глазеют на холм в свету. И замок там, вдали над обрывом. Извилистая иногда выползает откуда-то змея.

ЛАБИРИНТ. ПОЦЕЛУЙ ТЬМЫ

Ближе, ближе, близко, совсем близко, уже рядом с. Извивается, ползет ужом под ногами, на ногах, на животе, на шее, выглядывает из глазниц - словно пустые: два светящихся огонька в тумане. Темная темная темная ночь ночь луна. Каждый ударивший по щеке прав. Не подставляй левой левой... Пусть найдут, наконец, но проходят мимо: извини, будь безмолвным: может ты и прошел. Сам. Беги в бегущую даль, блуждая во мраке среди призраков: смерть для них светло днем: ни зги. Будь беспечен. Плевать на себя.

Здоровый и бодрый в могиле ногой, все ближе тени всюду вокруг. Висят. Теперь неподвижно, в тогда и потом - бегущие в даль. Время. Завиваясь кругами в круг водоворотом: в нем все в суете. Беги вниз вниз вниз.

Легкая мягкая нежная рука ночь нагнала тебя ничком. Ласкай: темная эта ночь. Базальтом сольются локоны волос у самых глаз - каменный труп. Не смотри - болотный смрад — пусть уж локоны - нос заложен вовсю. Спасение рядом под, но под. И плевок в сторону: оно уже низко у самых ног пяткой: надави: растопчи змею: ужалит: во тьму назад обратно. Прах на прах. Пепел ничто. Луна на небосклоне, но тучи съедят без остатка утро и Фениксом вновь возродишься потом чтобы исчезнуть. Цель.

Прикоснись рукой. Какая нежная рука! Я здесь один и смех лишь при мне. Ты хоть и призраком - чуток присядь. Миг - забытая вечность. Откроешь глаза - и тьма вокруг. Закроешь - то же самое. Пусть свечка горит вдалеке: не смотри: не для тебя, да и не надо.

Было, есть и будет так.

36

Плюнь и иди, чтобы плюнуть опять через десяток другой шагов. Устанешь - присядь рядом - места хватит на всех. Пусть кто-то и сплюнет вниз. Ему еще предстоит - так одари безразличием.

Химера химеру химерой зовет. Змея вползает в золоченый собор и ядом оскверняет алтарь. Яд этот - плач, слезинка росы. Змея уползет, забьется в нору. Великое ожидание: вот-вот пробьет час. Ложись и лежи: ты один: лежи и ляг. Никого, Ничего,

Нигде, Никогда.

Умер король, да здравствует смерть короля!

Сиди и не ропщи. Заглохнет – и пусть тишина вокруг тебя набатом.

Молчи и кричи.

Ни звука вослед: камень на веки веков.

Замри!

КИТАЙСКАЯ ШКАТУЛКА

БА ГУА (8 Качеств)

При виде цветка, который живет,

укрывшись под листьями,

Я испытываю такое чувство, словно

вижу свою тайную любовь

САЙГЁ

38

Строфа 1. ЗЕМЛЯ

Самоотдача. Исполнение.

Безмолвно со звёздной

Бездной бормочет пёс.

Ждут петушиный крик.

Триграмма Земли с указанными под названием качествами предполагает нечто идеально исполнительское, упругливо-податливое, копошащееся, готовое в любой момент откликнуться на призыв Хозяина или господина, т.е. лица, обладающего творческим потенциалом. Все эти свойства передаются в ритмическом построении строфы, которое рассматривается двояко – с присоединением предлога со ко 2 слову 1 строки (ритмика3+3) и без (Ритмика 3+1+2). Во втором случае мы имеем в 1 и 2 строках строфы ритмические элементы 1,2,3, которые, меняя местоположение в ряду, изменяют характер замедления-ускорения. Минимальная информационная сила 2 слова 2-ой и 3-ей строк подчеркивают ориентированность центрального слова строки, на ожидание приказа о котором недвусмысленно говорится в 3 строке (ждут крик).

