Часть 1. ЛОНО........................................... 2
1. Веронская площадь.................................3
2. Веронская улица. Суббота после дождя.............. 11
З. Сговор. Магический театр.......................... 17
4. Дамы фон Коппель. Порочная грация.................23
Часть 2. КАРНАВАЛ.......................................30
1. Крытые корты Гуггенхайма..........................31
2. Безумный день Тибальта............................39
З. Пациент...........................................46
4. Террористы ......................................52
5. Голубоглазый олух и остальные.....................59
6. Голуби на подлете.................................72
7. Фавн и пастушка...................................79
8. Логово.....................................83
9. Тени..............................................90
10.Взрыв...............................................107
Часть 3. ВАЛЕНТИН........................................112
1. Поездка...........................................113
2. Валентинов день...................................128
З. Гимн Махамайе.....................................142
3
I. ВЕРОНСКАЯ ПЛОЩАДЬ.
День - не понять - то ли вечер, то ли утро из-за натянутых над головами бесцветных непроницаемых туч - время в Вероне всегда неприметно, а в такой вот пасмурный день (похоже, моросит где-то в районе вокзала) и тем более. В воздухе запах гари от подожженных покрышек. Война кланов, - думает сквозь полудрему Комиссар, развалившись на подушках заднего сидения старенького муниципального "Вольво", - хоть и разнообразит скуку провинциального городка, но и подрывает, с другой стороны - и это нельзя упускать из виду - его шансы задержаться на обжитых муниципальных позициях еще на один срок. Да и племянник беспокоит что-то в последнее время. Нет, разумеется, против семейства Монтегов у него нет возражений - милые учтивые люди, тем не менее, он желал бы, чтобы племянник держался подальше от всего этого: 21 год - самый возраст, чтобы выкинуть не одну глупость. Да хотя бы вчерашняя просьба - подозрительно быстро стали кончаться его карманные деньги. Впрочем, через год и в Рим - он пристроит его при Высшей полицейской школе, пора, наконец, подумать и о смене, и хорошо, если его преемником на посту комиссара будет человек их клана, как-никак семейная традиция. А пока - пускай порезвится, осторожно, конечно, не переходя хрупкой грани, незримо протянутой через весь город тонкой прозрачной паутинкой - иногда Комиссару кажется, что он видит ее блестки, особенно в яркие солнечные дни после дождя. Ненормально, конечно, но Городской психиатр успокоил его на прошлой неделе - ничего серьезного, это бывает. Давление чуть-чуть, ну и усталость, ведь работа, откровенно говоря, собачья, хоть он привязан к ней всей душой. Есть ли душа у Комиссара полиции, - Комиссар невесело ухмыльнулся. Пристроить бы еще дочь - и на покой. Впрочем, года четыре он еще продержится на плаву, Петтруччио к тому времени наверняка вернется, а там - как Бог на душу положит. Э, кто же сейчас разберет этих рассерженных молодых! Впрочем, дочка, пожалуй, будет не против, а этому молокососу еще успеют вправить в мозги в Полицейской Школе. Хоть и рассерженные, но притираются к жизни они быстро. В их годы, - комиссар прикрыл веки, - о бунтах не могло быть и речи, росли они, что говорится, тише подзаборной травы, зато душа сохраняла в себе невыразимо мучительную тоску чуть ли не до сорока лет, он сам тому наглядный пример. Ныне же взрослеют несравнимо быстрее и к 25, максимум 27 годам - они уже люди завершенные, без капли святого за душой. Впрочем, так, надо полагать, уютнее. Что говорил там племянник о завтрашнем празднике у Коппелей? Не забыть бы предостеречь, впрочем, время пока терпит, вечером же переговорим с Петтруччио,- решился комиссар. И окончательно успокоился. Колонны на площади смотрели на него безмолвно, испещренные следами недавних пуль. Где-то в торговом квартале прогремели выстрелы. Быстрее, Сотейщик,- тронул он за плечо водителя,- опять, наверное, кто-то из этих Монтегов, или, может, Коппелей! Свяжитесь по рации с участком и уточните.
Уже подъезжая к месту происшествия, оцепленному порядочной толпой собравшихся зевак - рядом беспорядочно суетились санитары в белых халатах под вой не-выключенной сирены скорой (очевидно, снова неполадки с проводкой; как часто эти неполадки возникают именно у медиков!), Комиссар вдруг понял, откуда это гнетущее напряжение, не отпускающее его с самого начала, еще с вызова: когда шофер сворачивал в первый по пути переулок, он хоть и сквозь дрему, но краешком глаза узрел-таки физиономии двух, как ему сейчас казалось, подозрительных типов. Один из них - с небритой мордой, точно кабан (не упустить из виду мелкие, чисто поросячьи глазки - детали, детали!) и другой - с гладко прилизанным пробором и франтоватыми усиками. Оба не спеша направлялись в сторону. При этом прилизанный семенил за кабаньей мордой. Лица их показались тогда комиссару знакомыми, но лишь сейчас, возле самого места происшествия, он вдруг вспомнил откуда: он видел их два или три раза мельком, но в компании, как ему вдруг показалось, нет, он вполне был уверен - возможно, тому причиной полудремотное состояние, когда все воспринимается неясно, но твердо (на крыльях Гипноса неси нас, о, Лета! - греки, великие греки древности, он проходил их в колледже и если не семейная наследственность профессии - она показалась ему вдруг навязанной и чужой, словно снова всплыли наружу его двадцать лет, таящиеся неизвестно в каких извилинах памяти - он вполне бы мог стать специалистом по Гомеру или Эсхилу, а то и переплюнуть самого Шлимана), значит, он был уверен в том, что видал этих типов разговаривающими с его Петтруччио. Именно эта непонятная для него связь племянника с двумя явно уголовного типа проходимцами (неосознанная поначалу, но, тем не менее, затаившаяся в засаде его подсознания) наполнила на всю дорогу его сердце щемящей неопределенной тревогой неизвестно бог весть из-за чего. Подонки из телохранителей Коппелей - пронеслось вдруг молнией у него в мозгу. Точно, он видел их фотографии в каком-то деле, неважно в каком именно. Подонки, подонки, город, переполненный подонками как призраками - уж Комиссар то знал о том наверняка. Подонки, тьфу. Его клейкая слюна вдруг плюхнулась об исковерженный асфальт возле самого изголовья одного из трупов. " И этот - подонок,- подумал он,- только разве мертвый, но ведь не меняет же сути последнего трупа, канувшей в небытие сущности! А пока за дело, и в сторону глупые, словно у суеверной старухи страхи вокруг племянника. Об этом еще будет время поразмышлять на досуге
* * *
"He следовало особо обольщаться заверениями этих Коппелей, Комиссар,- говорит дежурный офицер,- Вы ведь видали досье ихнего дядюшки - типичный элемент: сутенер, скупщик краденного, аферы с продажей земельных участков, организация ликвидации по заказу - одним словом, полная обойма, и, тем не менее, не объясняющая столь чудовищного богатства этого клана - представить только: свадьба его придурковатого племянника, в котором он души не чает на пятнадцатилетней Жози, восходящей звездочке в мире порнобизнеса (а ведь ставит уже себя повсюду прямо как дородной, матрона). Кажется, тронутый племянник с отчаяния кормит добрую половину работников здешней нотариальной конторки, исследующих родословную дамы его сердца, первой и единственной, его личные слова - и это в его то годы... О чем это я? Да, шеф, так вот та свадьба, если помните, на 100 персон и каких! Один только министр криминальной полиции из Рима, это ведь уже не шутки! Прямо роскошная русская свадьба с генералом. А кортеж из вертолётов с соседней американской базы и, в заключение, прогулка всей удалой компании на эскадрилье ливийских МиГов - да ведь это годовой бюджет среднеафриканского государства с острова Мадагаскар! Нет, сеньор Комиссар, дело может обернуться скверно, весьма скверно. Мне уже звонили тут..."
"Да помолчите хоть минуту, Петр! Мы пристроили вас к Коппелям, чтобы вы всякой чепухой нам головы морочили? Вам предписано заниматься старухой, вот и сидите на ней и нечего всякой ерундой заниматься, о которой судачат, кстати, в любой пивнушке Монтегов. Кстати, что слышно о Парисе?"
"Ожидается с минуты на минуту, сеньор Комиссар, вы думаете..."
"Вам не след знать, что я думаю, если это не касается вашего задания. Вам не след, черт побери, знать, что думает начальство! Петр, у вас весьма длинный, предупреждаю, нос и это нехорошо, очень нехорошо Петр. Экое любопытство! Старуха от Вас без ума и это единственно, что оправдывает в наших глазах Ваше усердие. А то непонятно вообще, отчего мы Вас до сих пор терпим. Да, позвоните еще раз Монтегу и попросите его лично заглянуть ко мне на Виллафранка 14. И вежливо, черт возьми, когда вы, наконец, научитесь вежливости хотя бы у тех же немцев? Эти их смуты между собой как кость в горле города. Деритесь сколь угодно, господа, но не впутывайте в свои передрязги добропорядочных горожан, которых сами же и обираете в итоге. "Долой Монтегов вместе с Копелями!" - ведь это симптом, Петр, неужели они этого не понимают? А ведь у Монтегов, я слышал, есть и пара капель Романовской крови, и к чему приводят смуты - это им должно быть знакомо не только понаслышке. Вы не знали? Ведь Леди Монтег - по происхождению грузинская княжна из клана Романидзе - ответвления Романовского дома. Кажется, ее девичья фамилия Гуриели, если не ошибаюсь, и у нее в спальной - мне известно из достоверного источника, висит портрет Генри Киссинджера в масле, написанной одним кремлевским лизоблюдом. Так-то! Видите, и начальство знает шутки похлеще Ваших. Ну, а теперь кругом! Пригласите следующего. Впрочем, пусть зайдут черев 5 минут.
Оставшись наедине, Комиссар устало массирует виски, затем подходит вплотную к зеркалу и тыкается носом в его холодную отполированную поверхность. Кончик носа раздваивается, и Комиссар видит в собственном отражении одноглазое чудовище, в единственном слившемся зрачке которого бушуют сероглазый ужас и растерянность, от которых приятно кружится голова.
"День добрый сир,- посетитель нерешительно топчется на пороге и мнет в руках шоферское кепи,- я уже тут".
Комиссар возвращается к столу и, оперевшись об него обеими руками, пристально вглядывается молча в посетителя. Который по счету? Впрочем, Монтег заявится не раньше, чем через пару часов, это он уже знает из опыта,- Кто вы такой?
"Я Самсон, сир. Так, по крайней мере, указано в Вашей повестке".
Пауза. Потом из-за спины посетителя запоздало появляется Сотейщик:
"По делу о Веронской площади, сеньор Комиссар. Повестка у него так, для проформы - дали, что имелось. Доставлен в участок за драку в общественном месте. И вот еще, это было при нем".
Комиссар с любопытством разглядывает обернутую засаленным носовым платком улику - длинный малайский кинжал со змейкой у основания рукоятки и мелкими "м" затерянными среди кружев орнамента. "Коппели? - спрашивает он вполголоса Сотейщика, тот в смущении отводит глаза,- понятно". Лицо посетителя выражает полнейшее почтение, он жадно прислушивается к каждому шороху в комнате. "Это мыши,- вдруг настораживается он,- Ваше превосходительство, могу предложить Вам кошку задаром. Могу, конечно, и мышьяк, но вы же знаете, когда применяешь яд, никогда нельзя знать заранее, как это все впоследствии обернется".
"Вы экземпляр,- с язвительным восхищением бросает ему Комиссар,- в чем он инкриминирован, Сотейщик?"
"Я, Ваша милость, не заслуживаю столь дивных слов, вылетающих с уст Вашей милости,- тарабарит скороговоркой посетитель,- мы, обслуга, люди мирные, но когда задета честь Хозяина - это уже становится и нашим делом чести, сами понимаете, Ваша милость, что это означает для веронца! Вы, Ваша милость, нету слов, суровый, но справедливый отец всем нам, но ведь и Хозяин для нас, грешных, значит не меньше, если не больше. Поймите меня верно, я вовсе не пытаюсь подольститься к Вам. Тем более что во всем случившимся виноват Балтазар..."
"Какой еще там Балтазар, не наперсник ли Рауля?"
"Он самый, он самый. И если не Грегор, то Ваш покорный слуга не стоял бы сейчас рядом с Вами. То есть я хочу сказать, что не стоял бы живым. Ведь этот самый Балтазар, Вы только взгляните на его фото, оно у Вас не может не иметься в архиве. Ведь это прирожденный совратитель. Ах, бедный молодой Монтег! Вы, Ваша честь, представляете, какому дурному влиянию он подвержен. Вот кто, знаете, настоящий преступник и зачинщик, таких сажать..."
"Но тут вот сказано, что вы первые затеяли драку..."
"Не верьте клевете, сеньор Комиссар. Обидно, конечно, что такой болван вроде меня гробит Ваше бесценное время. Но раз уж стою здесь перед Вами и не по своей, замечу, воле, то я ведь должен, нет, просто обязан защищаться уже хотя бы потому, что таково предписание роли..."
"Ладно, ладно,- морщится Комиссар,- так что там Грегор? Он что, и есть настоящий зачинщик драки?"
"Грегор? Вы шутите, Комиссар? Этим бездельникам просто не понравилось его лицо, но оно всегда у него такое, разве он виноват в этом? Вот и меня он обзывает порой соленой треской, но ведь я же на него не обижаюсь! Выйти бы нам сухими из воды,- вот что сказал он мне, как только заприметил этих бандитов... Представляете, Комиссар, ведь он, в сущности, до сих пор почти что девственник, с ним и по улице не пройдешь как нормальный мужчина, попробуй-ка при нем ущипнуть кого там за зад! Монтеговских же девчонок, одно объедение... из обслуги, разумеется. Да Вы, Комиссар, и сами то лучше нас знаете, чего это я вам? Монтеговских девок и вовсе за версту обхаживает при встрече. Мало ли что из этих, а с ним ни в какую... Хозяева и мужская прислуга пускай себе дерутся, но женщины тут не при чем - истинно его слова! Но если до драки…"
"Довольно,- морщится снова Комиссар,- Сотейщик, возьмите его на заметку. Пускай подпишет показания и вот еще что. Взыщите с него штраф за небритую физиономию и сообщите по месту работы. Все. Следующего!"
"Вы еврей? - спрашивает комиссар у следующего задержанного, ознакомившись с предписанием,- не бойтесь, говорите правду и только правду. Говорят, это помогает".
"Нет, сир".
"Вот видите, Вы даже не еврей. Какого же черта вам приспичило устраивать у нас беспорядки? Учтите, против Вас имеются показания и достаточно серьезные".
"Сир, один из них грыз ногти и нахально смотрел в нашу сторону, я всего-то хотел призвать его к порядку, но..."
"Какое еще Вам но? Человек стоял и грыз ноготь, Вам то что за дело? Вы что, санитарный контроль? Слава Богу, эпидемий у нас нет, и бдительных граждан на сейчас не требуется. Пусть грызет себе на здоровье... Постойте, как это Вы не еврей, если имя Ваше Абрам?"
" Я не Абрам, сир, я Балтазар".
Комиссар с минуту, бешено вращая зрачками, молча смотрит на Сотейщика, Сотей-щик в растерянности смотрит то на начальство, то в сторону посетителя, протягивающего водительские права с наклеенной фотографией. Типичное еврейское лицо с горбинкой на носу смотрит на полицейских из красной книжицы. "Сейчас,- выпаливает Сотейщик, и срывается в приемную, там, где телефон. Слышно, как он кричит на кого-то в трубку за стеной. Комиссар зевает и жестом предлагает посетителю убраться вон. "Что вам еще? - говорит он недовольно,- или вам нужен Сотейщик? Так он вас мигом разыщет, буде надобность. И адреса оставлять не надо. Ну, раз уж Вы сами задержались, то удовлетворите последнее мое любопытство. Что Вы сами делали лично на площади?"
"Стоял и смотрел себе в воду на лебедей, когда затеялась эта ужасная драка. Признаюсь, я вмешался, но что оставалось мне делать, когда двое бугаев повисли сзади на бедном Абраме? А потом, когда появился Тибальт..."
"Тибальт? - недоверчиво переспрашивает Комиссар,- разве он в городе?"
"Разумеется, сир. Еще со вчерашнего дня. Разве вы не знаете, что Коппели сегодня собираются на какой-то семейный праздник? Ну, чисто, сходка, вот до чего они сброд. А попробуй высказать им правду, своих не соберешь. А Тибальт тем временем в городе. Вот с него и спрашивайте. Мы, слуги, народ подневольный и знаем свое место. Сказать по правде, не нравится мне все это, но что поделаешь, Комиссар, ведь надо же как-то и жить? А у них, у Коппелей, строгие правила, как, впрочем, и у нас, Монтеговских: каждый сверчок, знай свою долю чести..."
Сотейщик возвращается. Его глаза подозрительно поблескивают. "Где же настоящий Абрам? - ярится на него комиссар, упустили ведь, не так ли? А ну, стоять,- прикрикивает он на опустившегося было на табурет Балтазара,- с вами еще не все кончено. Проводите его в лабораторию, Антон и пусть у него возьмут мочу на анализ. И берегитесь,- он грозит пальцем Балтазару,- если Ваша моча окажется не ...того цвета! Следующий!"
"Синьор Комиссар,- подает голос Сотейщик,- это вот обнаружили у него при обыске".
Сотейщик выкладывает на стол длинный малайский кинжал со змейкой у основания. Комиссар погружается в задумчивое молчание. Молчат все, слышно даже, как пару paз чуть натужено вздыхает Балтазар.
"Где-то я уже видел сегодня такую штуку,- нерешительно заявляет комиссар, - откуда у вас это? И что означает буква "м"? Молчите? Так я вам окажу - «м" это скорей всего Монтег. Забирайте свой ножик и распишитесь, что вы его у нас получили обратно. Или нет, Сотейщик, предъявишь его г-ну Монтегу, пусть сам разбирается в своем свинарнике, словом. Короче, обыщите всех задержанных снова. Все подозрительное изъять и описать, после чего сжечь подлежащее ликвидации по списку или как там по инструкции, вам лучше знать. После обыска - всем спать и по домам. И пусть все, Вы слышите, все без исключения распишутся в том, что лично предупреждены в последний раз. Больше мы с ними нянчиться не станем. И не забудьте, кстати, заснять всех в анфас и профиль и развесьте увеличенные фотографии по всему городу в качестве предупредительной меры. И - на Виллафранку".