Петух (хозяин)- символ мужского начала, Неба от которого Земля ожидает повеленья – именно с крика петуха начинается день. В то же время – это переход к содержанию следующей строфы: крик- это сигнал, начальное Возбуждение, которое присутствует в настоящем только потенциально (ждут) и о котором речь пойдет непосредственно в следующей строфе

Мощь Земли, теневого, ночного выражена словами «звездная бездна». Объект, на котором проигрывается Космологическая драма – пес, объект приземленный, что подчеркнуто словами бормочет и, отчасти, безмолвно. Именно в указанных направлениях должна работать мысль читателя, не упуская при этом собственных ассоциаций от слов строфы

39

Строфа 2. МОЛНИЯ

Подвижность. Возбуждение.

Безмятежный прорезав туман,

Лай уснувшего пса

Будит капля дождя

Образ соответствующей триграммы в ИЦЗИН – гром. Слово молния, примененное здесь в качестве заголовка строфы, являясь световой стороной того же явления, усиливает при этом свойство подвижности.

К слову, гексаграмма, образованная из 2 триграмм возбуждения также носит наименование молния.

Стремительность молнии, первый толчок процесса передается ускоряющей ритмикой 1 строфы (4+3+2). Воздействие на среду или меон передано ритмикой 2 строки – это пробуждающее действие, направленное на соответствующее 4-х сложное слово 2-ой строки. Кроме того, левый единичный элемент 2 строки как бы продолжает собой действие 1-ой (4+3+2+1) на собственную строку. 2 единицы ритмики по краям 2 строки символизируют спокойствие, царящее вокруг центрального элемента, который, собственно говоря, и выражает это самое спокойствие. Вместе с тем, единичные элементы по краям как бы выражают общую тенденцию к самовыравниванию среды в ритмическом плане, что и достигается в третьей строке (2+2+2).Настрой общей среды, в которой действуют силы, закодированные образом строфы, заявлен уже в 1 строке (безмятежный…туман). Его влияние в прошлом на объект, которому предназначена космогоническая сила строфы, передано словом уснувший. Контекст 3 строки очевиден и без комментариев, отметим лишь, что выбор в качестве инструмента действия именно капли, вряд ли случаен: капля создает смысловую связку (переход) со следующей строфой. Локальность агента (объекта) на которого действует сила строфы по отношению к универсальности фона, на котором все это происходит, передается контрастом пес-туман Соотношение частного к общему подчеркнуто здесь и прилагательными (безмятежный - уснувший).

40

Строфа 3. ВОДА

Опасность. Погружение.

Бедный брошенный пес

Одиноко бредя под дождем

До костей весь озяб.

Сдвоенная триграмма воды образует гексаграмму «Повторная опасность», трактуемую и как бездна. Именно обертоны последнего значения звучат в центре внимания строфы. Бездну здесь образуют «обледенелые берега», представленные 1 и 3 строфами, в которую проваливается косная среда пребывания объекта (пёс). Бездна выявлена через слова «брошенный» и «до костей весь озяб». Иными словами, это пребывание в чуждой, отрицательной среде, дополнительно подкрепленной словами 2 строки «под дождем». Перед нами безысходная неопределенная ситуация без намека на выход или какое-либо продолжение (мотив повторности триграммы!). Безысходность подчеркнута словом «брошенный», не оставляющим никакой надежды, и повтором ритмики 2 строки в 3, но на пониженном уровне (4-2-3), переходящее в 3-1-2.), как бы ослаблено, что дополнительно перекликается с гексаграммой бездны, ни одна из черт, которой не подкреплена влиянием ей соответствующей.