* * *
Комиссар и мужчина средних лет в строгом костюме из простого, но добротного материала сидят за одним столиком лицом к лицу и молча потягивают пиво. Затемненные окна наполняют пространство залы прохладной тишиной, в которой междоусобная борьба двух кланов, кипящая за стенами удобного особняка с петлистой дорожкой из рыжего гравия, ведущей от резных чугунных ворот до самого входа в парадный холл (великолепная резная дверь, тысяч в 12 франков, потускневший герб с неразборчивым от времени изображением; издали - впечатление въезжающего в крытый вокзал поезда, как на картине Тернера), кажется чем-то потусторонним, несуществующим. Тихая приглушенная беседа и немного классической музыки вперемешку со строгим джазом так, чтобы было приятно уху и, вдобавок, необременительно беседе. Как и в старые добрые времена. "Дело, говорят, серьезное,- говорит, сбиваясь на шепот, собеседник Комиссара, Вы ведь догадываетесь насчет леди Монтег? Может, объединим наши усилия?"
Комиссар чешет в затылке, умудряясь при этом пальцем левой руки забрести внутрь собственной правой ноздри - признак серьезных раздумий. За секунду воздух словно замирает перед глазами и тут же покрывается прозрачной рябью. Значит, это всё же не слухи, если сам предводитель клана недвусмысленно намекает на деликатные обстоятельства семейного порядка? Но, в таком случае, чем объяснить столь чрезмерную заботу о молодом оболтусе, приведшую его, как оказывается, отчима в прохладную обитель на Виллафранка? Желанием удержать его подальше от собственных глаз? Кажется, вполне достоверным, но в этом не вся правда - к чему, в таком случае, ему связываться с третьим лицом, то бишь с комиссаром, да еще через посредничество Петтруччио? Глядя в чуть подернутые скукой невзрачные глава Монтега-старшего, трудно докопаться до истинных причин: эта публика умеет держать себя в руках при любых обстоятельствах. Сухость общения - вот чудовищная кладезь, откуда черпаются их силы и успех в конечном итоге. Он, что и Коппель, вдруг догадывается Комиссар. "Что Вы,- как бы продолжая его мысли, сухо парирует собеседник,- да и будь это правдой, неужели Вы думаете, что я подтвержу подобного рода вымысел? Просто необходимо оградить парня от их опасного влияния - ведь мы, Монтеги, как никто иной представляем себе, что это за сброд, наши противники, ведь Коппели...
Разумеется, во всем этом имеется своя внутренняя логика,- размышляет Комиссар, оставшись временно наедине со старинным зеркалом, унаследованным еще от прежнего обитателя особняка. И эта логика, вне всяких сомнений, неминуемо проявит себя в дальнейшем, но как? Возможно, Монтег, а может, и фон Коппель - кто знает, кому из них первому может придти в голову мысль пролить свет на внутренние причины механизма, раздирающего город на два непримиримых лагеря, хотя, кажется, чего им делить между собой?
Доктор Тиберио, один из ценнейших сотрудников Виллафранка, работавший в свое время
еще рука об руку с самим Отто Скорцени, на этот счёт неумолим. Его, видите ли, накоплен-ный опыт не подводил ни разу: все дело в семейных, даже весьма узкосемейных, взаимоотношениях - а для Вероны нарушение семейных устоев - нечто вроде закона кровной мести для гордых племен седого Кавказа (кажется, доктор умудрился побывать и там и даже взобрался по случаю на седоглавый Эльбрус с каким-то особым заданием вместе с группой альпинистов из "Дойчегебирген", фотография - в семейном архиве доктора и в картотеке во-енных преступников, раздел "В" по Краснодарскому краю, имеется и копия, подшитая к лич-ному секретному делу доктора). "Не секрет,- резюмирует в своих донесениях доктор,- связи клана фон Коппелей с "Секуритате", а оттуда и с кланом Чаушеску". Известно также, что сам Николае посещал (секретно, разумеется) Верону, где гостил у дяди Коппеля в пригородной вилле целых два дня. Об этом Тиберио под строжайшим секретом известила Розалинда, которую снарядили якобы для обслуживания высокого гостя. И теперь, в свете по-мальчишески несуразной любви к этой самой Розалинде, ему проболтался сегодня утром сам Рауль (и это сей извращенец, пристрастия которого известны чуть ли ни всем публичным девкам из Сохо). А, может, действительно проболтался и преднамеренно? Где тут различить правду от вымысла, не секрет же, что и у Тиберио в этом деле имеются какие-то собственные интересы. О мир, разделенный на квадратики собственных интересов, обнесенных колючей проволокой с пропущенным по нему током высокого напряжения,- вздыхает Комиссар. И ему, Комиссару, во всем этом надлежит должным образом разбираться! Итак, согласно Тиберио получается, что Рауль, похоже, нащупывает подходы к Коппелям также и через родственницу Розалинду, скорей всего для выхода на румынский рынок продукции собственной фабрики мужских костюмов и водонагревателей - в этом случае молодой престолонаследник клана Монтегов действует безошибочно. Ведь если не удастся фокус о Коппелем, то наверняка останется еще и запасной канал через саму Розалинду, не святая же она, в конце концов, дева, и все эти ее стенанья по поводу якобы мира красот, уносимого в могилу нетронутым, и слухи насчет поста есть ничто иное, как принятая в определенных кругах форма для обозначения чего-то совершенно иного, так сказать, своего рода социальная кодировка поведения. Красавице скоро 27, и она почти что ровесница баронессы фон Коппель, а это что- то да значит! Кстати, как и случай c ливийскими МиГами на свадьбе, когда этим фактом заинтересовались даже в ЦРУ и кое-что, как помнится, проскользнуло на страницы прессы, что вызвало демарш советского посланника в Плоешти; Каддаффи, как всегда, оказался не при чем, за что и поплатился впоследствии несколькими днями бомбежки собственной епархии. А теперь представим на минуту, что все это правда, как и то, что Монтег старший всего лишь отчим нашего молодого повесы. Если предположить еще в довершении ко всему, что настоящим отцом является кто-то из Коппелей (почему бы, к примеру, сам барон? ведь леди Монтег до замужества проживала в Серебряном квартале, что всего в сотне-другой шагов от семейной недвижимости Коппелей), то совершенно ясной становится и попытка Монтега удалить подальше от Вероны собственного скрытого пасынка, иначе после его смерти вся Верона может в одночасье оказаться под безраздельным господством ненавистных ему Коппелей. Естественно также, следовательно, и то, что за помощью ему обратиться не к кому, кроме как к Комиссару, что мы и имеем в итоге. В этом случае иначе, сближение Петтруччио с Раулем более чем ему, настоящему Монтегу, на руку. А это так или иначе шанс и для него, Комиссара, который необходимо скрепить, во что бы то ни стало, браком Петтруччио с его собственной дочерью, что, говоря откровенно, покамест весьма и весьма проблематично. И постараться тут просто необходимо, лишь бы удалось уговорить эту дуру выбросить из головы всю ее романтическую дурь. А теперь - на покой и до вечера и пусть никто ему не мешает, Вы поняли Петр? Меня ни для кого нет дома.
* * *
(Из донесения постороннего лица). Департамент "Венеция", графу Ансельму. Строго конфиденциально. О событиях в Вероне; краткая сводка. Сегодня на центральной площади группой экстремистов была затеяна стычка. Двое людей из клана Коппелей спровоцировали уличную драку с проходящими мимо учителем пения местной муниципальной школы, известного как Балтасар и его приятелем из клана Монтегов некто Абрамом. Находящийся неподалеку от места происшествия доктор Тиберио предпринял попытку предотвратить скандал, однако вмешательство дальнего родственника сеньора Коппеля некоего Тибальта привело к резкому обострению ситуации, чему не в малой мере способствовали примиренческие настроения доктора. Полиции, как водится, на месте не оказалось, что дает повод подозревать местного Комиссара в попустительстве вылазкам экстремистов из местных коррумпированных кланов. Перечисленные выше факты наталкивают на мысль о том, что в Вероне определенный вес приобретает группировка, финансируемая (тайно) румынской контрразведкой в содружестве с агентурой Каддафи. Следует обратить особое внимание на то, что драка была развязана непосредственно перед прохождением через площадь мирной демонстрации местного Союза борцов за экологическую чистоту и ассоциации мелких предпринимателей. В итоге происшествие вылилось в массовые беспорядки, сопровождавшиеся отдельными актами вандализма: были сожжены 3 легковых автомобиля, один из которых принадлежал американскому консулу в Вероне. Сам консул и его телохранитель не пострадали. Полиция, прибывшая черев пятнадцать минут после
начала побоища применила слезоточивый газ. 22 человека, в том числе корреспондент Дейли Телеграф, наблюдавший за происшествием из окна гостиницы, задержаны и доставлены в ближайший полицейский участок. После непродолжительных допросов 14 из них было выпущено. Против остальных задержанных (в т.ч. два представителя местных
профсоюзов и некто Беназир, студент из Бангладеш) возбуждены уголовные дела. В полдень в особняке Виллафранка состоялась тайная встреча Комиссара полиции с главой местного влиятельного клана Монтегов. По сообщению одного из осведомителей, г-н Рауль в драке на площади не замечен, что дает возможность выдвинуть предположение о том, что разговор двух влиятельных лиц Вероны не затрагивал непосредственно происшествия на площади. И, тем не менее, все происходящее не простое совпадение. Обращает на себя внимание тот факт, что с противоположной стороной, участвовавшей в конфликте, Комиссар местной полицаи даже не попытался связаться в течение всего дня. Коппель, тем не менее, несмотря на выказанное таким образом пренебрежение, не отменил вечернего бала, во время которого, как подтверждают сплетни, распространяемые местными обывателями, усиленные меры. Верона. Наблюдатель J*6.
11
2. ВЕРОНСКАЯ УЛИЦА. СУББОТА. ПОСЛЕ ДРАКИ.
Тучи разверзлись так же незаметно, как и прекратилась драка.
Машина доктора - от нее не пострадал разве что остов корпуса, мрачно зияла разбитой оконной рамой, досыпанной битым стеклом. "Послушайте, Тиберио,- оказал подошедший сзади Монтег,- Вас то как сюда угораздило?" А, шеф,- пожал плечами доктор,- простая случайность, возвращался о лекции. Вы ведь в курсе, сегодня зеленые проводили свою акцию. Само собой, добрая половина моих желторотых птенчиков не заявилась в аудиторию, и занятия пришлось отменить. Эти все акции и протесты уже действуют на нервы, необходимо хоть какое-то ограничивающее законодательство. "Все это пустяки, доктор,- вмешалась леди Монтег, накручивая любовно мех накидки на указательный палец,- но раз уж Вы оказались в самой куче этого дерьма, то скажите, не видели ли среди митингующих Рауля, он нас крайне беспокоит в последнее время. Знаете, он даже прибил портрет китайского лидера прямо над своей кроватью. Что это за время такое?" Нет, Рауля доктор не видел, хотя извините - в последнее время его и видят часто по утрам в городском парке на пробежках, возможно и сегодня он там. "Вот-вот,- обрадовался Монтег, не мог бы доктор оказать им в некотором роде услугу и при случае переговорить с парнем. Было бы недурно, если удалось бы его уговорить его отправиться на некоторое время куда-нибудь подальше от Вероны, например, в Лондон или Лиссабон? Опять Сoxo, морщится леди Монтег, дорогой запамятовал, с каким трудом удалось замять прошлогодний скандал из-за рыжеволосой ирландки? Нет, на этот раз можно куда-нибудь поближе, лишь бы он не имел возможности наезжать каждый день в Верону. Можно, скажем, в Пизу, леди слышала - там сейчас недурно: царят суровые нравы и почти нет американских туристов, наезжающих поглядеть на это скошенное безобразие. Неплохо и в Швейцарские Альпы. "Я подумаю, мадам,- пообещал доктор,- в Пизу, так в Пизу, хотя лично я предпочел бы Альпы". "Доктор,- с благодарностью посмотрел на него Монтег, - мы Вам будем весьма признательны. А вот и он, кстати, переговорите прямо сейчас. А попозже... В два часа я приглашен к Комиссару, значит, в районе трех встретимся в ресторане у аптекаря и обсудим все в деталях. Я думаю, неплохо было бы подыскать ему на это время компаньона, что Вы думаете на сей счет насчет Петтруччио, подходящая кандидатура?" "Я обдумаю,- успокоил супругов доктор,- мне кажется, что и Комиссар не был бы против. Словом - до встречи". "Отлично, доктор,- кивает Монтег,- ты будешь, дорогая?". Вряд ли, морщится леди Монтег,- полчетвертого у нее примерка у портнихи... "В общем, это не столь и важно,- успокоил ее доктор,- я думаю, мы столкуемся с милордом и без Вас. Ну, я поспешу. В последнее время мне катастрофически не хватает времени"
* * *
Любимое место доктора в полдень - кафе "Муссон" с заспанными проститутками у стойки и в глубоком, обшитом бархатом кресле, в котором с полным комфортом уместится не один добротный зад. Заботливость официанта в таком месте кажется чем-то само собой разумеющимся. Любимый напиток доктора - неразбавленное шотландское виски - выдает в нем с головой итальянского провинциала, и доктор знает об этом, но собственные привычки дороже. Впрочем, вряд ли кто засечет его в этом кафе - имеются в виду его солидные знакомства: граф Ансельмо, к примеру, или кузина Лючия. У графа собственные причуды - на том и зиждется их уважительное друг к другу отношение. Лючия - та из другой породы и бедному графу приходится нелегко, но он и не пытается делать из этого секрета. Так или иначе, доктору здесь дышится спокойно. "Еще виски, сеньор - невозмутимая вежливость официанта приятно щекочет за ухом,- отличной выдержки, сэр!"
"Привет, эскулап,- машет ему рукой красотка у стойки,- тебя тут просили подняться наверх, как заявишься".
* * *
Подняться наверх в "Муссоне" означает именно наверх - лифтом до упора и на самую крышу пятнадцатиэтажного здания, откуда из каждой кабинки открывается свой вид на раскинувшийся внизу город. Каждая кабинка отгорожена с трех сторон отшлифованными до блеска дюралевыми листами, отчего сидящий внутри кабинки имеет возможность лицезреть собственные позы, да и своих компаньонов с трех различных позиций. И еще ветер, никогда не смолкающий на высоте ветер, разбиваясь о стенки кабин, извлекает из них дребезжащие звуки маленьких колокольчиков. Ничего особого здесь не подают, и доктор бывает крайне редко и с большой неохотой - разве как сейчас - по случаю. Нелюдимый по природе, он инстинктивно сторонится всего, что хоть отдаленно напоминает сборище. А такая кабинка фактически удвояет (правда, лишь визуально), утрояет число присутствующих, к тому же в самой отвратной дискретно-синхронной манере. Зеркала и совокупления отвратительны, ибо увеличивают число людей (кажется, слепому Борхесу как-то приснилась подобная фраза). Помимо всего прочего, доктор к тому же страдает высотобоязнью - в слабой, правда, форме. И все-таки, кряхтя и с явным недовольством на лице, он решается на восхождение. "Вас ждут в II номере,- кричит ему вслед красотка,- а как же насчет меня?"
"Это Вы, Рауль,- доктор нисколько не удивлен и скорее констатирует, чем выказывает недовольство или интерес,- чтож, раз уж так, то и у меня к вам найдется дело. Может, спустимся вниз и заодно пообедаем?"
"Доктор, Вы же знаете, как я ценю наше знакомство и, тем более, Вашу поддержку,- нервно возражает молодой человек (четыре молодых человека), но сейчас, поверьте, мне не до обеда. О чем Вы говорили сегодня с моим отцом, этим чудовищем во плоти? Вы ведь знаете, что это за человек - настоящая бездушная машина, каждый из элементов которой чудовищен уже сам по себе и, тем не менее, все это в сборке обладает влиянием и властью, не лишенной доли обаяния. Подобное вам и не снились. Сущий монстр, и это, поверьте, не Эдипов комплекс. Тот самый редкий случай. Ведь что остается делать сыну, если все всё видят, но дозволяют себе молчать, даже его могущественные противники. Это у них называется правилами игры. Чихать я хотел на все их правила. Правила эти чудовищны, чтобы не оказать, кощунственны. Да, кощунственны перед Предками, перед потомками, да и вообще, перед самой жизнью. Ведь все это сплошное лицемерие и соблазн страхом, темная сторона мира, сокрытая от глаз повседневности. От этого устаешь до чертиков и в результате всего, мы, ваши дети, рождаемся уже уродами, стариками, не желающими думать о чем- либо, кроме как о своем кресле-каталке. Вы только послушайте, как мы смеемся! Разве можно вообще назвать это смехом? Но даже такой, он строго ограничен и нормирован: смеяться здесь, не смеяться там, а вот здесь извольте вполголоса, да еще прикрывая рот платочком. Таковы ныне правила смеха и, заметьте, никем не писанные, их не сыщешь ни в одном уголовном праве. И, тем не менее, они есть, притом куда как более строги - их преступление не прощается никогда и карается, самой суровой карой - отторжением. Отец, мать, сын, брат - ничто не принимается тут в расчет, все меркнет перед этим новым Молохом. Правила и порядок, порядок и правила... Ведь и пообедать Вы меня пригласили только оттого, что таковы правила, признайтесь, Тиберио.
Голова его бессильно провисает на плечах. Длинная шея напоминает доктору странную водоплавающую птицу с хищным длинным клювом. Ветер трепет его прическу и полы пиджака.
Доктор беззвучно подсаживается рядом и щупает пульс. Пульс нормальный. "Нет, я не болен, доктор,- говорит Рауль,- больны все мы, но это уже другой разговор".
"Не думаю, приятель, что Вы позвали меня из-за такого рода проблем,- обрывает его доктор,- давайте уж напрямоту. Вам снова необходимы алиби или деньги на аборт? Не стесняйтесь, Вы же знаете, у меня особые полномочия от Вашего отца относительно Вас. Знаете ли Вы, к примеру, что Вас снова намериваются убрать из города?"
"И опять в Сохо? - кривит рот усмешкой Рауль,- Нет, это становится невыносимым, доктор. Знаете, что вытворял в Сохо в последний раз этот подонок, мой отец? Это позор, позор! Валяться с подзаборными девками - это еще полбеды. Но принуждать к этому на пару еще и собственного сына? Вы не представляете себе все те мерзости, на которые способны эти девки. И ему это нравится, представляете! Этому подонку, этому ханже и блюстителю строгих нравов в своем родном городе, вся эта грязь доставляет изысканное удовлетворение. Вот оно, лицемерие века, вот она та самая подлость по правилам, вот..."
Он захлебывается словами, переходящими в безудержный кашель. Доктор со всей силы хлопает несколько раз ладонью по его спине, и Рауль успокаивается. В глазах его - застывшие слезы. "Довольно предаваться печали, юноша, смотри веселей!"
"Ну, довольно,- взрывается доктор,- что вы ведете себя как герой куртуазного эпоса или сказок Андерсена? Мы живем в наше время, мой милый, и потому подобает вести себя подобающим образом. Чем вам не потрафил отец? Знаете, я, пожалуй, дам Вам один полезный совет. Попробуйте взглянуть на все дело таким образом, будто он вовсе посторонний Вам человек, а что из того получится, мы обсудим с Вами позднее при следующей встрече, когда будем иметь под рукой фактический материал для анализа. Идет? Не скажу, что это что-либо изменит в Вашей жизни - вас ведь это более всего волнует, не так ли? Но, по крайней мере, позволит вам взглянуть на жизнь трезвее. Поменьше эмоций, как советуют нам восточные мудрецы, чего не скажешь об их фильмах. Быть Монтегом, друг мой, вовсе не такая уж плохая профессия! Надо лишь чуть подноровиться. И не напивайтесь впредь, как свинья, только оттого, что у вас ничего не получается с Розалиндой. В конце-концов имеются и иные пути к тому, к чему вы стремитесь. Не Розалинда, так другие, важна же не Розалинда, как я понимаю, а Бухарест? Вы не представляете сейчас, какая в Вас заключена сила, только бы Вам пережить собственную молодость. Послушайте совета - поезжайте в провинцию, скажем в Пизу или Лихтенштейн - думаю, Петтруччио составил бы Вам неплохую компании. Заодно присмотритесь к нему на будущее, но не очень-то и доверяйте. Порезвитесь с бабами, они отвлекут вас от мрачных мыслей и воспоминаний об упущенных якобы возможностях. Оставьте заботу о собственной душе на попечение брату Лоренцо. За сотню другую марок он сделает это с преогромным удовольствием, уверяю Вас. Ну а насчет Сохо - я позабочусь, чтобы Вам о нем и не напоминали. Кстати, рекомендую начать прямо с сегодняшнего дня - с карнавала у Коппелей. Да, да и не смотрите на меня влажными рыбьими глазами - это карнавал, все там будут в масках, так что никто Вас не узнает. Скажу по секрету - от Розалинды - на балу вполне вероятно присутствие некоей Елены, красавицы из Валахии. Нет, конечно же, не той Елены, это было бы чересчур даже для Коппелей, но, тем не менее... знаете, у Коппелей случайных гостей не бывает.
Молодой Монтег сопит, уткнувшись носом в предплечье доктору. "Свинья,- подумал доктор,- необходимо предупредить Коппелей... А, впрочем, мне то что за дело!" Он чуть подался вперед и двумя пальцами вытащил из кармашка Рауля небольшую книжицу. Бегло ознакомившись с содержанием, он также осторожно возвращает ее на место. Эта книга не представляла никакой опасности. Можно было уходить восвояси.
"Берегите свой юношеский запал,- говорит на прощание доктор, Рауль еле держится на ногах,- еще шаг, еще один, пожалуйста. Время пройдено, отмерено, взвешено. 1900 и 2000 год - какая разница? Конец, полный абсолютный конец. Гибель старого Бога под лампады старинных свеч. Куртуазность - вот примета приходящего века". Доктор и Рауль осторожно, ступенька за ступенькой спускаются вниз. Горничная на одном из этажей подозрительно косится на них, осматривая с головы до ног, и бесшумно исчезает сама в проходе за поворотом. Через некоторое время гаснет свет, и они продолжают нисхождение, молча и в абсолютной темноте. "Это очень хорошая книга,- говорит ни с того ни с сего вполголоса Рауль,- о неграх в эпоху американского рабства. Почитайте на досуге, Вы ведь преклоняетесь перед всем американским, Вам это должно быть интересно. Вы меня понимаете?" "Не надо наглеть, юноша,- доктор светит перед собой карманным фонариком,- я специалист по Элладе, и к тому же давно уже не читаю книг, разве что только по специальности. Осторожно, не спотыкнитесь со своей "Хижиной дяди Тома" или что у вас там. И вообще перестаньте забивать мне голову всякой чепухой, подумайте лучше о вечернем карнавале у Коппелей. Тем более что Тибальт вернулся в город. "Тибальт... кто это такой,- рассеяно интересуется Рауль,- я, кажется, не припомню такого". «Зато он отлично знает о Вас, вспомните Эр-Рияд". "У китайского посла?""У китайского посла". "Но ведь это... " "Вот именно! Вы, Рауль, как всегда, в когорте миротворцев и именно поэтому все в первую очередь примутся бить именно Вас". Доктор выпячивает нижнюю толстую губу, что придает его бритоголовой фигуре сходство с дуче. Он знает об этом, как и о том, какой неприязнью в силу чисто личных причин относятся к Муссолини в клане Монтегов, потому и выпячивает. Прохожие отворачиваются и спешат далее по своим делам. Кто-то хихикает, черный как мавританский турист. "Идите прямо, не оборачивайтесь,- шипит на ухо Доктор,- мне необходимо в сортир, я Вас нагоню. С той стороны - Коппели..."
* * *
"Позвольте, Парис,- говорит с недоумением фон Коппель,- Вы точно уверены, что не ослышались? Но Комиссар?.."
"Кто же, по-вашему, мог вызвать меня в Верону? Не Вы, не леди Коппель, ни Тиберио и уж тем более, не Монтеги,- им то к чему все это? Ума не приложу. Но дядя, он мог хотя бы открыться. Впрочем, это Верона,- молодой человек зевает.
"Ну, раз так уж вышло, что вы уже здесь, то пусть решает сама Лаисса,- безразличие старика кажется чуть наигранным,- надеюсь, у нее хватит ума перетерпеть еще пару лет - в ее возрасте два года мало что значат".
"И, тем не менее, я настаиваю на своем предложении. Для Вас и Лаиссы, возможно, и не столь важно, но за эти два года в городе могут произойти крупные изменения, так поговаривают уже и в Риме, того же мнения придерживается и Валентин. Его то Вы знаете? Смотрите, Коппель, как бы вам не опоздать на поезд. Ставки слишком высоки".
"Я сказал,- властно, как топором ударил, отрезал Коппель,- единственное, что я могу для вас сделать, это пригласить официально на Карнавал, а далее - как сложатся события. К тому же, я не так уж и уверен, что поезд, на который Вы намекаете, не мой поезд, хоть я и привык всю свою жизнь пользоваться экипажами. Кстати, вот вам программа Карнавала. Вечером, в семь тридцать и не забудьте сделать пожертвования - в нашем городе это немаловажно. Ничего не поделаешь, мой друг, имидж обязывает. Разве комиссар не говорил Вам того же?"
* * *
Лицо Рауля, оказавшегося на некоторое время наедине с собой, искажается гримасой. "Отцовский соглядатай,- шипит он злобно в адрес доктора. Учуяли что-то, чем еще объяснить такую заботу? Тибальт, значит, в городе. И этот что-то заподозрил. Вся свора в сборе! И весь маскарад ни к черту. Тиберио его раскусил и сейчас торопится доложить по телефону боссу - поблизости тут ни одного сортира. Уж ему то знаком городской план в деталях! Или он испугался, что его заметит Коппель? С кем, кстати, тот стоял рядом? Рауль вдруг почувствовал странную необоримую нежность к сеньору, этакое легкое покалывание, словно нечто порядком подзабытое нежно коснулось вдруг краем крыла его сердца и растаяло дымкой - такая бандитская рожа, рядом с ней старик казался ему совершенно беззащитным. Так или иначе, без Тиберио он почувствовал определенное облегчение. Бенволио подавлял его своей громадной тушей и манерой разговаривать, в его присутствии Рауля постоянно и неодолимо клонило ко сну. Есть такие люди и недорезанный наци - один из этих. Шедшая навстречу девушка улыбнулась ему и Рауль, отчего-то засмущавшись, неуверенно отвел взгляд в сторону. Сейчас - не время. Все внимание - исключительно на Розалинду. О какой это Лаиссе говорил тот бандит - если дочке синьора Коппеля, так она совсем еще ребенок, ходит в гимназию св.Люченцо - это прямо напротив окон его любовницы. Хм, он почувствовал жжение под ложечкой - уж не стоило ли и в самом деле согласиться с предложением доктора отобедать? Кстати, где он, ему давно уже пора появиться снова.
* * *
Черная машина, похоже, Мерседес, незаметно проскользнула мимо молодого Монтега. В глубине на заднем сидении, прикрывшись газетой, сидел доктор. "Следите за каждым его шагом,- сухо скомандовал он двум субъектам в длиннополых шляпах (сам доктор
предпочитал грузинские шапочки из войлока - баснословная цена за экзотичность товара), - но в прямой контакт не входить. Докладывайте каждые полчаса и, боже сохрани вас, упустить
его из виду до тех пор, пока не поступит сигнал отбоя. Он нам важен, чертовски. Постарайтесь, чтобы и с ним не получилось, как когда-то с Валентином. Кстати, оберегайте его от любых случайностей. Даже землетрясение не повод. Ни единого волоска не должно упасть с его лысеющей макушки. А теперь высадите меня и смените наряд. Что это он делает?"
Рауль достает из кармана водяной пистолет и, прицелившись, пускает струю прямо в витрину, которая беззвучно, как в немом кино или при замедленной съемке, рассыпается на куски и оседает мелкими осколками прямо под ноги прохожим. Вокруг моментально собирается толпа. Разъяренный хозяин фотомагазина размахивает кулаками прямо перед носом Рауля. Последний отшатывается в сторону и тут его окатывает приступом смеха. Слышится вой сирены. Побелевший доктор прилипает лицом к стеклу и его взгляд встречается с бессмысленно веселой парой голубовато-серых глаз. Он принимает наркотики! - догадка пронизывает мозг эскулапа, и на его душу нисходит непонятный для него самого мир и покой. Свяжитесь о Монтегами и Комиссаром,- дает он команду водителю,- дальше уже их дело. Заодно было бы неплохо, если кто-либо из свидетелей проболтался бы как бы невзначай кому- либо из Коппелей, скажем Елене, но только один, вы меня хорошо поняли?"
"Jawohl, Herr Doktor!"- вышколено в один голос выпаливают субъекты в длиннополых шляпах.
"К "Гонкурам"- командует Тиберио,- и до шестнадцати ноль-ноль меня ни для кого нет. Разве что будет спрашивать Тибальт".
17
3. СГОВОР. МАГИЧЕСКИЙ ТЕАТР
Следует держаться подальше от сомнительных мест, в особенности, если они полны неприятных ощущений - удивляющая всякий раз мудрость! Дорога все вниз с той поры, как произошел этот глупый случай с разбитой витриной - Раулю вроде таки удалось улизнуть незамеченным в самый последний момент. Каким образом - пришли ли ему на помощь какие-то незнакомые люди (он смутно помнит их выдающиеся цилиндры и лица, вовсе не знавшие загара), или ему пришлось, наоборот, спасаться бегством от их слишком уж назойливой опеки - сейчас было для молодого человека несущественным. Главное - улица опускалась вниз, к реке, этой вонючей сточной канаве, пожирающей все отбросы и нечистоты современного города (химический комбинат героя войны герра Зибендорфа, деревообрабатывающие фабрики и слив городской канализационной системы - ну и вонища же!) ступеньками обросшей мхом лестницы - туда, в Нижний город, охвативший русло реки обветшалыми двух, трех - этажными строениями, большинство из которых было густо облеплено со всех мыслимых и немыслимых сторон деревянными подпорками, тем более необходимыми, чем ближе к реке: типичный район городской бедноты. Впрочем, беднота по нынешним временам, с тех пор как к власти снова пришли либералы, когда цены на участки под застройку в черте города баснословно взлетели вверх, понятие относительное. Городской бюджет - вещь чувствительная. Благодаря ему за последние неполных пять лет Верона превратилась в город былых воспоминаний. Собственно говоря, то, что на нынешний день считается беднотой, ютящейся в густонаселенных домишках Нижнего города - прежний средний уровень, или прослойка - называйте как вам угодно. Прежняя беднота выселена в удаленные пригороды - это лишь те, кто в состоянии уплатить более или менее доступную по карману плату за проживание в муниципальных меблированных домах. Причем, без каких- либо коммунальных удобств (одна уборная на 500 жителей). Прочие же временно интернированы в загородные резервации, откуда их регулярно доставляют к рабочим местам на специальных крытых грузовиках под охраной конвоя автоматчиков. Разумеется, все это носит временный характер, так сказать, до наступления лучших времен, что вроде бы гарантировано специальным меморандумом мэра. К тому же в резервации поселенцы обеспечены всем необходимым, включая магазинчики в специально вырытых под это дело землянках. Имеются три школы (по одной на каждую резервацию) и даже свой какой - никакой, а все же парк отдыха с Аллей Героев и 17 скамейками. Единственное неудобство разве что электричество отключается ровно к 9 часам вечера, но и это временно, до тех пор, пока не подведут дополнительную линию электропередач (существующей достаточно или на
круглосуточную подачу или на урезанную, но с освещением прожекторами с наблюдательных вышек, которых, кстати, не так уж и мало - по числу автоматчиков, как бы их временное жилье на период службы). Нет сомнения, меры эти чрезвычайны, но служат они благородной цели - не допустить возращения времен Муссолини (его авторитет, как свидетельствуют тайные опросы общественного мнения, за последний год вырос на 7,2%, особенно в среде рабочих издавна славящихся своим консерватизмом и реакционностью - на целых 19,4%) и сохранить генофонд Вероны, тем более что особо проблемой выбора население и не озадачено - в соседней Мантуе, да и в прочих городах Республики (исключая что Рим, но Рим и есть Рим, вечный город на семи холмах, утопающий в зелени, город воплотивший в себе символ, мечту, реальность и будущее, которое свято каждому гражданину - хотя и там свои проблемы, ну а где без них?) ситуация ничуть не лучше.
По мере спуска улицы становятся уже, а воздух вяже от пестрой разнообразной музыки, сыплющейся отовсюду сквозь жалюзи приоткрытых окон, перекрываемой местами пьяной руганью и женским визгом. Прохожие попадаются все реже, несмотря на достаточно ранний час - горожане предпочитают запираться в свободное время в собственных квартирах и в этом власти не чинят им препон. «Не следовало встречаться с доктором,- думает Рауль,- доктор - вот первопричина навалившихся на него вдруг и разом всех этих неурядиц. Но с другой стороны, их встреча была неизбежной, в конце-то-концов это он выслеживал доктора все эти последние дни, а не наоборот. С арки проезжего моста с шорохом посыпалась штукатурка. Переход и как там теперь, кажется, вправо? И все-таки голод дает себя знать — недурно бы ввалится в какую-нибудь захудалую, но чистую харчевню, лишь бы в ней не воняло сверх меры отбросами или мочой из санузлов. Улочки становятся все запутанней, словно повторяют замысловатый чертеж свихнувшегося архитектора, но опасности в том никакой: если идти все время в гору, рано или поздно возвратишься в Средний город, а там, считай, до дома рукой подать. Так он и поступит, но только разве что перекусить сначала чем-то. Что там нес этот доктор, дай Бог памяти разобраться!
Молодой в сером блондин стоял на углу перекрестка и выжидательно поглядывал в сторону Рауля. Он показался тому отдаленно знакомым - где-то в закутках памяти хранились покамест эти легко узнаваемые черты: нос, похожий на клюв хищной птицы, тонкий чувствительный рот и глаза, большие подслеповатые глаза, словно у филина. Незнакомец, кажется, узнал его, но подойти никак не решался. Рауль сухо кивнул, намериваясь пройти мимо, но блондин, видимо, истолковал его жест иначе: он радостно кинулся навстречу, широко растопырив руки. Краешком глаза Рауль заметил, что улица совершенно пуста, если не считать карканья ворон, доносящегося с высохшего дерева на противоположной стороне. "Я Вас давно здесь поджидаю,- сказал знакомый незнакомый блондин,- дело в том, что я – Петтруччио. Доктор передал мне, что у Вас для меня новости..."
"Новости? - искреннее изумление Рауля, кажется, несколько охладило неуемный пыл незнакомца. Он принялся лихорадочно припоминать происшедшие с ним за сегодня события. Выходит, вот кто этот, Петтруччио! Откуда же он знает этого парня? Разумеется, доктор говорил сегодня о Петтруччио, но ничего похожего на поручение или нечто в этом роде, связанное с тем, Рауль не мог припомнить, как ни старался поднапрячь память. Он вопросительно посмотрел на Петтруччио.
"Итак? - спросил нетерпеливо Петтруччио. Рауль смущенно пожал плечами,- напомните, Бога ради!" Блондин ехидно, как показалось Раулю, засмеялся. "Господи! - донеслось из-за плотно занавешенного жалюзи,- да выключишь ты, наконец, весь свой этот джаз!"
"Насчет карнавала,- скорее догадался, чем вспомнил Рауль,- но при чем тут Петтруччио? - тут же подумал он. Петтруччио, Петтруччио - не тот ли, на кого доктор... Тьфу, ну и память, он, кажется, раньше уже думал об этом. Миазмы клоаки сгущаясь, образуют белесоватый вонючий туман. Петтруччио удивленно посмотрел на Рауля: "И насчет карнавала тоже, но, в основном - это поездка в Пизу".
"В Пизу, так в Пизу,- смеется Рауль,- но что Вы делаете тут, в Нижнем городе?"
"Я же не опрашиваю Вас о том же,- блондин обиженно улыбнулся,- впрочем, извольте, ловлю рыбу, так кажется, на здешнем жаргоне?"
"А кроме шуток? - настала очередь и у Рауля,- сдается мне, что и Вы один из этих".
"А кроме шуток, поджидаю Вас,- Петтруччио беззастенчиво смотрит, не мигая,- Доктор сказал мне, что вы пошли в эту, сторону, кстати, он просил передать и этот продолговатый конверт из блестящей плотной бумаги с фамильным гербом: силуэты двух девушек, образующих букву "К", попирающих ногами голову медведя. Вместо фамилии, правда, прочерк, но ведь вставить самому можно и так". "У нас еще есть время,- говорит Петтруччио,- мой такой же,- показывая конверт,- и у меня к вам один вопрос: Вы были на фотовыставке?"
Глаза блондина, крупные с медную монетку как у охотника, точнее, у охотничьей собаки, выследившей дичь. Хищник-жертва - отличный афоризм, тавтология, обернутая в псевдонаучную оболочку, ибо не может быть науки без тавтологии, иначе это - игра. Но "хищник-жертва" - это серьезно, очень серьезно. Достаточно хоть однажды побывать в одной из этих ролей (ролей? значит, все же игра?), чтобы убедиться в этом. Игра-наука, наука-игра, господи, какая тавтология! Ничего не меняет и добавление любви или религии - просто уровень тавтологии повышается на ранг сложности. В точь-точь зрачки блондина.