Возможна и другая трактовка ритмики 2 и 3 строк, если рассматривать предлоги как отдельные ритмические элементы (3-2-1-2-1-2-1-2) Новая последовательность в этом случае как бы развивает тему повторения с намеком на уход в бесконечность. Движение обозначено здесь во 2 строке («бредя»), что неплохо согласуется и с образом, озвученным Р.Вильгельмом применительно к триграмме – «поток меж ледяных берегов». Усиливающийся акцент на безнадежность, безысходность имеющий место в строфе хорошо согласуется и с рекомендациями ИЦЗИН, предписывающим, как правило, иметь повышенную активность объекта на центральной позиции. Здесь рекомендация не соблюдается – пес «еле бредет» что и усугубляет состояние, доводя его до безысходного (брошенность, ритмический повтор, уводящий в бесконечность). В строфе особо подчеркивается отсутствие какой-либо помощи объекту извне, от косной среды – помимо общего мрачного фона применено сильное наречие «одиноко», подчеркнутое к тому же в ритмике (минимальная для всей строфы информационная сила слога). «Одиноко», возвышающееся в ритмическом контексте над строфой указует в то же самое время и на переход к следующей строфе – «Гора», объект которой столь же одиноко выделен среди окружающей его местности. Именно под таким углом (а не как элемент горного массива) в ИЦЗИН рассматривается соответствующая гексаграмма, хотя данный аспект и не является для нее основным. Заметим также, что наряду со всем вышесказанным, содержание строфы имеет откровенно экзистенциальную окраску по сравнению с традициями древнекитайской книги.

41

Строфа 4. ГОРА

Незыблемость. Пребывание.

Внимая лаю пса,

Отрешенно плывут

Вечные белые облака.

Двойная триграмма «Горы» образует в ИЦЗИН гексаграмму «Сосредоточенность», постулирующую, помимо прочего, неотделимость покоя от движения («покой движения есть покой, покой покоя есть движение»). И здесь понятие покоя приложено к миру постоянной текучей изменчивости. Образ покоя отражен в 3 строке строфы в слове «вечные», привносящее в строфу свойство незыблемости, дополнительно подчеркнутое словом «отрешенно» во второй строке. Данное свойство усиливается и статичной ритмикой (3+3+3) в 3-ей строке. В целом же ритмика строфы подчеркивает изменение от целеустремленного движения (3+2+1) через его уплотнение или реорганизацию (4+2) к полному выравниванию в заключительной строке. Первая, наиболее динамичная строка, носит в себе отпечаток предыдущей строфы – пес, олицетворяющий там поток (движение), но поток еще робкий и неуверенный в соответствии с требованиями гексаграммы «Воды», здесь вырывается, наконец, на свободный простор бла- годаря энергичному внутреннему усилию (3+2+1), оглашая свой успех громким лаем. Ситуация, однако, не та и заявленный было порыв гасится, трансформируясь в незыблемость Строфы. Однако и Гора, сколь не была устойчива, тем не менее, рано или поздно, подвержена изменениям. В строфе на это указует образ отрешенных белых облаков, подгоняемых медленно чем-то, что в последующей строфе примет очертания ветра. И все же в целом это ситуация ожидания, малозаметно изменяющаяся в сторону 3-ей. строфы.

Здесь появляются первые наметки на типично китайские черты все в том же образе вечных облаков с упором на момент вечности.

42

Строфа 5. ВЕТЕР

Проникновенность. Утончение.

Гляди, как понесся,

Хоть путь ему бамбук заградил,

Пес, беснуясь, на след Беглеца.

Утончение отражено здесь уже несколько необычным ритмическим строением строк, как бы дробящихся элементами с повышенным информационным содержанием. Неповторимый фонетический эффект ветра воссоздается подключением ритмических единиц, начинающихся со звуков «б» и «п», достигающего едва ли не ураганной силы в последней строке (три слова из четырех, если не считать предлога). Сам образ триграммы явным образом заявлен словами «понесся» (ветер) и «бамбук» (дерево - второе значение раскрываемой триграммы). В целом – строки 1 и 2 это ветер, пробивающийся сквозь бамбуковую рощу и стремящийся к одной ему известной цели.

Гексаграмма, образованная удвоением триграммы, носит название «Проникновение». В строфе

мы и в самом деле наблюдаем за проникновением частного (объект «пес») сквозь противодействующее

пассивно препятствие («бамбук» или «дерево», второе значение триграммы) за ускользающей реальностью - «Великим» (в образах ИЦЗИН), которое обозначено в строфе словом «Беглец» (и именно с большой буквы) на 3-ей позиции - строке, где в соответствии с гексаграммой «псу» (объекту) предписаны особо энергичные действия, отраженные в словах «понесся» и «беснуясь», в чем и находим подтверждение сла- ве автора, как искусного прядильщика слов

Возвращаясь обратно к 1-ой строке строфы, заметим, что несущийся «пес» -это как бы сдвинутые с места «вечные белые облака», которыми закончена предыдущая строфа, ее естественная и логически обоснованная метаморфоза в условиях, создаваемых настоящей строфой («Ветер»). Достигнутое предыдущим этапом смело вторгается в созидаемый образ и в самой активной форме.

Связь со следующей строфой происходит через все тот же активный объект («пес») В строфе «Огонь» непосредственно указывается на его состояние («бегущий», т.е. уже находящийся в состоянии, описанном, хоть и без указания конкретного слова, в настоящей строфе (иными словами – в прошлом).

В строфе продолжено усиление китайских мотивов – проявлен образ типично китайского плана - «бамбук». В предыдущей Строфе таковым являлась лишь конфигурация фразы, образующей последнюю строку.

43

Строфа 6. ОГОНЬ

Ясность. Сцепление.

Отражением вод полыхая,

Кровь бегущему псу

Божественный луч будоражит.

Данная строфа занимает особое место в общей композиции. Соответствующее строфе наименование-«сцепление».Идеей сцепления здесь проникнуты как ритмический строй, так и смысловой. В ритмическом плане это как чередование четырехсложных и односложных элементов, так и сцепление образа «Огня» с противоположном ему образом «Воды» - если принять четырехсложный элемент за световую черту, а односложный за теневую. При этом образ «воды» попадает на вторую строку строфы (ритмика 1+4+1), являющейся слабой чертой триграммы «Огонь», что только усиливает общее впечатление от композиции. Центральная черта как бы вспоминает образ противоположной триграммы (напомним, что в соответствии с концепциями ИЦЗИН противоположности как бы усиливают и подпитывают друг друга). И именно «вода» («отражением вод») сцепляет в смысловом плане строфы посланца света или божественного огня – «луч» - с объектом – «псом», иными словами общее и космическое с конкретным и земным. В строфе отражена и основная идея гексаграммы от спаренной триграммы «Огня», а именно: достижение объектом («псом») встречи с «Великим человеком» (божественный луч) в условиях сохранности достигнутого в прошлом статуса («бегущий»). Помимо

этого «бегущий пес» обнаруживает еще и семантическую связь с предыдущей строфой («понесся пес»). Очевидно, что озарение сиянием божественного наполняет объект радостью, которая будет озвучена в следующей строфе («радостный лай»), подкрепляя тем самым дополнительно связь с последующей строфой, образуемую воплощением идеи божественного в конкретных проявлениях - Паньгу и Желтом Предке. Стоит ли после этого удивляться тому, что ритмическая цепь, начинающаяся с последнего элемента настоящей строфы, имеет ускоряющий характер в начале первой строки следующей строфы (4+3+2+1…)!

44

Строфа 7. ВОДОЁМ

Радостность. Разрешение.

Радостный слышу лай. Знать были

До потопа близки, как братья,

Желтый Предок с Паньгу

Ритмический процесс, сгенерированный окончанием предшествующей строфы, разрешается в ритмическую последовательность 3+2+1 в первой части первой строки. Это разрешение, тем не менее, не обладает стойкостью, поскольку имеет место только как результат внешнего воздействия – оно

(разрешение) исключительно только для строфы «Огонь» и не носит всеобъемлющего характера. Чтобы обрести полноту, оно должно передаться теперь содержанию настоящей строфы. Согласно гексаграмме от удвоенной триграммы «разрешения» радость не должна замыкаться на объекте «пес» - последовательность 3+2+1 имеет к нему самое непосредственное отношение («радостный лай»), а должна быть распространена и на все окружение, в данном конкретном случае – на воспринимающего лай, у которого последний должен вызвать движение мысли в поисках глубинной причины происходящего («знать были…близки»). Это движение передано ритмическим ходом 1+2+1, за которым следует повтор имевшего уже место разрешения (3+2+1), но теперь уже во второй строке строфы, после чего следует абсолютное разрешение, выражаемое полным ритмическим покоем (подобно водной глади пруда в безветренную погоду) – 2+2+2+2. Причина найдена, найдены силы, кроящиеся за этим фактом (Желтый Предок с Паньгу).