Разумеется-же, Рауль был на выставке, но ничего не понял, он вообще склонен к глухому реализму и с берегами (какая же речка без берегов? Ах, океан! Но ведь и океан в своей сущности, большая речка, все дело лишь в масштабе, а как трактовать масштаб - зависит, как правило, от выбранной точки зрения. Итак, речь не об этой выставке) "Вы поняли?"
Разумеется-же, Рауль был и на той выставке, но она показалась ему и вовсе лишенной интереса: единственная модель на огромный зал в самых разнообразных позах. Наводит скуку. На ипподроме? Да, но... Ах, вы не разобрались, вот в чем фокус. На самом деле это - выставка двух моделей: мать и дочь, разнесенные на полтора десятка лет. Конечно, следовало обратить внимание на даты на слайдах, да и на качество фотобумаги тоже. Но это уже вовсе на знатока. "Ах, это были не женщины, но тогда, простите, о какой же Вы выставке?" Говорите, Петр? Ну и я говорю: Петр, Петр, преданный пес Коппелей. Как Вы сказали - Питер Тёрнер? Ну, не знаю, по-моему, он вообще англичанин.
"Кстати, прохладная погода, не находите? Вы не прочь перекусить? Тут неподалеку, помнится, недурная таверна. Нет, нет, так и называется - "Таверна". За два поворота отсюда. Вот и отлично. Вы про две модели? Как вам сказать, дело в том, что обе совершенно скрыты за вуалью. Откуда уверенность, Вы спрашиваете — ну так выставка так и называется - "Mutter und Tochter". Ну, вспомнили, наконец?".
Дорога, петляя, заводит в тупик. "Странно, -говорит Петтруччио,- еще вчера здесь был проход. Не похоже на то, чтобы стена была свежая, да такую у нас и не выстроишь за сутки, другое дело, китайцы, одна их стена только чего стоит! Впрочем, может, заглянем? В таких подозрительных местах нередко попадаются недурные буфеты. Вам один билет, Монтег?"
Сеньоры,- говорит пожилой сторож,- касса закрыта, у нас другие принципы". "Какие же,- спрашивает Петтруччио. Сторож смеется: зрители платят после сеанса или, что почти то же самое, на выходе. Иначе их не выпускают.
"Сколько же,- интересуется Рауль, пересчитывая в карманах мелочь. "Не знаю,- говорит сторож,- я ведь сторожу только вход, как и мои предки: дед, отец. И моя задача - не допустить, чтобы зритель купил билет до начала действа, ведь совершенно другое дело, когда ты смотришь представление и не знаешь, во сколько обойдется тебе твое развлечение. Какое развлечение? Говорят, какой-то новый порнофильм, нечто особое. Я хочу сказать - порнофильм нового поколения, сеньоры не пожалеют. Между прочим, если сеньорам неохота, то рядом, в малом зале, варьете с участием Лаиссы фон Коппель. Вы не ослышались, сеньоры, ей действительно нет пятнадцати, но что она себе дозволяет, великолепная распутница! Как, вы не знали, сеньор? По слухам, она ее незаконнорожденная дочь, да и сам милорд, говорят, знает об этом. Кому как не ему быть уверенным, что дитя сие не от него? Не знаю насчет внебрачных сыновей - чего не знаю, о том не стану врать. Ведь я всего-навсего сторож".
Они проходят в узкий длинный вестибюль, провожаемые косыми взглядами сторожа. В вестибюле пусто и вся обстановка пахнет пропыленной сыростью обшарпанных стен: все в водяных разводах и при очень тусклом освещении. Дверь в туалет глухо заколочена крест-накрест. "Похоже, эти места мало кто посещает,- шепчет спутнику Рауль,- смотрите, здесь даже нет кресел для сидения". "Возможно, мы пришли просто рано,- возражает Петтруччио,- впрочем, Вы правы, Рауль, обстановка начинает и мне действовать на нервы. Может, вернемся?"
Дверь, сквозь которую они только что попали вовнутрь, неожиданно оказывается запертой наглухо. "Смотри, крысы,- громко шепчет Петтруччио,- какая гадость!" "Откройте,- Рауль колошматит кулаками дверь,- немедленно откройте!" В двери приоткрывается небольшое окошечко и появляется заспанная рожа сторожа. Он недовольно жмурится от света - в сторожке совершенно темно. "Что Вам угодно, господа? - недовольно ворчит он. "Нам угодно выйти,- властно говорит Петтруччио,- откройте немедленно дверь!" "Э, нет,- щурится сторож,- откуда мне знать, не хотите ли вы улизнуть, не заплатив за представление? Теперь только через выход!" "Но мы его и не видели,- недоумевает Рауль,- Вы же сами своими руками только что пустили нас внутрь". "Вот именно,- подтверждает с готовностью сторож,- я сделал то, что мне и положено было делать. А сейчас Вы просите меня о невозможном. Ведь я сторожу вход, а впустил ли я вас только что или два часа тому назад, меня не интересует, я отвечаю только за запуск посетителей, все остальное не имеет для меня никакого значения, так записано в моем контракте по найму. И к тому же я вас даже не припомню, но раз уж вы внутри, то впустить вас туда мог только я и потому я вам верю". "Мы Вам неплохо заплатим,- пытается разжалобить стража Петтруччио,- не говоря уж о стоимости билета". "Сеньоры чего-то недопонимают,- терпеливо стоит на своем сторож,- поймите, господа, здесь только вход. И если бы я даже вспомнил бы вас и согласился на ваше - ничуточки не сомневаюсь - достойное предложение, что просто невозможно и помыслить, то и в этом случае вам не удалось бы уйти далеко, но это уже и вовсе лежит вне моего понимания". "Ну, это уже не ваша забота,- обрывает Петтруччио, похоже, он начинает всерьез злиться. "Не надо так расстраиваться,- качает головой сторож,- а не то мне придется вызвать дежурного по этажу, чего мне очень не хочется делать, ведь вы оба мне очень понравились и поверьте моему слову, у меня нет никакого желания содействовать Вашим неприятностям. Повторяю, здесь вход, а я страж входа и помочь Вам посему бессилен".
Окошко с шумом захлопывается. «Это ловушка,- шепчет Рауль,- а сторож-сумасшедший". "Так или иначе,- пожимает плечами Петтруччио,- но сейчас у нас один только выход. Посмотри на этот плакат".
На плакате изображен вздернутый кверху указательный палец, утыкающийся в белые облака, посеревшие от налета пыли. Внизу надпись иероглифами и небольшая красная стрелка, указывающая направление вглубь. И далее - пожелтевшие фотографии полуобнаженных девиц с вуалью. Точнее, девица одна и та же, но в самых разнообразных вызывающих позах. "Это она,- шепчет пораженный сходством Петтруччио,- я узнал бы ее из тысячи. Это те самые фотографии с выставки".
И на этом месте коридор разветвляется. "До встречи на Карнавале,- говорит Петтруччио,- надеюсь, мы недурно повеселимся. Что до меня, то сейчас я выбираю варьете, дорогой Рауль".
"Это просто непорядочно,- думает Рауль, разглядывая кусок дешевого холста с мечущимися изображениями, натянутый с помощью канатов между двумя деревянными
столбами,- интересно как там развлекается мой новый приятель?" Фильм дешевый, плоский, возможно, русский, причем без перевода, хоть и с субтитрами. Буквы двоились, троились в глазах зрителей, но все, в их числе и Рауль, затаив дыхание, ждали развязки. "Тащиться в гости к Коппелям - дурная затея, и все это вряд ли кончится добром, - продолжает думать Рауль, пользуясь мертвой тишиной в зале,- но почему так тихо, неужели собравшихся здесь людей действительно увлекает эта история про какого-то оборванца в одиночку заготавливающего дрова для целого поезда? Что за дикая история! У нас в Италии при всем нынешнем кризисе, тем не менее, просто невообразимо, чтобы так вот остановился поезд, да еще и на дровах и угле. Ведь в таком случае люди предпочтут поездам самолеты. А, интересно-таки, черт возьми, будет ли карнавал этого года с факелами? Куда меня тянет? Стоит ли плясать под дудки этих Коппелей? Впрочем, как знать, под чью дудку пляшет сам Коппель! Ходят слухи, что недавно он снюхался с кланом Чаушеску. Все в мире пляшут под чью ту дуду и Карнавал у Коппелей, в сущности, микромодель макрокосма,- Рауль вдруг развеселился, вспомнив смешного доктора с его напыщенным видом,- Бей в барабан, дорогой Тиберио и пусть тебе приснятся добрые побоища, испанские ножи и чары в два ведра, старый ты развратник и слуга дуче. Да здравствует Италия! Не может быть и тени сомнения, что и приставленный к нему сероглазый блондин - проделки все того же Тиберио - каким взглядом смотрел он сквозь пуленепробиваемое стекло автомобиля там, у осколков витрины! Скоро ли кончится этот нудный фильм и при чем тут вообще порно? - недоумение Рауля переходит в какое-то непонятное мельтешение перед глазами, - и почему никто не свистит, даже когда рвется пленка? Уж скорей бы, как бы не опоздать на карнавал, хоть это и связано как-то с неясной опасностью, исходящей от Тибальта, о которой предупреждал доктор. Oh, Doktor, lieben Doktor! Что это там, кажется, кто-то стреляет?" Простреленный насквозь дюжиной пуль, дровосек делает насколько шагов по направлению к своим убийцам. Игра актера великолепна, чувствуется, как он действительно движется из последних сил, одним лишь чудовищным усилием воли. Слепая духота в зале - это конец. Свет.
Рауль оглядывается в зал, и пурпурная краска заливает его лицо. Зал полон полуголых девиц в самых немыслимых нарядах, словно копируя фото, оставшиеся в фойе. Они срываются с мест и устраивают овацию. Боже, да они хлопают вовсе не фильму! Несколько женских рук тянутся со всех сторон, пытаясь сорвать с него одежду. Бесстыжие девки в задних рядах срывают с себя непонятные разноцветные лохмотья. Интересно, что там происходит сейчас с Петтруччио,- успевает лишь подумать Рауль, перед тем как потерять сознание от тяжелого воздуха, пахнущего потом напудренных женских подмышек и тройным одеколоном.
"Выход здесь, мессир, - заботливо поддерживая справа, говорит ему привратник, распахивая железную дверь, вделанную в стену,- с Вас — 20 крон за Представление. Счет Вам вышлют, оставьте только свой адрес. Впрочем, именно Вы, мессир, можете не утруждать себя этим - Вас у нас и так преотлично знают. Как же, мессир, Вы наш постоянный посетитель! Кроме того, Тибальт приказал не взимать с Вас платы"
"Тибальт,- с трудом шевелит непослушными губами Рауль,- кто такой этот Тибальт? Где я мог о нем слышать?" "Тибальт, мессир, это наш хозяин,- говорит привратник, вешая замок,- приятных Вам увеселений на карнавале и передавайте привет брату Лоренцо. Я его двоюродный брат".
"Кто вы такой,- спрашивает Рауль, явно не расслышав конца фразы,- как я объясню Лоренцо, кто это печется так о его здоровье?"
"Я Джованни, мессир,- скромно тупя глаза, тихо говорит привратник,- не помните? Ведь это я тайно крестил Вас в церкви. Здесь же я подрабатываю. Не ахти сколь богоугодное дело, как Вы сами могли убедиться, но ведь надо как-то и зарабатывать на жизнь".
"Рауль, мы ждем вас уже битых полчаса, что вы тянете,- кричат ему, размахивая с противоположного тротуара кепками Петтруччио и Доктор,- поторапливайтесь же, мы уже опаздываем на карнавал, несносный Вы факельщик! Как Вам, кстати, понравился фильм?"
23
4. ДАМЫ ФОН КОППЕЛЬ. ИСПОРЧЕННАЯ ГРАЦИЯ
- Что это, что это бьет по стеклу, словно октябрь?
- Что мерещится тебе там, Котито, тощий щенок Токусая, облезлый как шкура верблюда? Помнишь тот вечер, вечер, когда милорд, а ныне супруг... ах, Котито! Вспомни, грузный как Пан с картинки учебника, картинки, что хранилась в коробке из-под конфет... может, судьба - помнишь, сердилась ты всякий paз, как кто-то язвил по этому поводу - фон Гуггенхайм, так, кажется, его звали, тощего длинного как жердь студента, вечно голодного и в прыщах... Значит, толстый как Пан, хранитель гор, пастухов и флейт. Старый и рогатый - судьба, судьба - повторяла ты. И эта самая судьба выходит из нашей каморки, грузный от вина - сколько было там его? Грузный и прирученный – тогда-то все решилось и устроилось вмиг как нельзя лучше. А ты, старая куртизанка, визжала от восторга, наблюдая, как пунцовая краска стыда заливает девичье мое лицо - ведь я к тому была уже на втором месяце в свои неполных четырнадцать, а милорд и не подозревал, что за довесок ему впридачу. Мы обнялись и плакали, потом ты подошла к окну. Вечер, помнится, был такой же томный, как сегодня, томный и с луной, круглой как серебряное блюдце, висевшее на нашей стене, круглой и огромной, не умещающейся в форточке. Все те же слова, Котито, напряги свою память и, далее, шепотом: вон тощая собачонка, облезлая, точно бешенная с поджатым хвостом и далее - Монте...
"Монтег, разве я сказала Монте..." - "Не помнишь свои слова..." - "Тебе послышалось, моя сеньора. Я помню, как сейчас - фон Гуггенхайм, тощий студент из Германии..." -"...-что это бьет по стеклу, точно осенний шепот?" - "...без гроша в кармане, худой и печальный, словно рыцарь. Ведь дело устроилось как нельзя лучше, и Гуггенхайм стал, просто лишним - не ко двору бы пришелся он милорду в качестве мужа или любовника компаньонки его молодой жены. Да и вряд ли бы сам Гуггенхайм ..." - "Как? (лицо леди фон Коппель бледнеет, а, может, это лишь кажется оттого, что луч прожектора на пару секунд заливает будуар лимоново-нестерпимым светом) Ведь ты сказала Монтег. Вспомни, ведь и он..." - "...согласился стать нахлебником, ведь он был так молод и вовсе дитя. О нем был мой шепот при виде облезлой..."-"...часто навещал нас в ту пору. Взгляни получше, Котито, или за..." - "...собачонки, что тащит свой хвост под дождем... мой шепот и тайная печаль..." - "...будь. Да, все та же собачонка, отойди от окна, Котито. Все та же, но сколько ведь зим пронеслось, сколько, Котито?"
- Пятнадцать, сеньора. Вспомните - через семь месяцев появилась Лаисса, мы еще с таким трудом убедили сеньора... Если бы не Доктор и тот любезный монашек, что крестил девочку в купели, как его звали? Люди и годы - что речной песок: намывает слой за слоем и всякий нижний надлежит забвенью, покамест не обратится в камень. Впрочем, не столько сеньор, сколько дядя Коппель – бандитская рожа, так и не поверил до тех пор, пока доктор не поклялся, xa-ха, - в клинике не оказалось Библии, и раздосадованный милорд подсунул ему под руку первую попавшуюся книгу - "Большой медицинский справочник" от А до ПРОЛ. И это так рассмешило дядю Коппеля - доктор, приносящий клятву Медицинскому справочнику в дерматиновом переплете - что он полностью оттаял и готов был принять уже кого угодно и что угодно. Милорд же и так был готов принять все за чистую монету, лишь бы в угоду дяде - ведь дядя для него непререкаемый авторитет, пусть и своего рода тиран. Порой мне кажется, что милорда вовсе ничего не затрагивает в жизни - лишь бы не зудил дядюшка. Котик,- так он называл меня тогда, это уже гораздо позже, мадам Котито,- Котик я так рад, что дядя вроде угомонился, я ведь ни на йоту не выношу его молчаливых осуждающих взглядов. Поверь, Котик, наконец-то, и я смогу уснуть со спокойной совестью, ведь я и до этого не сомневался, но дядя... у него такие пуританские замашки, сама видишь. А что семимесячные, так всего тут проблем - уход, уход, уход — нам ли жалеть денег на прислугу! Так вот, леди, а ведь Лаиссу таки-таки выходила все же я - няньку так и не наняли. Впрочем, о чем это мы? А, ну вот, родилась, значит, Лаисса и три года, аккурат, ей было, когда произошло это ужасное землетрясение, помнишь, Вы с милордом катались тогда на лыжах в ужасных Швейцарских Альпах - летом то - вот грех! Ты еще позвонила, моя сеньора, ведь Лаисса оставалась на моем попечении, вместе с Сусанночкой в нашей милой уютной квартирке на Палаццо дель Кампа, спасибо милорду, уж тут он расстарался на славу: и квартирку, и муженька. Глухого, правда, но обласканного его милостью. Да и потом - дареному коню... Господи - до чего же недолговечно то счастье - и года не прошло с тех событий, как муженек рехнулся окончательно и зарезал девочку, а потом и сам утопился. Говорят, он и за мной рыскал повсюду, а я на свое счастье махнула как раз в Мантую, словно предчувствовала... А тому уж, почитай, одиннадцать лет как минуло..."
"Помолчи, Котито. Помню я, помню не таращь глаза. И никакое не знамение эта собачонка..." - "Леди не то я имела в виду, поверьте, милорд..." - "Причем здесь милорд, Котито? Я про собачку. Что с того, что она как две капли воды похожа на ту, в тот осенний вечер..."... клянусь, я вовсе не думала..." - "Уймись, Котито, я всего-навсего о собаках, какое мне дело, с кем ты крутила шашни в Мантуе! Так вот та самая собачка вполне может оказаться бабушкой, или, даже родной матерью этой. Собаки не столь плодовиты как кошки, да и живут дольше, если не подвернутся, конечно, под руку живодеру..." - "Простите синьора..." - "Что с тобой Котито, опомнись, в чем мне прощать тебя? И где, кстати, пропадает до сих пор эта шлюшка?"
"Не нравится мне это, Леди, не нравится..." - "Оставь, не люблю, когда ме..." - "... не цепляйтесь к девочке, Вы ведь и сами в ее годы были не ангело..." - "...ня величают леди Коппель, чувствую себя совсем старухой. Не величай меня так..." - "...чек. Сердце мое разрывается на части, хоть и под присмотром Тибальта, а все-таки Нижний Го..." - "...никогда, никогда, ладно?.."-"...род. Эта артистическая среда, так это теперь называется - голытьба сплошная, богемщина. Богема! Ведь Лаиссе неполных четырнадцать, клянусь былой невинностью..." - "Не хватай через край, Котито, самой ведь вытирать придется, придвинь лучше вазу с вареньем. А насчет варьете, будь спокойна, эта достопочтенная профессия, древняя как сам мир и, кроме того, сам Тибальт на страже, a он у меня вот где (машет зажатым в руке векселем) ..." - "...но сеньора, ведь если Тибальт..." - "Пусть порезвится девчонка, ты же сама изволила заметить..."-"...я хочу сказать, что, если она и Тиб..." - "...девочка вся в мать. Знаешь, Котито, меня ведь беспокоит иное, вовсе иное - это милорд..." -"...альт... заклинаю Вас, не доверяйте чересчур Тибальту..." - "...Она ведь совершенно не питает никаких чувств по отношению к нему - пусть хоть ненавидит его, это хоть и не вполне нормально, но, так или иначе, объяснимо: ненависть и любовь - два диалектических полюса вобщем того же порядка и расстояние между ними меньше мига. Девочка, однако, совершенно лишена эмоций в этом плане, она смотрит - приглядись - сквозь него так, словно перед ней пустота. Внешне, конечно же, выглядит все благопристойно - никто со стороны не вправе упрекнуть ее в необходительности или отсутствии почтения. Но со стороны не все можно заметить даже при освещении мощным прожектором: это все, как тебе сказать попроще, сугубо визуально и лишено душевного тепла. Вот именно: в ее отношении к милорду сквозит ужасающий холод и, слава Богу, кажется, между ними это взаимно, иначе милорд учуял бы неладное..." - "Куда ему, сеньора, ведь милорд так занят. Если не делами, то собой..." - "...и все же не бывает так между родными, не должно быть - кровь чует кровь, а здесь она безмолвствует. И то, что между ними это покамест взаимно, не устраняет опасности, а лишь отодвигает ее на потом. Ведь существует еще и дядюшка Коппель с его длинным, как у долгоносика, носом. Будь хоть между ними ненависть, доктор подвел бы под нее какую-нибудь убедительную фантазию, на то он и доктор. Но холод... холод. Это необъяснимо, Котито, противоестественно - не сегодня-завтра с подачи вездесующего нос дядюшки, того и гляди, милорд начнется тяготиться ситуацией... Замуж ей надо, Котито, замуж и концы в воду". «Милорд, кажется, предлагал, сеньора..."
"Да знаю я, знаю. Эта сделка с гнусным племянником Эскала. Боюсь, дорогая, здесь вместо холода замешен жар и жар вовсе иного порядка. О, сущий Ад, как не повернись. Прикрой форточку, Котито, луна нас слышит, круглое чудовище. О, Геката, покровительница женщин и порока, сугубо женская богиня, ведь женщина без привкуса порочности, в сущности, сухарь. Правда, и в пороке должна быть своя мера, иначе мир превратиться в огромный неуправляемый бардак. Впрочем, так оно видимо и есть. Но где же Лаисса?"
"Здесь я ... " - "Вот она, наша козочка...» - «Стерва!" - "Мама, мама, прекрати истерику, мосье Тибальт любезно подвез меня на своей "бетономешалке". Кстати, он собирался присоединиться и к нам, вернее он уже присоединился к гостям в прихожей, забавляет их анекдотами. Хочешь свежий? Значит, слушай..."
"Прекрати, прекрати немедленно, слышишь меня? Не смей цитировать этого пакостника..." - "Но мама, ведь ты не..." - "Заткнись!.. Джулинька, дочка, что с тобой, ты вся дрожишь и качаешься..." - "Не знаю, мама, может, просквозило, озноб и все такое...Котито! И ты тут! Тебе не кажется, что могла бы и оставить нас наедине хоть на десять минут? Господи, там Тибальт, тут Котито... Куда не пойдешь - всюду за тобой пара зорких запоминающих глаз... Занялась бы лучше милордом. Ты краснеешь, Котито?"
"Прекрати сию минуту, слышишь? Остановись, Котито! Соплячка!"-"Но, мама?.."-"Она права, сеньора, мне лучше..."-"Бррр!.."-"...удалиться."-"Ни с места, Котито! а ты..."-"Не кричите на дево..."-"...не груби взрослым..."-"...чку..."-"...Мне холодно..."-"...ведь она выходи..."-"...мама!"-"...ла тебя, тварь!"-"...что это с ней сеньора?"
"Сюда, сеньора, скорее, потрогайте лоб - что печка... какой жар!"
"Ерунда, Котито, плесни-ка воды... хорошо. Теперь сюда вот, сделайте голову повыше. Девочка, девочка моя! Что с тобой?.. Господа, да сбегайте, наконец, за доктором!"
"Музыка, выключите же музыку! Младшей сеньоре дурно. Звоните же доктору... да, Тиберио, что с того, что он расист? Тиберио - три семерки двадцать пять. И рому леди Коппель..."
"Ох, стихло, наконец. Что, нет, доктора? Убирайтесь отсюда, девочка уже отошла, а доктор скоро будет и сам, ведь сегодня Карнавал. Как забыли включить в список? Впрочем, неважно. Ведь мы и так редко, когда высылаем ему приглашение, просто звоним или он узнает об этом сам. А все приглашения рвет, не читая. Такой у него пунктик. Все свободны. Что Вам, Котито?"
"Пить..."-"Девочка хочет воды, сеньора..."-"Так дайте ей и не занимайте меня пустяками. Неужели и в этой малости не обойтись без моего вмешательства? Котито, мне еще рому! И себе плесните. Ох, и напугала ты нас, девочка, мыслимо ли принимать все так близко к сердцу? Ну, все, все... Теперь повернись на бочок и постарайся немного поспать - к началу карнавала тебе необходимо быть в форме, ведь сегодня ты... хотя нет, узнаешь в свое время. Не стоит беспокоить тебя заранее".
"Леди, леди! (качает головой). Лаисса, ляг на спинку, если тебе так удобнее. Негоже женщине ложиться на бок. Баю-бай, маленькая, твоя Котито снова рядом. Ну, поплачь, поплачь, облегчи сердечко. Да и мама уже не сердится, правда, леди? Вот видишь! Приподними-ка головку, я подложу плед, чтоб помягче было. Так вот... Засыпай, мое золотце, помянем королеву Маб. Выключите верхний свет, леди".
"Ну, все, спит. О, Маб, твои проказы - смотри, какая мягкая улыбка на губах. Сядь поближе, Котито. Слушай, как ветер срывает ставни с петель и луна, круглая, красная, злокозненная. Ты видела такую луну, Котито? Тяжело и волнующе тревожно на душе, когда смотришь на нее. Кровавая вестница зла, клянусь задом Гекаты. Ближе, Котито, еще ближе, пока нас никто не видит. Вот так. И не зови меня так по-дурацки: леди фон Коппель, никогда не зови. Ненавижу это имя: словно что-то круглое, пухлое всматривается пристально в тебя по ту сторону зеркала... добропорядочная матрона кисти этого бельгийца, любителя вакханок, как его?"
"Рюббенс, моя сеньора..."
"Он. Что снова скребется на чердаке, неужто мыши? Слышишь? Завтра же пошли за крысиным ядом, должен же быть дома хоть какой-то порядок... Что ты смотришь на меня так, Котито?"
"Ох, и бесстыжая ты девка, сеньора, что твоя совокупляющаяся кошка - так и тянет рявкнуть "Гав!" вдогонку. Возьмите же себя в руки, ведь муж Ваш бродит по всему дому, под руку c этим бесстыдником, мерзким родственником комиссара Эскала. Нечего сказать, семейка - ввести в дом такую дрянь - я про Париса, вы понимаете, сеньора. И мало, пытаться предложить ей руку нашей девочки, а если та откажется, то грозиться выгнать ее из дому..."
"Кто вбил в твою голову подобную чушь, Котито? А ты сразу и уши развесила! Во- первых, Парис неплохая партия для нашей вертихвостки, ну и, во-вторых, брак сей, надеюсь, долго не протянет - не те ныне времена, не та Италия. Если уж и вовсе напрямик - то никакая она не Италия. Порой меня охватывает ощущение, Котито, что все мы как бы ненастоящие и живем в некоем, придуманном мире, замкнутом на самого себя - с тобой такое случается? - и накрытого огромным прозрачным колпаком. Там, за колпаком - наблюдатели, недоступные нашим органам чувств. Грозные, непонятные, наблюдают они за нами, как за тараканами в банке. Вот та разница, Котито, которая отличает нашу Италию от настоящей - наблюдатели вместо Бога. Ты можешь не верить мне, Котито, но я открою тебе один секрет. Помнишь, я трижды ездила в Рим, но попасть в Ватикан мне не удалось ни разу - всякий раз я натыкалась на каменную стену с запрещающе-извинительной надписью: закрыт для посетителей ввиду ремонта. Ты поняла, Котито? Никакого Ватикана не существует, поскольку, несмотря на мои старания, попасть туда мне никак не удается. Вот в чем тут фокус. Ватикан, разумеется, существует, но в некотором ином мире, в твоем, к примеру, если тебе когда-нибудь доведется пробиться в его кварталы, в чем я, откровенно говоря, сомневаюсь, ведь и ты из нашего мира. Не плачь, дорогая, не стоит того. Ватикан, сладкая сказка, существует в некотором ином мире, там, где настоящая Италия, а мы, посмотри на нас - какая же мы Италия? Мы лишь ее искаженная проекция, а может и проекция проекции и так до бесконечности... дурно пахнущей то ли куриным пометом, то ли свинарником, но, тише! Козочка наша, похоже, приходит в себя. Доброго вечера, дочка!"
"Меня приглаша..." - "Ты только послушай, Ла..." - "Ах, моя радость, очну..." - "...ют в Театр..." - "...исса, отец наш, придурок еще тот, сно..." - "...лась!.." - "The Roman gir..." - "...ва подыскал тебе жениха по..." - "Дожить бы мне до..." - "...ls Secret, годовое турне по кабаре Па..." - "...своему вкусу, пора и тебе, дочка..." - "...рижа и Брюсселя, на целый год, я вся так..." - "...впрягаться в воз жизни, а?.." - "...твоей свадьбы. А жених-то, сущий цвет..." - "...Ты не рада, маменька? Что ты такое..." - "Как ты относишься к этому? Не думаешь ли..." - "...ок, то есть я хотела сказать" -"...что пора кончать со всей этой неопределенностью? ..." - "...говоришь? Я и не помышляла о такой..." - "...само сливки общества. Красота его впитана с молоком матери..." - "...горькой как абсент, напасти..." - "Ты... ты..! " - "...Скажи хоть, кто его новое увлечение, могу я хоть услышать его имя?.." - "...Всего то и только? Парис, родственник Эска..." - "Впервые слышу..." - "...просто слюнки текут, глядя на такого красав..." -"...ла. Ты не торопись, никто тобой не понукает, строптивая кобылица. Просто будь добра, присмотрись к нему на Карнавале повнимательней..." - "Вы меня в краску вгоните, маменька, вот что я обо всем этом думаю…" - "...чика. Уж такой мужчина..." - "Пойми, наконец, Лаисса, женщина что книга, без переплета с золоты..." - "...Вот и выходите за него замуж сами, Котито..." - "...ми застежками. Цена ей медный грош, да и то на пане..." - "И это все, что я заслужила! Упреки, издевки... Было бы живо дитя моё..." - "Ну как... Вы как всегда, маменька..." - "...ли. Заткнулась бы ты и в самом деле, Котито, хоть на пять минут? А ты, доченька, хорошо подумай, от этого тебя не убудет..." -"Не убудет, не убудет, святой крест! От мужчины женщине разве что прибыль..." - "Кому я говорю, Котито? Девочка моя, ведь у меня у самой в твои годы были свои увлечения, свои грезы. Но выбора своего я не стыжусь и поны..." - "Еще бы, хлюпик Монт..." - "...не. Нишкни, Котито, кому сказала?" - "Коли настаиваешь, маменька - изволь. Лишь бы отделаться от тебя" - " Ну и прекрасно, пусть хоть бы и так. Дальше - пусть отец твой решает. Молчать, Котито! Что там такое еще, что за шум, Грегор?"
"Самсон, Ваша светлость...".
"Самсон, Грегор - эка разница? Что за шум, я спрашиваю?"
"Звонили от Доктора, Ваша светлость. Его сегодня не будет - в Нижнем Городе эпидемия".
"Ну и что? Что такое?"
"Похоже, чума, Ваша светлость. Прикажете отменить Карнавал?"
"Что за чушь! Какого еще черта? Из-за какого-то доктора? С какой надобности? Какого рожна отменять нам праздник, когда гости уже собрались? Да будет известно тебе, что доктор и вовсе не включен в список приглашенных. Распорядитесь же и пошлите сюда Самсона".
"Самсон это я, Ваша светлость".
"Ну, так распорядитесь сами, Самсон и пошлите сюда Грегора. Пусть поможет мне приодеться к Карнавалу. Тибальт что, еще здесь?"
"Точно, Ваша светлость".
"Жаль. Надоели мне все его эти приставания к гостям. Шуму много, а ничего. Усадите его подальше и проследите, чтобы не напивался как скотина, тем более что жены румынского посланника сегодня не будет. Тебе, Лаисса, сменить сарафан на что-нибудь более скромное - прием не Карнавал, а Карнавал - не варьете и здесь тебе не Париж или ваш магический балаган. Котито, тебе— все наоборот и выкинь в мусор ты эти дурацкие чулки с синими подвязками. Господи, леди я или нет? Извольте все исполнять. Все прочь!"
И тишина. Вроде как дождь. Костюм монахини к карнавалу - так и поступила бы наверняка настоящая Розалинда, за которую этот милый мальчик меня принимает. И не только он один. Шутка сеньора Коппеля удалась на славу, надо признать, хоть слегка и затянулась. Даже у четы Чаушеску никаких сомнений, разве что лишь доктор догадывается, но он будет молчать - не в его правилах быстро раскрывать козыри. Розалинда, племянница Коппелей - чудесный миф, бедняжка и не подозревает в своем монастыре или что у них там, миссия? Итак, Рауль, сладкий мальчик. Петтруччио приведет его, как некстати чертов Тибальт, надеюсь, Самсон поймет все превратно, и он снова упьется до розовых чертиков в надежде на пьяный скандал. Ну, чтож, трезвый Тибальт на сегодня - опасней пьяного, ведь он туп, этот Тибальт. Но Лаисса? Боже мой, Парис, какое чудовище! Старый греховодник, мало ему удовольствий и утех на стороне, он уже и в семью вводит своих мальчиков. Еще бы, так проще утаить от непрошеных взглядов! А Котито? 3мея, змея! Думаешь, я простила тебе Сусанну, прижитую от этого козла, моего высоконравственного супруга? Плачь, плачь - не дура же я и в самом деле - квартира, муж и всего через месяц после нашей свадьбы. Как бы ни так - выступить потом с доказательствами о наследственных правах, это подло, старая куртизанка. О, ненавистное семя Коппелей! Будь и Лаисса той же породы - придушила бы сама без раздумий. Рауль! Да святится имя ваше, Монтег! А какие намеки, Котито, старая бедная Котито...
Леди фон Коппель? Да ты расплываешься гордостью от одного только слова "леди"! Не зовите меня так! Лицемерка. Котито, дорогая! Ненавижу! Увела из-под носа. Да и циклопу одноглазому, то есть глухому, небось, не без твоего изящного мизинца обошлось. Готова спать с первым попавшим - будь то мужчина или женщина. А твой ублюдок... Твой? Нет, дорогая, я ведь недаром была твоей наставницей, жрица любви. Сусанна жива, моя дорогая, но об этом не должна знать даже она. То землетрясение - ведь я подменила их – младенцы так похожи, а мадам фон Коппель отсутствовала столь долго, что не могла заметить подмены. Один глухой догадался, после того как ты, змея, нашептала ему в постели, я ведь нашла потом твою приколку, она и сейчас лежит в моей шкатулке - об этом даже доктор не в курсе. Лаисса. Чтож, пускай будет Лаисса, мать твоя не против. Знал бы фон Коппель-но он же действительно придурок, вот в чем незадача. Разве что жалко Лаиссу, ту, что настоящая, разумеется - ребенок то в чём виноват?
И все же Париж, Париж! С Тибальтом, без него - какая разница! Лучше без него, конечно. Маменькиного запрета для него достаточно с лихвой. Парис! Господи, чтобы я вышла замуж за человека со столь дурной славой? Его же знает весь Нижний город, испорченный мальчишка... Но отец, отец - благодушный слепец. Впрочем, он стар и ему невтерпеж увидеть при жизни внуков. Отец, прости непутевую дочь свою, хоть и люблю тебя, но... Париж, ах Париж! Потерпи лишь год, Папа, я вернусь, я не имею права не возвращаться. А с Парисом время разберется само. Но мама, мама... Отчего она кажется мне такой отстраненной и далекой, дальше, чем даже Котито? Испорченный век - без чувств, без чести: все насмараку. Прощай, мама!