Возвращаясь к первой строке строфы, отметим на содержащееся в ней указание на мыслящий субъект, как на хозяина пса, кому, скорей всего и адресован «радостный лай». Последняя строка строфы говорит о наличии определенного соглашения, своего рода пакта между Паньгу и Желтым Предком, весьма существенного для гексаграммы «Радость», которая говорит о прочности союза именно при наличии определенного неравенства, иными словами, дистанции между сторонами. Это обстоятельство обозначено в строфе дважды – в первый раз на земном уровне (пёс-хозяин), потом и на горнем (Паньгу-Предок). Небесное отражено здесь в земном подобно облакам на поверхности водоема, идея которого заключается во всеобъемлющей полноте схватывания и умиротворения (пусть и временного) двух взаимопроникающих праначал – Ян и Инь

Китайский акцент понятий строфы претерпевает здесь усиление, поднимаясь с уровня вещей (бамбук) до уровня мифологического (первопредки). Связь с последующей строфой подчеркнута ровной, абсолютно статичной ритмикой последней строки (2+2+2) и имеющей место тесной взаимосвязи пары Желтого Предка и Паньгу с одной стороны и Лохоу с Владыкой с другой. Заметим также, что в этой строфе впервые введен божественный эманант пса - Паньгу одновременно с присутствием самого объекта. В следующей строфе пёс исчезнет.

Пояснения. Желтый Предок или Хуанди – один из основополагающих Богов китайского пантеона, мифический Первопредок, а также император династии, объединившей Китай. Паньгу - тотемное животное, чудесный пятицветный (по числу основных цветов китайской гаммы) пес, появившийся у мифического правителя Гаосиня. Потомки Паньгу по некоторым источникам образуют народ Южных варваров. Паньгу - мифическое божество с псиной головой, смыкающийся в этом плане с древнеегипетским божеством Анубисом, но в то же самое время близкий к индийскому Пуруше, приносимому в жертву ради сотворения Мира. В настоящих строфах употреблен в основном в плане божества, первопредка собак

44

Строфа 8. НЕБО

Крепость. Творчество.

Безбрежна белизна облаков.

Безмерна преданность Лохоу.

Бесстрастна доброта Владыки

Гексаграмма Цянь (спаренная триграмма) говорит о Творчестве в его самом чистом виде. Прежде всего, это акциденция неба, как олицетворение творческой силы, лежащей в начале всего существующего. Она, как универсальная сила, принципиально не может иметь никаких препятствий в своем развитии, которому благоприятствует то, что она является совершенно стойкой. Развитию сюжета строфы, равно и ритмике – никаких препятствий или возмущений. Это безоговорочная констатация, имеющая характер гимна, начисто отметающая какие-либо возражения и оговорки. Ровная ритмика строк (по три трехсложных элемента в каждой) продолжает на более высоком уровне ритмическое строение, достигнутое последней строкой предыдущей строфы (2+2+2), как бы отражая заодно стойкость действующей здесь силы, выраженной тремя световыми чертами. Отсутствие возмущений в ритмике – это и свидетельство об отсутствии препятствий.

Констатация, начинаясь утверждением достигнутого в предыдущих строфах, переходит во второй строке к всеобъемлющему охвату всех сторон миропроявления. Образ Лохоу или Небесного Волка, охотящегося за Солнцем, трактуется как беспредельное служение темного начала миропроявлению или Космосу, демонстрируя тем самым мгновенность и постоянство тоннельного перехода между Злом и Добром и равноценность этих нравственных категорий в этической составляющей

мировосприятия. Тем самым мировое Зло, проявленное в образе Небесного Волка, являющегося, кстати, божественной акциденцией образа объекта (пса) ставится на службу Всеобщему. Действо с земного плана переместилось здесь на космический уровень, если вспомнить, что Лохоу, помимо всего прочего, название звезды Затмения Китайского Небосклона. Для полного уяснения величественности происходящего отметим наличие параллелей Лохоу с Фёнриром скандинавских саг.