31
КРЫТЫЕ КОРТЫ ГУГЕНХАЙМА
Дорога отсекается вниз и далее, уже под заметно острым углом, в ложбину, образованную стыком подножий у трех холмов - серая лента, несущая людские волны в образуемый там, в низине, водоворот толпы, вначале разреженной и только уже у самых касс образующие разветвленную дельту из спрессованных человеческих тел, втекающих нескончаемым потоком в выпуклые крытые строения, некое подобие то ли Колизея, то ли огромного серосеребристого русского "Ш" (если смотреть с вершины любого их холмов или из кабинки полицейского вертолета), нашпигованное внутри множеством тесных каморок и разветвленной сети узких петляющих коридорчиков, образующих запутанный лабиринт, окаймляющий три огромных травяных корта с общей трибуной тысяч на пятнадцать сидячих мест. Людской поток заметным образом уплотняется вокруг касс, внутри которых бледные от спертого воздуха кассиры, то и дело беззвучно разевающие рыбномолчаливые рты - словно их только что вышвырнуло приливной волной на песчаные дюны - лихорадочно обменивают в протянутые сквозь узкие, наподобие бойниц, оконца руки синие клочки бумажек, отпечатанных типографским способом, на лиры, кроны, шиллинги, марки. И все это под молчаливый надзор снующих беспардонным образом перед самыми носами (точнее, в толчее переплетенных копошащихся рук) бурорыжих тараканов. За кассами поток заметно редеет - по линиям, разделяющим области с различной людской плотностью несложно распознать местоположение полицейских кордонов - в десятке метров в сторонку от первого из них застыли настороже красно-белые машины скорой помощи, кажущиеся с высоты полета вертолета кучкой чопорных розовощеких мамаш или нянек - кровь с молоком с достоинством укачивающих стерильно белые детские коляски на пружинах, (среди которых порой попадаются и пустые - но это особый случай)- совсем как в тихий угасающий вечер на авениде Бросас. В этой части зоны уже торгуют дрянным баночным пивом, мороженой рыбой в насквозь провонявших ею полиэтиленовых пакетах, да и вообще всяческой снедью и промтоварами, включая презервативы в нагрузку (идея и, надо признать, плодотворная доктора Тиберио). Вся это рыночная суматоха происходит возле огромных рекламных щитов под навесом, восхваляющих на все лады продукцию гигантов торговой отрасли, таких как "Совьет Камбала", "Панассоник", заводы Монтега: измерительные приборы, резиновые перчатки и шланги, подставки к передвижным рекламным щитам, щипцы (от разводных до колки сахара), бухгалтерские нарукавники, стельки для калош, подрамники и подстаканники и все, все, все до банальных канцелярских кнопок мелким шрифтом и нежного мужского нижнего белья - в любой потребности и по высшему разряду и на всех почтовые адреса и номера телефонов, начинающихся с трех семерок. И - одна странность, бросающаяся в глаза отнюдь не сразу: несмотря на тучи, ни одного зонта - следствие одной из последних потасовок хулиганов с полицией, когда в ход пошли заточенные под бритву стилеты, искусно замаскированные под зонты фирмы "Фюштик унд Хеймат" (владелец еврей Фридрих Хаммерштайн в рекламе не нуждающийся), после чего полиция стала особенно рьяно (в одной из стычек и она понесла потери; по ошибке был застрелен молодой полицейский, безусый еще юнец, только-только отыгравший свою первую свадьбу) проверять в местах скопления людских масс на предмет обнаружения любых бытовых приборов и принадлежностей, вплоть до пылесосов (а чем не плохая маскировка, скажем, для самодельной атомной бомбы) - последние при определенном желании ведь так несложно переоборудовать в хитроумное взрывное устройство. Что же до зонтиков - то их просто конфискуют без досмотра, после чего снова выпускают в продажу по пониженным ценам (на этот счет имеется особое Распоряжение муниципалитета). Впрочем, импортные и оригинальных конструкции чаще всего спускают с молотка на воскресных аукционах. И вся местность гудит, гудит, гудит гулом растревоженного роя, кажется, людское возбуждение передается и заасфальтированной и укрытой в бетон почве, деревьям, строениям. Над каждым из четырех подходов к кортам - огромные плакаты, украшающие собой стены - ПОНЧИКИ КОППЕЛЯ - ЛУЧШАЯ ПРИПРАВА К УТРЕННЕМУ ЧАЮ, ПОНЧИКИ КОППЕЛЯ - ВЕРНЫЙ СПОСОБ СОХРАНИТЬ ШЕЛКОВИЧНОСТЬ ВАШЕЙ КОЖИ, СВЯТОСТЬ ВАШЕГО БРАКА НАДЕЖНО ГАРАНТИРОВАНА ПОНЧИКАМИ КОППЕЛЯ не говоря уж о, НАВСЕГДА ВСЕГДА, ВЕЗДЕ - ПОНЧИКИ КОППЕЛЯ. И снизу под каждым плакатом приписка, уже мелким шрифтом - «Удобоваримый дешевый продукт, приятный Вашему желудку".
"Вы уже здесь? - удовлетворено потирает руки доктор, нежданно возникнув в распахнувшемся проеме низкой боковой дверцы рядом с вертушкой,- вот и отлично. Надеюсь, машину пропустили без излишней канители? Ну, чтож, вылезайте, чего Вы медлите?" Петтруччио и Рауль, опираясь друг о друга, выползают, кряхтя - от долгого сидения в скрученной позе у обоих, как видимо, свело ноги - из микроавтобуса с зарешеченными окнами. "Смелее,- подталкивает друзей Тиберио, приглашая следовать за ним к служебному входу с красующейся табличкой АДМИНИСТРАЦИЯ. ПРЕДЪЯВИТЬ СИНИЙ ПРОПУСК. У очередной вертушки между табличкой и нижней планкой очередного рекламного щита с нарисованными дымящимися то ли курами, то ли очередными пончиками путь им преграждает рослый дюжий сержант с автоматом Шмайссера наперевес: "Meine Herren, meine Herren! Wohin gehst du?" "Собачье отродье,- злобно шипит доктор,- и здесь все те же иностранцы, заели вконец,- и, уже обращаясь к сержанту, сердито вопит на весь пропускной пункт - Вир дас коммандо?" Прохожие поблизости в недоумении останавливаются, привлеченные громкими криками, словно врастая в асфальт с непривычки. Невозмутимый наемник (судя по выговору - эльзасец) энергично мотает автоматом и головой:"3дес найн билеттен, соме, соме, уходить". «Вир дас коммандо?» - не унимается доктор. Кажется, он разошелся не на шутку и его теперь не остановить. "Вир дас коммандо?"- визжит под сводами кортов Гуггенхайма писклявый дискант доктора, размахивающего вчетверо сложенной программкой перед самым носом эльзасца, словно разгоняя докучливых мух. Наконец на уровне головы часового справа от него раскрывается квадратное зарешеченное окошечко с кружевной занавеской и появляется заспанное лицо офицера. "Что за чертовщина! - брюзжит он, потирая заспанные, налитые кровью глаза,- Вайссмюллер, пропусти их, это же Доктор с друзьями. Пора уже и тебе разбираться в людях". Свирепые складки на бульдожьем лице эльзасца моментально сглаживаются и сам он вытягивается в дребезжащую струну камертона, раздавая налево и направо честь проходящей мимо троицы."Schneller, schneller,- разгоняет он столпившихся зевак,- Herr Doktor и ви два - битте, осталные пошёль вон!"
Кто же это были? - спокойно вопрошает эльзасец, речь его теперь не только чиста, но и свободна от акцента, по крайней мере, почти. "Вайссмюллер, Вайссмюлер,- укоризненно качает головой лейтенант, глядя куда-то поверх Эльзасца. Вайссмюллер прослеживает направление его взгляда и оборачивается. На стене, прямо над ним приклеена репродуцированная на ткань фотография Муссолини, увеличенная чуть ли не до тройных размеров (70x80), в наполеоновской треуголке с пером, оправленная в грубую деревянную рамку, слегка подкрашенную бронзой. "Это доктор Тиберио,- терпеливо поясняет лейтенант,- а тот, что помоложе - младший Петтруччио, сын того самого банкира, повесившегося прошлогодним летом под мостом в Тоскане. Очень похож на отца, не, правда ли?" "Не знаю - буркает себе под нос эльзасец, отводя глаза,- я не вожу знакомств с детьми банкиров". "Это от тебя и не требуется,- засмеялся лейтенант и что-то в его голосе заставляет сержанта напрячься, — но мне отчего-то показалось... впрочем, оставим это. Продолжаю. Того третьего, что был c ними, я и сам то мельком видел в электричке пару раз, так что не скажу о нем ничего определенного. Хотя вот еще, видел я его как-то в Лондоне, когда проводил с моей Лореттой наш медовый месяц. И знаешь, где я его видел? В районе самой сомнительной славы, возле фешенебельного притона в Сохо в компании с двумя проститутками. Развратный крайне тип, если судить по его лоснящимся губам, но, чувствуется, со связями. Остерегайся подобных, Вайссмюллер,- лейтенант лениво зевает,- нет, ты уж скажи-ка мне лучше, куда запропастился чертов Сотейщик, посылай только таких за ужином. Прилепится к барским объедкам - щипцами не оттащишь. Вайссмюллер,- он смотрит на карманные часы,- ты все еще тут? Живо к Восточным Воротам за обещанной брюнеткой! И, будь добр, позвони по дороге Хью Козлодеру, чтобы пропустили, там куколку Нелли, как мы с ним договаривались. Ту, что с рыжими кудряшками. Да, вот еще, приструни на обратном пути Сотейщика. Совесть иметь надо - не можем же мы каждый раз дожидаться его часами насчет ужина. Пора уже прибираться, чего уж там тянуть - скоро начнется, а дамы - надеюсь, тебе это известно, не терпят пустого ожидания. Ты ведь любишь куколок, эльзасец?"
Вайсмюллер радостно ржет. "То-то, сержант,- в предвкушении вечеринки к лейтенанту возвращается игривое настроение,- значит, ты их все-таки любишь! А вот, любят ли они тебя? Видишь, какие загадки нам всяческий раз подбрасывает Судьба? Какие неожиданные повороты! Так что будь, Бога ради, порасторопней. Фу черт! Откуда только несет скисшей капустой? И постарайся почаще держать рот на замочке, сынок, хотя бы пока все не упьются, ты меня понял? Тогда беги, да сопутствует тебе в твоих, да и наших хлопотах удача!"
На кортах и трибунах - предстартовое ожидание. Прожекторы со сторожевых вышек игриво шарят по трибунам и полю. К каждому приставлено по охраннику, одетому в полосатую форму судей - белые шорты, тельняшка и тапочки Адидас в полоску. Свеженький, натертый до блеска "Калашников" наперевес. На трибунах тут и там островки костров. Жгут в основном старую газету, поджаривая рыбешку. Кто пришел пораньше, уже забавляется пивом - время от времени то с одной, то с другой трибуны взлетает пустая банка и, описав дугу, мягко приземляется на зеленую траву - отлично! И тут же оживают прожекторы, впиваются лучами в сектор, откуда вылетела банка, выхватывая из сгущающейся тьмы бледные напуганные лица. Шуганув для острастки, прожекторы возвращаются в прежний режим, продолжая свой медленный ленивый танец на траве. Постепенно распаляясь, толпа впадает в раж - шум с трибун становится все сильнее, пока не превращается, наконец, в сплошной торжествующий рев тысяч в меру пьяных глоток. На центральном, или, как его тут называют, срединном корте (смотри в программке) возвышается наспех сколоченное из грубо обтесанных сосновых - запах, запах! - брёвен неуклюжее сооружение, напоминающее гибрид сцены с кафедрой и утыканное по краям ярко желтыми (имеется в виду фон, естественно) плакатами KARNAVALLE и MEISTER KOPFEL. Те же надписи высвечены разноцветными миньонами под самым куполом и на огромном электронном табло (там же - и выложенный в лампах дневного накаливания силуэт Барона). "Внимание,- скупо откашлявшись, возникает центральный репродуктор. Толпа взрывается аплодисментами и треском хлопушек. "Дамы и Господа! Подземный ужин в галереях окончен. Через несколько минут - торжественный выход и шествие". Стражники на вышках медленно направляют на трибуны стволы автоматов. Толпа взрывается снова, на сей раз скандируя приветствия. Разноцветные, сигнальные ракеты взмывают под самый купол. "Прослушайте сообщения,- продолжает репродуктор,- о вспышке чумы в кварталах Нижнего. Успокойтесь, сограждане, непроверенное сообщение в очередной раз оказалось ложным, заверяет всех нас доктор Тиберио. Во избежание паники, старайтесь сохранять спокойствие и не покидать трибун до конца всего действа" "Ура Тиберио! - скандирует Восточная трибуна. На Северной поднимают огромный плакат - ЕЩЕ ПИВА! Над кортами плавно поплыли первые такты зажигательного танго в ритме марша - под своды вступает сводный военный оркестр сержантов, прапорщиков и старшин сверхсрочной службы. "I Wonna Love" и "Kiss of fire",- ревет, раскачиваясь, Восточная трибуна,- Сачмо!". К ней постепенно присоединяются все остальные зрители. На Поле со всех сторон сыпятся пустые и не совсем жестянки из-под пива. Полиция устремляется к центральному корту под собачий лай натасканных овчарок. На табло - очередная смена надписей. Бегущая световая реклама - КАБАРЕ В НОЧНОМ БОРДЕЛЕ-2. ТОЛЬКО ДВА ДНЯ В Г0Р0ДЕ. Входной билет - не дороже пары крон. БИЛЕТОВ НЕТ!
* * *
"Не пугайтесь, Котито,- женщина, переодетая монахиней, семенит за ней по пятам от самого выхода из подземных лабиринтов,- Верно ли..." Они уединяются за небольшим возвышением у самой границы срединного корта. На импровизированной сцене спиной к ним разогреваются (и не только) несколько музыкантов, в основном полубезусых юнцов, наигрывая вполголоса чудной свинг в окружении запахов вареной лапши и водянистого картофельного пюре. Усатый лавочник за стойкой сердито смахивает остатки лапши с усов. "...видела самого!.. "В какой стороне? И в каком он был костюме? Похожий на смерть, говоришь? Ведь в прошлый раз все так запуталось!" Густое облако пара - лавочник приподнимает на минуту крышку чана, пытаясь подцепить вилкой толстую сардельку - окутывает обоих, укрывая их от настырного взгляда телекамеры, вокруг которой беснуется целое подразделение пестроразодетых телевизионщиков в клоунских колпаках. Точно пляски половцев вокруг идола из серебристо-серой стали с черной прожорливой пастью объектива, пожирающей заживо выхваченные из карнавальной суеты фигуры в самых причудливых одеяниях. Сейчас, к примеру, очередь за бароном Коппелем и его импозантным дядюшкой в инвалидной коляске. Колоритнейшая фигура (согласно мнению помощника режиссера), особенно, когда, как сейчас, с прикрывающим беспомощные ноги пестрым пледом: "...да, думаю, лет уже тридцать с помолвки старшего сына Люченцо". "Что Вы, дядя, от силы не более как с четверть века". Старик чуть заметно улыбается сквозь прищур белесоватохитрых век,- как же, племянничек, ведь внуку Люченцо почти за тридцать, успел повоевать в Северной Африке за Каддафи, да и с полтора десятка лет как начал водить тайком на девочек на нашу дачу. Они плясали еще там голышом при молчаливом сиянии луны на свою и нашу головы, как ты мог забыть такое? Ты же сам ходатайствовал поскорее замять это дело, пока не случилось широкой огласки. У комиссара — ну, когда одна из девах подкинула ему под рождество подарок - конверт с младенцем и запиской, вспомнил? - руки чесались от ярости и жгучего желания ..." "Вы дядя, что- то путаете,- перебивает барон,- вовсе необязательно плясать голышом лет с пятнадцати, сейчас это проделывают детки и помоложе..." Дядюшка хмыкает и в этом самом месте на экране возникают помехи в виде горизонтальных полос, потом на некоторое время свет и вовсе гаснет, погружая помещение в мягкий полумрак, заваленный сполохами красноватых отсветов от пламени камина. От пляшущих по всему пространству теней развалившемуся в кресле Раулю начинает казаться, что он плавно раскачивается на дне огромного огненно- красного цветка, лепестки которого нежно колышет тихо жужжащий ветер (батареечный вентилятор).
Сиреневая тень неожиданно и бесшумно отделяется от одного из пляшущих лепестков и, крадучись, плавными движениями подбирается к Раулю, наливаясь по пути контурами прекрасного юного тела. Рауль настороженно вглядывается в девичье лицо, прикрытое густой черной вуалью, чем-то напоминающей паранджу – точь-в-точь как на огромных фотографиях из фойе магического театра.
Он приподнимается о места и движения даются ему на удивление легко и непринужденно, словно он переживает все происходящее во сне. Он словно плывет в воздухе. «Тсс,- шепчет девица, протягивая ему обернутый шуршащей вощаной бумагой сверток, аккуратно перевязанный атласной лентой,- здесь бутерброды, возьми, поешь...". Ее вуаль чуть заметно колышется в том месте, где, по расчетам Рауля, должны находиться ее губки. "Не надо слов, я всего лишь скромная монашенка, у которой украли сутану,- шепчут они,- может, поищем ее вместе? Только будь осторожен, не произноси ничьих имен, ведь твой доктор не так уж прост, как ты думаешь..."
Друзья,- уверенный ровный голос Коппеля, усиленный доброй дюжиной мощных усилителей громоподобно грохочет из черных динамиков (по три на каждый сектор трибун) над притихшими на мгновение трибунами. Кто-то рядом с микрофоном издает неприличный звук и микрофон, выскользнув из рук оторопевшего барона, зависает над сценой, зацепившись за непонятно для какой цели предназначенный стержень. Друзья,- поправляется барон в запасной микрофон и в тот же самый момент микрофон распадается в его руках на составные части, впрочем, даже не оцарапав рук. «Да что у вас такое сегодня,- взрывается барон. Толпа гогочет, из дальнего южного сектора трибун доносится дружное улюлюканье. Голуби взлетают под самый купол. Со всех сторон все настойчивей раздаются требования "пива!", грозясь в противном случае разнести все сооружения к чертовой бабушке. И в довершение к несусветному тарараму на полминуты отключается электричество (не считая бледной подсветки купола). Затем свет так же неожиданно вспыхивает и через пару минуту над кортами в третий раз раздается знакомый сиплый бас:
«Друзья! Это снова я, барон фон Коппель…". Охрана, выстроенная прямоугольником по периметру сцены, вытягивается в струнку, салютуя проходящему мимо полковнику в папахе. Полковник отдает в ответ честь и при этом нечаянно задевает за черный шнур, протянутый к микрофону. Микрофон вырывается из рук барона и, описав замысловатую траекторию, со всего размаха врезается в столб и разлетается вдребезги. Барон режет рукой воздух и в сердцах высказывается и вовсе уж неудобоваримым текстом. Все, в том числе на трибунах, замирают от неожиданности на все время, пока барон медленно спускается с возвышения сцены и снова присоединяется к внимательно прислушивающемуся к выкрикам дяде, располневшему барину в кресле-каталке. Рабочие сцены суетятся второпях - подметают осколки, регистрируют их в специальном журнале поломок, копошатся над шнуром. Кто-то пытается выкорчевать врезавшиеся глубоко в поверхность стола осколки и еще один, видимо режиссер представления, колдует в углу над фонограммой. "Друзья,- раздается, наконец, в четвертый paз порядком поднадоевший всем голос,- дело в том, что мы,- голос делает выразительную паузу, но на сей раз все обходится мирно - просто у оператора полетел конденсатор,- ...открываем сегодня новый цикл Карнавальных массовых гуляний, и первое, что мы выносим на вашу оценку и суд - карнавал под девизом (заскрипели перья, зашуршали листкт в блокнотах) "Отечество, всему вопреки". Само собой, что Карнавал - это не благотворительная акция, а потому вход платный для всех, в чем вы уже успели убедиться. А в том, что сегодняшнее представление суть неизбывный источник радости, бодрости и веселья вы удостоверитесь лично и довольно скоро. Вы там, в верхних рядах, не чертыхайтесь - ваши средства, а наша выручка частично погасят расходы по организации мероприятия, (они, к вашему сведению, достаточно велики), а остаток будет пущен на возобновление строительства удобных и уютных бараков на 700 спальных мест для рабочих, занятых на осушении болот в Нижнем. В нашем городе не будет комаров и все - благодаря Вашему патриотизму, господа, и бескорыстию. Ни лиры в карман частника - уже создано четыре тайных комитета, их люди рассеяны среди вас. Может, это ваш любезный кавалер, милая барышня, а, может - отец, сын, дочь и даже мать, сидящие в эту минуту рядом с вами - будьте бдительны! Строго следуйте порядку и указаниям. Каждому из вас выдали памятную папку, в которой лежит помимо блокнота и еще чего-то (сюрприз!) краткая инструкция в пяти разделах. Итак, зачитываю. Пункт первый..." У котлов с дымящимся пловом происходит непонятное замешательство и в этом самом месте теряющий сознание Рауль осторожно, как в замедленной съемке опускается на траву, едва не задев краем рубахи...
"... к тому же вовсе не обязательно плясать с голыми девками с пятнадцати лет, дядя,- барон мирно беседует с калекой, не обращая внимания на переполох на сцене. «Акселерация,- дробно по-старчески хихикает инвалид,- ох-хо, племянничек, и все же я настаиваю на своем..." "Извините, господин барон,- перебивает их прилизанный тип в темно-синем костюме при галстуке бабочкой,- корреспондент Си-Ай-Ай, прошу Вас пару слов для наших..." "Уберите камеру,- угрожающе рычит барон, — и проваливайте вон! Здесь вам не Сан-Ремо, Страсбург или Гвинея-Биссау!" Ошеломленный репортёр импульсивно шарахается в сторону и объектив камеры, зависнув на краешке шарнира, угрожающе целится прямиком в рот фон Коппелю. Военный оркестр, бодро вздернувшись, заиграл вальс Шопена. «Дорогой,- бесшумно подкравшись своей танцевально-кошачьей походкой, баронесса внезапно возникает прямо перед бароном, отгородив его тем самым от камеры,- разве дозволительно так грубо обращаться с прессой? И потом, это же твоя затея, устроить всем пир во время чумы. И чем же недоволен?» «Чем я недоволен,- вопит барон,- и это спрашиваешь ты?" Он с размаху бьет ее по щеке. Баронесса с визгом пытается уклониться от оплеухи и при этом нечаянно задевает камеру впридачу с оператором. Всё валится кучей на пол, барахтаясь среди проводов, тряпок и прочего бapaxла. Камера продолжает жужжать, не прекращая съемки. Барон возвышается мрачной тучей над хаотически возникшей свалкой, все никак не успокаиваясь,- "прочь, прочь все отсюда, здесь - я Хозяин!" Полицейские со всех сторон ползут на корт. "Как тараканы,- хихикает развеселившийся дядя.
"Сотейщик! - командует барон,- немедленно уберите отсюда леди, чтобы не путалась под ногами, а вы,- он грозно зыркает в сторону взглядом,- отгоните всех этих,- кивая в сторону телевизионной камарильи,- попутчиков, а уж этого сукиного Си-Я-Я..." и, недоговорив, отворачивается, ища глазами коляску дяди.
Разноголосица оркестров становится все ощутимей, особенно на границах между кортами, разноголосица достойная Айвза, божественного Айвза, президента телефонной компании. В ней все явственней прослушиваются суровые грозящие всеми бедами нотки, не сулящими в перспективе ничего хорошего. И, тем не менее, все это вовсе не мешает празднеству с его красно-черно-белыми ликами (традиционные цвета масок, грима и штанов). Танцующие пары, разгоряченные лихорадочным ритмом сердец, двигаются, соманамбулически подчиняясь некоему сложному и замысловатому рисунку, очерченному синтетическим ритмом трех (а временами и более) одновременно звучащих оркестров. Отсюда, с возвышения центральной сцены отлично просматривается происходящее на боковых кортах и у ворот. Стоило, настоящий командный пункт Карнавала. Стоило, к примеру, только разъяренной толпе попытаться сорвать исполнение стриптиза на одном из крайних кортов, как полиция по команде со сцены (начальник полиции, лично отвечающий за порядок на Карнавале, сам отдал приказ по радиотелефону) двумя усиленными нарядами решительно вмешивается в свалку и быстро восстанавливает порядок, арестовав без разбора всех подозрительных от пятнадцати, но не старше шестидесяти лет - бродячих анархистов, спекулянтов, сутенеров и прочих гуманитариев. Опаленные экстазом девицы, оставленные, наконец, в покое (впрочем, даже не заметившие произошедшую перемену обстоятельств), покачивая бедрами, лениво и томно описывают, раздеваясь, неровные круги - точно пьяные пчелы - под убаюкивающе-томные звуки блюза в убегающих лучах прожекторов. "Безобразие,- ворчит дядюшка Коппель, пожирая подслеповатыми глазами смазанное пространство с танцующими (у него отличнейший слух!),- хорошо, что я не вижу, всего этого безобразия собственными глазами". Барон рассеяно кивает головой, отыскивая в толпе покрасневшими немигающими глазами Лаиссу. "Барон, барон,- крики прокладывающего себе локтями дорогу на сцену Тибальта пробиваются сквозь журчание толпы, отвлекая заодно и внимание дядюшки от танцующих,- Вы… - он задыхается от спешки и гнева,- Вы... Монтег" "Уймитесь, - холодно реагирует барон,- в нашей демократической стране каждый имеет право - если купил билет, разумеется - пойти, куда ему только не вздумается. Я так понял, речь o Рауле?" "Но это позор,- не прекращает вопить Тибальт,- ...нтег на карнавале, неслыханное оскорбление... знаете, какая его ... ная слава. А что, если они с Лаиссой в это..." "Еще раз повторяю, уймитесь,- барон по-прежнему полон достоинств и непреклонен,- выпейте стакан холодной воды, это должно отрезвить Вас. И присоединяйтесь, ради Бога, к танцующим, не устраивайте здесь лишних беспорядков - при таком стечении людей они легко могут перерасти, в побоище, а то и погром. К тому же, раз он уже на карнавале, то значит - наш гость". «Это невыносимо,- никак не уймется Тибальт,- и я с ним, если... сквитаюсь за... концов у меня перехваченный приказ"— он потрясает в воздухе зажатой в кулак бумажкой. "Парень выпил лишнего,- мило улыбаясь, успокаивает барон привлеченные шумом пары,- прошу Вас, продолжайте танцевать, ничего особенного. А ты, щенок,- угрожающе шипит он на Тибальта,- не вмешивайся в то, чего не знаешь. Если она твоя примадонна, то мне она дочь, надеюсь, ты не забыл этого? Танцуйте же! Может, я сам пригласил его на праздник?» «Вы, барон? - ошеломленный Тибальт и не пытается
как-то скрыть удивление,- Вы ...значит, правда..." "Он еще строит какие-то выводы! - возмущается фон Коппель,- неуч, и буян! Я же ясно сказал, что может, а, значит, может, и нет. Присоединяйся ко всем или убирайся в раздевалку. Но учти, если с головы мальчишки упадет хоть один волос - лично ответишь за каждый. А если, не дай Бог, поскользнется и набьет себе синяк или шишку, то..." "Но приказ, вы видели этот приказ, барон? Ведь это шифровка! - лепечет Тибальт. «Нет, это уже становится невыносимым,- барон хватается за голову,- Приказ! Какой ко всем чертям еще приказ? Отдай его сюда!" Тибальт с неохотой протягивает ему бумагу. Барон, не ознакомившись, сразу же рвет ее на клочья - вот и нет приказа, о чём это ты, родственник?" Шея барона принимает пунцовый оттенок.
"Ты пьян,- грубо выговаривает он Тибальту,- Петр, убери его с глаз долой на трибуны и подальше. И пусть там пока отсыпается. Ты понял, Петр, чтобы именно отоспался. До самого конца карнавала. А с тобой мы поговорим еще, когда приведешь себя в порядок,- он многозначительно и недобро обмеривает взглядом Тибальта,- в частности, что за бордель ты содержишь на мои деньги в Нижнем? Не смей называть мне это новой волной искусства! Да и пусть хоть так, разве допустимо, чтобы об этом судачила на все лады добрая половина города?" Барон отворачивается и ...
39
БЕЗУМНЫЙ ДЕНЬ ТИБАЛЬТА
День с утра катился своей непонятной стезей.
Еще со вчерашнего вечера синоптики - Джонатан Мейчен, бывший капитан морской пехоты Ее Величества, прочно обосновавшийся в Республике год спустя после того, как союзники вступили в Инсбрук и Милан (в событиях тех давних дней капитан был слегка ранен во время незначительной в общих масштабах боевых действий перестрелке при вступлении в приграничную горную деревушку Бад-Золлинген, принадлежавшей, как оказалось позднее - чистое недоразумение - нейтральной Швейцарии, куда бравый капитан со своей ротой забрели на пьяную голову, бурно отпраздновав накануне всем составом день ангела командира) и сеньора Сюзанна Мейчен, в девичестве Скьяфирелли, сестрица вздернутого повстанцами по ошибке в начале 45-го вместо эсэсовца Гуго (сам эсэсовец благополучно выскользнул из Северной Италии, переодевшись в цивильные обноски скромного гимназического преподавателя в тот самый злополучный Бад-Золлинген - как знать, может именно его пуля и вывела в конечном итоге капитана Мейчена на одном из пустынных перекрестков войны в синоптики итальянского провинциального городка, где ему пришлось таки - пуля задела кость в весьма неудобном месте - отлежаться с полгода до самой объявленной впопыхах демобилизации, где он, кстати, и познакомился с очаровательной медсестрой госпиталя, ставшей впоследствии ему верной женой и коллегой) фон Гуггенхайма некоего невзрачного сельского учителя по фамилии Скьяфирелли - обнадежили Тибальта, уверенно предсказав дождливую погоду, как оно, к неприятному удивлению сеньора Тибальта, и вышло. Все не так, не так. Эти непонятные с раннего утра звонки (дважды с интервалом в тридцать секунд; оба раза на том конце линии не проронили ни слова - только слабое сопение и приглушенный смех перед самым отбоем), затем инцидент, неприятный, к слову, в районе привокзальной площади, когда нищий балканец в каких-то немыслимо пестрых обносках вцепился мертвой хваткой в сеньора Тибальта грязными костлявыми руками с выпирающими синими прожилками кровеносных сосудов и о чем то возмущенно затараторил, дыша ему прямо в лицо чесноком, на своем тянуче-гортанном наречии, перемежаемом сиплым русским матом. Полицейским с огромным трудом удалось отцепить от него бродягу. Патруль, тем не менее, долго и дотошно ковырялся почему-то именно в его документах (водительское удостоверение и членский билет какого-то окололитературного общества) вглядываясь попеременно то во вклеенные фотографии, то в самого Тибальта. После чего с него особо не церемонясь, но не грубо, сняли отпечатки пальцев, словно подозревая какой-то скрытый подвох, и вскользь спросили про какого-то македонского посланника. Тибальт только пожал плечам - нет, он не знаком ни с одним из посланников, не говоря уж о македонском. Его не стали больше задерживать, посоветовав напоследок, тем не менее, не искушать впредь судьбы в этом районе города. Здесь полно беженцев, сеньор,- извиняющимся тоном пояснил лейтенант, виновато опуская глаза,- и все они ужасно грязные и отчаявшиеся, Вы сами видели. Такие могут и зарезать, не раздумывая, за просто так. Нет, но Вы и в самом деле незнакомы с македонским посланником? Еще раз тысяча извинений, но бродяга так был уверен,- Тибальту вдруг почудилось, что лейтенант заговорил вдруг о нищем с какой-то затаенной к тому симпатией, и это неприятно задело его,- что..." Уже покидая привокзальную комендатуру, Тибальту вроде как померещился напоследок глазеющий на него из толпы доктор Тиберио. Ему показалось даже, что доктор вроде как странно усмехнулся и показал ему язык - глупо и совершенно не в манерах лысого... Потом эта драка, уже на центральной площади, у начала авениды Бросас и испуганное небритое лицо, все в прыщах и ссадинах, рейнджера из клана Монтегов с разинутым при виде его, Тибальта, ртом, и если не его решительное вмешательство, то Самсон, вне всяких сомнений, готов был уже всадить зазевавшемуся дурню нож между ребер. И, вдобавок, под самый конец драки - тщедушный студент из Бангладеш, кажется (как его - Беназир?), напавший откуда-то сзади с голыми кулаками, и потребовавший гашиш - ничего денек! Для скромного владельца сомнительного нрава шоу, пожалуй, что слишком. Да и с шоу одни только неприятности. Мало ему капризов Жозефины (в очередной paз не хочет делать аборта, стерва), так еще взбунтовалась и сама будущая примадонна Лаисса. И это - прямо непосредственно перед гастролями в Брюссель и Париж, выбитых им с таким огромным трудом, стоившими ему немало унижений и не только... Тибальт непроизвольно взмахнул рукой. Снова будет требовать повышения ставок, не говоря уж об открытии при его шоу филиала общества борцов (или борчих? - язык поневоле заплетается и в мыслях) и за женскую эмансипацию, дикая кошка,- он осторожно ощупал горящие до сих пор на щеке царапины,- вся в мать, старина барон - полная противоположность им обоим, может и есть толика правды в глухих слухах, расползающихся глухим ропотом по Вероне в последнее время? И что могут означать эти странности с проверкой билетов при входе на корты? Вам туда, господин посланник, - рослый то ли эльзасец, то ли швейцарец, вежливо поддерживая его правой рукой за локоть, указывает ему свободной в сторону лож для иностранцев. Нет, не следовало ему в такой день шататься в одиночку по городу, не говоря уж о посещении Карнавала - последнее и вовсе уж легкомысленная затея. А, впрочем, дома то что? Отвечать на бесконечные анонимные звонки с угрозами и без? Раз уж день такой, то он такой и никуда от этого не деться, кроме как пережить, перетерпеть: дождь, недоразумения, телефонные звонки, снова недоразумения, одним словом все тот же Карнавал с раннего утра.
Недоразумение и злосчастье продолжаются, множась и наслаиваясь друг на друга. Что же хочет в довершение всего этот голубоглазый кретин, вертопрах и завсегдатай, как ему то ли помнится, то ли мнится, его, Тибальта, магического театра? Повертелся бы сам хоть один вечер с его кошечками, понюхал бы вплотную, что это такое на самом деле. Плати еще за такого за лишнюю стопку "Хенесси"! И что это бармен косит так странно в их сторону?
- ...м не требуется починить сапог на левую ногу?
- Не похоже, чтобы парень тронулся,- соображает Тибальт,- впрочем все эти Монтеги чуть тронутые, вспомнить хотя бы того кретина, что чуть было не позволил всадить себе нож меж ребер там, на площади, неподалеку от начала авениды Бросас. Но у этого глаза вроде как ясные, незамутненные, голубые (так и прет аристократом или поэтом) - ни намёка на безумие, разве что странные речи, но кто нынче без этого? В чем же причина? Бармен за стойкой стоит странно боком, прислушается, гадина, ухом. Что-то все же надо ответить, такой уж сегодня особенный день.
- Нет, мне только подковать бы лошадь.
- И что в этом такого? - голубоглазый ест его ясным взглядом, чуть заметно подергивая бровью,- место, время, все совпадает. Вот, держите, - он протягивает опечатанный сургучом конверт с размазанным штемпелем: Бад - Золинген, июль, дальше размазано...9... кота в сапогах?
- И этот помешаный,- с опаской догадывается Тибальт, отодвигаясь на всякий случай подальше. Сожаление в его глазах: теперь буросерые, глаза, как средний цвет национального городского флага,- гуттаперча. Какая гуттаперча? Ну и чушь лезет с утра ему в голову, раз уж дело дошло до гуттаперчи... Впрочем, помешанный ведет себя вроде потише и даже улыбается. Но по-особенному, как-то, чуть кривя уголками губ. Вот так, не у каждого получается, незаурядная личность! Так есть ли смысл предупреждать барона? Монтег, как-никак, да еще помешанный, пусть и чуть-чуть, самую малость - то-то и оно! И, как назло - среди публики полно репортеров: один, два... пять... Куда не плюнь - попадаешь в репортера - вон еще один, явно из их братии, шесть... Нахальная прическа и характерный, свойственный только репортерам, загар. Загаром никого не удивишь сейчас, в самый разгар лета, но у этого - особенный, вопиет-таки: репортер! Бежит, распихивая танцующий люд весь локтями, прокладывая к нам дорожку. Голубоглазый поспешно уходит, торопливо раскланиваясь на ходу, как-то сразу и резко оборвав. Тибальт допивает водку - белая холодная чарка, еще! Расплачивается с барменом и исчезает за массивной колонной, потешно подделанной под египтянский сувенир из гробницы Аменхотепа. Разрывает конверт - и что такое в этой записке? Впиться глазами - сейчас самый момент, когда еще выкроишь время? А там, гляди, и выкрадут еще или затеряется в карманах, чего доброго. Бегущий репортер добирается, наконец, до стойки, хрипит, как загнанная лошадь, шушукаясь о чем-то с барменом, сверкает во все стороны взглядом. Тайным скрытым, как у провинциальной полицейской ищейки, взглядом. Стоять!
Бармен невозмутим, только дергает левым плечом, кажется, него нервный тик. Так ли доктор? Репортер по-прежнему не отстает, прилепился пиявкой присосался намертво. Похоже, как всё - между ними вспыхивает перебранка. Первыми сдали нервы у бармена, немудренно: попробуй провести целый день за деревянной стойкой - полированный, пахнущий еще лаком клен, а может, и сосна. Все одно. Бармен набрасывается с кулаками и криком, нараспашку душой. Она у него в левой части тела. Женщины врассыпную - точно разом закудахтало с тысячу куриц - потом сбиваются кучкой.
- Полиция - дотошно орет какой-то очкарик - с него в суматохе сшибли очки и теперь на его переносице краснеется след от дужки,- полиция! Да разнимите же их господа, наконец. Ох!.. Нож! По-ли-ция!