Наконец, третья строка завершает собой весь восьмичленный цикл. Это долгожданная встреча с Великим Человеком и, одновременно, становление им самим – слияние с Единым Неизреченным, Владыкой Сущего. Вместе с тем, следовательно, это и сам Фу Си, легендарный полумифический изобретатель восьми триграмм. На этом, собственно говоря, развитие содержания строф завершается – образ поймал за хвост ускользающую Сущность.

Появление и скрытая констатация прапервоисточника (Фу Си) в самом конце развернутого в восьми строфах содержания исчерпывает все возможности для дальнейшего развития сюжета. Китайские элементы звучат здесь во всю мощь, заполоняя собой все пространство. Полная изменчи-вость ритмики 1 строфы, исчерпав все возможности развития, возвратилась к праначалу (напомним, что 1 строка 1 строфы допускает также ритмическую трактовку 3+3). Содержание, исчерпав все возможности, достигло в конце полной творческой мощи и готово к новому циклу и возрождению.Возможно – на более высоком уровне.

Пояснение. Владыка - один из тройки (Фу Си, Шэн Нун, Нюй Ва). Здесь – Фу Си, легендарный мифический император, один из первопредков, божество с зооморфными чертами (змеиный хвост), которому приписывается создание или открытие знания восьми триграмм, полученных им от гигантской морской черепахи.

45

ПРИЛОЖЕНИЕ

1.Ритмическое построение. Общие принципы

В качестве элементов ритмики здесь используются элементарные единицы (слоги) и их

группы. Выделяемой группой эл. ед. являются слово или слово с предшествующим (последующим) предлогом или союзом. Односложный предлог или союз также могут быть рассмотрены в качестве отдельный эл.ед.

Отдельный ритмический элемент являет собой некое единое целое, разделяемое фонетически от соседних групп или эл.ед. Например, строка из 1 строфы «безмолвно со звездной» фонетически представляется как [бэзмолвно созвйоздной]

Последовательность нескольких элементов ритмики образует строку. Строка также имеет выделяемое произношение, позволяющее отличать ее от отдельных элементов ритмики.

Степень выделения произношения строки чуть сильнее точки в предложении и значительно превосходит степень выделения элемента

Строки триграмм или строф в ритмическом отношении подчиняются закону черт конкретных триграмм. Три строки отдельной озаглавленной строфы соответствуют трем чертам одноименной триграммы, где световой черте соответствует 9 сложная строка,

а теневой – 6-и сложная. Напомним, что согласно ИЦЗИН эквивалентами световой и

теневой черт являются «девятка» и «шестерка».

Пример. Триграмма «молния» реализуется строфой с составом слогов в строках

9+6+6

Внутренне ритмическое построение строки проводится в соответствии с динамикой

Ее смыслового значения и приведено в комментариях к каждой отдельной строфе.

Информационная сила слога – величина обратная количеству слогов в слове (элементарной единице). Пример И.С. слога в слове бешеный =1/3

Строка считается ускоряемой, если сила слога в последовательности слогов строки

Монотонно возрастает и наоборот. Пример

Внимая лаю пса

1/3 1/3 1/3 ½ ½ 1 ускоряемая

2.Общее композиционное строение

В стихе (строфе) реализуется одновременно несколько тем.

1.По ходу развития цикла языково-национальные оттенки понятий постепенно смещаются от неопределенного до откровенно китайского звучания. Пример: в *8 строфе тут

и «Лохоу» и «бесстрастная доброта» и «владыка». В то же время в строфы 2 и 3 содержат типично западные смысловые оттенки

2.Эмоциональный план. Элегическое и экзистенциональное сменяется на натуралистическое, которое в свою очередь завершается утверждающе торжественным апофеозом гимна (8 строфа)

3.Cвязующая тема – развитие образа пса. Пес (Лохоу, Небесный Волк, Паньгу) являет

cобой пассивный элемент или объект (сфера, меон), на котором раскрывается содержание

определяющего строфу понятия. Именно в таком плане объекта, на который направлено воздействие определенной космогонической силы и следует рассматривать образ пса.

Драконы бьются на окраине

- Их кровь – синя и желта

Die Chinesische Schatulle