Содержание записки окончательно закрепляет сомнения Тибальта в отношении психического состояния голубоглазого сеньора - каракули, похожие на кириллицу (но не русский, с последним Тибальт отчасти знаком и в достаточной мере, чтобы определиться. Скорее это нечто балканское, выведенное к тому же дрожащей заметно рукой, впрочем, может, и писали левой). То, что сам текст - шифровка или совершеннейший вздор - ясно с беглого взгляда - запятые посредине слов и в начале предложений, заглавные буквы в самых неподходящих местах, а то и вообще, совершенно непонятные значки- то ли слова, то ли рисунки: вроде как гусь, а, может, куропатка. Или там еще, рядом с жирной кляксой, вылитый - чисто! - одноглазый пеликан с рыбьим скелетиком в клюве. Тибальт, озираясь по сторонам, рвет конверт на мелкие кусочки, но записку, тем не менее, припрятывает на всякий случай в карманчик - если уж не барону, то, во всяком случае, необходимо будет показать ее комиссару, но это уже назавтра; что творится, черт побери, в родной Вероне? Очень не хотелось бы впутаться в какую-нибудь дрянную историю или даже заговор перед самыми гастролями. Достаточно с него хлопот с его полу-порнозвездочками, на большее он и не претендует, скажем, на наркотики, к примеру - бррр! Человеку должно заниматься своим делом, причем, желательно, одним. Для всего остального существуют же армия, полиция, национальная гвардия, тайные советники, судья, муниципалитет, в конце-концов. Даром, что ли с него сдирают грабительские налоги? Но одно свое дело необходимо иметь в любом случае, если даже не испытываешь к нему влечения - в противном случае вся эта гвардия дармоедов в погонах и без, существующая исключительно за счет налогов ну и прочим там махинациям, дружно навалится на тебя со всей силой - надо же и им на ком-то отрабатывать свой хлеб, или по крайней мере, демонстрировать, что и они заняты делом, а, следовательно, обществу без них ну никак. "Начали! - ревет на все поле центральный репродуктор,- один, два, три, четыре! Всем военным и полицейским немедленно занять отведенные по плану места и площадки".
Искать барона фон Коппеля. И где? Здесь среди балагана и сумбура? Тибальт орет что-то в подвернувшееся кстати ухо. Брызжет слюна. Женщина оборачивается, поправляя рукой плюшевый венок на распущенных волосах: льются волной, сбегая на плечи точно на берег. В ее руках - виноградная кисть, ощипанная наполовину. Отчаянно мотает головой, указывая пальцем на ухо с торчащими ватными затычками. "Котито! - Тибальт расшаркивается медоточивой улыбкой, признав в ней Котито. Глаза дамы радостно округляются. Она вырывается непонятно из чьих-то рук и бежит, не оборачиваясь, увлекая вслед за собой Тибальта. Но уже через пару минут дорогу ему преграждает танцующая стайка молоденьких девушек и почти нагишом, среди них - старшая Ансельмо. Нет, чутье у него все еще прежнее,- с
гордостью думает про себя Тибальт, забывая про Котито. Он невольно любуется грациозными движениями сестер - с такой ж... они, пожалуй, вызовут фурор даже в Японии или в России и без его капризной примадонны. "Идите же к нам, маэстро,- приветливо машет ему рукой старшая,- познакомлю Вас с сестричкой. Вы только приценитесь к ее фигурке, совершенная нимфа". "Некогда, некогда,- краснеет до ушей Тибальт,- приходите лучше вдвоем утром на студию до репетиции, часам так к десяти, там и порешаем. А пока..."
Пока же Тибальт продолжает рыскать в поисках барона. Ба-рон, ба-рин, ба-ран, бу-ран. Судя по телеизображению на табло и оживленной возне теле- и фоторепортеров, барон где-то там, в районе сцены срединного корта. Если все, что творится там не очередная мистификация - когда барону нездоровится, а то и просто не хватает настроения, он попросту остается дома, а вместо него выпускают его дублера - двойника. На сей случай под рукой у барона несколько вариантов на выбор - в зависимости от сезона, в зависимости от мероприятия, в зависимости от значимости и у каждого своя ставка. При подобных оказиях голос барона записывается заранее на пленку (барон полагает, что современные средства понижают порог надежности) - банальная примитивная фонограмма, но при массовке не различишь - нужно быть совсем, рядом, чтобы заметить подмену, да и то при удачном освещении. И сейчас отчетливо видно, как он (барон или двойник?) оживленно спорит о чем-то с комментатором спортивной программы "Спорт и радость - каждый день". Тибальту удается незаметно приблизиться почти вплотную, когда он замечает вдруг стоящего к нему спиной голубоглазого и это придает ему решимости. Тем временем на трибунах заиграли Персидский марш Шопена. Звуки марша плывут впермежку о торжественным гимном "Отечество, всему вопреки" (военный духовой оркестр Комендатуры) льющимся из более чем десятка репродукторов, плывут над трибунами, кортами, людьми, провоцируя последних на новый всплеск энтузиазма, а то и драк. Там же и баронесса. Она, похоже, что пытается ввязаться в перепалку - теперь это совершенно очевидно! - барона и комментатора. Тибальт ускоряет шаг, и уже менее трех метров отделяют его от барона, и в этом месте он поскальзывается на банановой кожуре, теряя равновесие. Падая, он замечает, как барон с размаху отвешивает леди баронессе оплеуху и затем - стремительно приближающуюся оголенную женскую спину со знакомой родинкой под левой лопаткой. Он отчаянно барахтается, пытаясь уклониться от неизбежного, но тщетно - баронесса со всего размаха с криком плюхается об него, задев при этом ногой студийный рабочий комплект со всем барахлом. Все это с шумом и грохотом рушится наземь и одна из стоек задевает по голове развернутого по-прежнему спиной к нему голубоглазого. "Прочь все отсюда, прочь,- рычит разъяренный барон,- я здесь хозяин..." Тибальт, качаясь, поднимается с дорожки, стряхивая с себя пыль. "Безобразие...- похоже на скрипучий голос дядюшки. "...а этого,- палец барона вперяется в потерявшего сознание голубоглазого,- быстрее наверх, в медпункт, чтобы..." Двое охранников, не особо церемонясь, волокут по траве расслабленное бесчувственное тело. Глаза барона горят бешенством, но Тибальт, поскольку Коппель обращен к нему вполоборота, не замечает этого. Необходимо предупредить сородича, мелькает догадка, предупредить, пока голубоглазый беспомощен. Мысль, точно огромная синяя муха, не дает покоя, вращается кругами, отдается лихорадочной пульсацией крови в сонной артерии. Предупредить, а далее... Тибальту не хочется думать - да он и не в состоянии - о том, что будет далее, а пока одно - предупредить, предупредить, предупредить... Барон уже обернулся полностью в его сторону и смотрит на родственника почти как в упор. "Милорд,- кричит, запыхаясь от волнения, Тибальт и голос его срывается,- Вы... здесь... сеньор Монтег!" "Уймитесь,- холодно парирует милорд,- в нашей демократической, стране..." Тибальту слышится подобие насмешки в голосе барона,- ... каждый имеет право, купив..." Грохот трибун наглухо перекрывает голос барона и Тибальт усматривает в том для себя зловещий признак, но продолжает упрямо гнуть своё: «Но это позор! - вопит он,- Монтег на карнавале неслыханное оскорбление! Вы же знаете, какая его преследует дурная слава, взять хотя бы дело в Сохо, даже наши правые радикалы и те не удержались тогда от... А что если в этот самый момент он и Лаисса..." "...да, это отрезвит Вас,- что имеет в виду барон? - ...навале, то он... ш гость". Слова, завязнув в гулком шуме, еле доползают до ушей Тибальта (плохо моешь уши, парень, надо уши мылом мыть, «Сто добрых советов", изд-во Фюштик фюр Культур). «Это невыносимо,- Тибальт никак не может угомониться,- и я с ним лично расквитаюсь, если не примут мер; у меня, наконец, перехваченный приказ!"- он размахивает клочком бумаги перед самым носом барона, словно в руках у него красная тряпица, а господин барон - бык. Танцующие вокруг пары оборачиваются в недоумении на шум, теряя ритм. Барон успокаивающе машет им перчаткой, и улыбка медленно сползает о его лица - "...енок,- с тихой затаенной угрозой говорит он Тибальту,- не вмешивайся в то, чего не знаешь... болит твое сердце, то... не дочь... пригласил его на праздник?" "Как, барон? - тушуется Тибальт,- Вы? Быть того не может, значит, правда?" Шея барона, толстая шея быка наливается кровью - "...неуч и буян! я же ясно сказал, что может... и нет... мальчиш... хоть волос упадет... синяках..." "Но приказ, Вы видели приказ,- лепечет оглушенный Тибальт,- Это же шифровка..." Барон требовательно тянется ладонью книзу, маня средним пальцем и Тибальт с явной неохотой передает бумагу. Барон в ярости рвет ее на мелкие клочья, бесшумно падающие в последнем кружевном танце на стоптанную траву. Шея барона принимает густой пунцовый оттенок - откровенно дурной признак. "Ты пьян,- брезгливо морщится барон,- уберите его... дальше от меня... отоспится... еще поговорим!" Тибальт на глазах у всех съеживается в комок - слово барон, злой кукольник, вытащил пробку из надувного зайца. "...за бордель... жнем на мои
деньг...- летят вдогонку спешно ретирующемуся с поля брани Тибальту,- ...светлым искусством... половина города..."
Обессиленный и оплеванный в лучших намерениях... обессилевший и оплеванный ликующей толпой... оплеванный плевком презрения... Тибальт плетется вдоль корта, еле переставляя непослушные ноги, время от времени машинально заслоняясь рукой от бегущего неровного, но яркого бьющего в глаза света, то и дело наталкиваясь на чьи-то мягкие, дышащие жаром податливые тела. Его знобит и клонит в сон. Клонит отчаянно и неуклонно. Клонит в сон. Сон, что снится ему на ходу: засыпающий молча мир с разинутыми беззвучными ртами, как у рыб, вышвырнутых волной на безлюдный песчаный брег. He хочется ни о чем думать, какого он вообще свалял дурака, что впутался, позволил обстоятельствам впутать себя в этот праздник, праздник плясок до упаду. Праздник?.. Телевизор, банка-другая пива мягкое кресло и дева на время за его спиной, что еще за девица по телефону - гнусь, каждый день все то же, пусть и по-разному. Он их уже не различает их на вкус, но, черт возьми - поганое слово, гореть ему за него в аду до окончания времен, за его богохульные привычки, но само ведь лезет на язык - до чего, тем не менее, уютно - каждый день банка пива, мягкое кресло, включенный телевизор, и девица по телефону за спиной, тупо смотрящаяся в ожидании на замызганное мухами зеркало. Дальше мысли
резко обрываются и Тибальт с удивлением вдруг обнаруживает, что вот уже несколько минут, как он вышагивает рука об руку с баронессой, причем та все это время больно, но тщетно щиплет его за руку, как бы пытаясь завладеть его вниманием. Так, по крайней мере, он полагает. О, престранности дня! Усилием воли ему удается-таки собраться, вернуться в себя. Он смотрит на баронессу почти уже осмысленно, стараясь ухватить памятью скользящие черты ее облика. Но и с баронессой в свою очередь творится нечто странное. С беглого взгляда кажется вроде как все на месте, но у Тибальта никак не выходит из головы крохотное коричневое пятно(точнее, его наличие) под левой лопаткой рушащейся на него спины. Вроде как все и на месте, но как-то неестественно, словно присутствуешь на театральном представлении - это он прочувствовал, еще находясь на сцене, во время ссоры супругов, но сейчас ему, похоже, не до этих тонкостей - просто вот мысли жужжат в мозгу. Чего же хочет от него высокая родственница? "Тсс,- шепчет обрадованная баронесса, явно довольная тем, что удалось-таки расшевелить кузена,- тсс,- и прикладывает к губам изящный мизинчик,- что c Вами, Вы нездоровы?" Почему на Вы? - недоумевает Тибальт, облик баронессы продолжает скользить, расслаиваясь на новые и новые неожиданности.
"Мне необходимо предупредить Вас,- продолжает баронесса,- за Вами охотятся. Вы
поняли меня?" "Кто? - оторопело спрашивает Тибальт,- Баронесса, ты ли это?" Баронесса смеется. «Неважно, не увлекайтесь частными обстоятельствами - сейчас не время и не место для объяснений. Вы только не пугайтесь,- странности множатся, эти непонятные речи теперь, что она хочет сказать тем самым, и, главное, с какой целью? - я не для того говорю, чтобы... хотя, признаться, Вашему положению не очень-то и позавидуешь, надели бы хоть маску, что ли". "Но я и есть в маске,- недоумевает Тибальт. «Ну да,- язвительно замечает баронесса,- надеть маску Тибальта, ну и шутник! Конечно же, все мы носим чьи-то маски, но речь не об этом. Прислушайтесь хоть к моему совету - остерегайтесь араба, вы поняли? Он здесь!" "Какого араба? - недоумевает Тибальт,- что вы все хотите от меня сегодня?" "Настоящего,- в голосе баронессы безнадежная усталость,- я Вам намекаю серьезно, а Вы все пытаетесь острить. Араб, загримированный под эльзасца, кажется, ну?"
"Ничего не понимаю,- бормочет сбитый окончательно о толку Тибальт. «Бомба уже готова,- баронесса смотрит на него застывшими зрачками,- прошу, прекратите валять дурака, все Bы хорошо поняли. Умоляю, отнеситесь серьезнее к происходящему, и поменяйте обязательно маску, если это и в самом деле маска, как Вы утверждаете".
"Свихнулась, сестричка,- сокрушенно качает головой Тибальт, глядя вслед удаляющейся горделивой походкой баронессе,- теперь ясно, отчего фон Коппелю приходится порой, как вот сегодня, прибегать к столь грубым мужицким прямо-таки выходкам - время от времени всем нам, а женщинам в особенности, своевременная трепка не помешает. Бомба, араб, маска - да что это и в самом деле, как не плод болезненной фантазии, а-ля комикс? Сплошное умопомешательство, и это - на цивильном карнавале?
3нать, бы заранее... Не-ет, у него с девками куда как проще - каждая знает, что от нее и в какой момент потребуется и чего ждать взамен. Без излишних эксцессов и загримированных арабов. Араб, что еще за араб, причем тут вообще арабы? Разве Верона находится уже в Африке или граничит с Сомали? И откуда взялось вообще ощущение, что все вокруг него ненастоящее, как, впрочем, и он сам - словно сотканные из синевы табачного дыма, или, может, только окутанные вязкой, липнущей к коже дымовой завесой - кажется, стоит лишь найти в себе силы, дунуть и туман рассеется, обнажая под собой нечто страшное, непонятое, внушающее ужас: голое вязкое потное. Может и в самом деле попытаться разыскать доктора? Вот достойнейший из достопочтимых людей, никогда не теряющей трезвости рассудка, даже в сильный запой. А что, если и он ненормален, как и всё сегодня в этот вечер испорченных пружин? Да это же эпидемия,- осеняет вдруг Тибальта,- повальное сумасшествие, и оно ужас до чего заразительно (не всякое сумасшествие, разумеется, но о том пусть уж врачи меж собой спорят) - это подмечено еще древними греками. Хотя, не исключено, что те просто-напросто почерпнули в свою очередь сведения из каких-то иных, более древних и грозных первоисточников, нисходящих вплоть до времен Атлантиды, первоисточников, кидающих нам свой невнятный вызов из черных бездн колодца времени. Вот, значит, что сбывается за фактом сегодняшнего дня - жуткий оскал улыбки кроманьонца, сжигающего первенца на жертвенном огне безобразного Бога. Впрочем, не смысла столь углубляться в поисках наглядного примера - чего стоят одни эвлесинские мистерии, а ведь это и вовсе, что в наши дни, совсем, почитай, недавно... как вчера. Что же делать, если доктор и в самом деле окажется тронутым? А если нет - кто даст в таком случае гарантии, что он вполне нормален, по нему самому ведь можно и не заметить разницы? Есть ли хоть кто-нибудь в этой скачущей толпе фавнов и прочей нечисти, что разъяснил бы ему, что, в конце-то концов, здесь происходит? Тибальт хрипло смеется. Мимо на носилках проносят труп бармена, накрытый серым от времени и пыли пледом с торчащей из рeбep рукояткой ножа. Араб? - холодеет Тибальт. Он, конечно же, понимает, что все это - плод его расшалившейся не в меру фантазии, какая-то щепка, застрявшая занозой в его усталом за жизнь мозгу, продолжающая с упорством Локи заверять, что все не так и просто в нашей промозглой действительности. Тибальт ощущает вдруг всей кожей острый приступ страха, самого заурядного постыдного страха, словно его раздели догола и завели в окутанные предрассветным туманом камыши. И он стоит в нерешительном одиночестве на скользком илистом дне, не имея понятия, где он вообще находится и происходит ли это с ним наяву. Из клубящегося перед глазами тумана доносятся отдаленные завывания и на этом все внезапно обрывается. Нет,- он решительно встряхивается,- веселиться так веселиться, как знать, может именно в этом и заключено его, Тибальта, спасение,- собачий лай становится громче и отчетливей. Тибальт смеется: веселиться, черт побери, веселиться до упада во всеобщем коллективном безумии, растворится, затеряться среди всех, а назавтра... Да хоть чума на завтра. Через неделю его ждет Париж, а там - Брюссель... Потом посмотрим, куда там: доберемся сперва до бельгийской столицы и стряхнем с плеч и ушей всю Веронскую пыль и копоть... Араб? Чудесно, араб так араб. Он не возражает и против араба. Да хоть негр, якут, коммунист - он вообще не возражает. Впрочем, пусть это все же будут арабка, негритянка, якутка, комсомолка - добавит веселости в происходящее. А самому, медленно, чтобы случайно не приметили - бочком и к выходу. Выход имеется всегда, надо лишь запастись терпеньем и всегда помнить о нем, как о маяке. Сына плотника распяли аж днесь - он и то увернулся. Одно лишь беспокоит - есть ли вообще во всех этих мистериях реальный выход, или, захлопнув за собой дверь, оказываешься в очередной раз в чьей-то мистерии. Ха-ха!
И накатившая волна безумия захлестывает его с головой.
46
3. ПАЦИЕНТ
...помещение незнакомое, чуть протянутое в длину с косым потолком и окнами, прилепленными почти к потолку в форме трех перевернутых полуокружностей, сквозь которые комнату заливает ровный матовый свет, как от люминесцентного освещения. Пол косо уходит вниз, под углом градусов примерно в 10. Нижняя часть - глухая без окон, огороженная стойкой, словно в офисе или баре, единственно разница - протянутая от пола до потолка прочная проволочная решетка. Сильно пахнет креозотом и еще чем-то особым, присущим медицинским кабинетам и аптекам: йод, бинты, словом, не спутаешь ни с чем иным. На стене напротив окон в отгороженной части - плакаты с цветными изображениями кровеносной и нервной систем. Судя по надписям под ними - трех типов: человека, лягушки и лошади. Возле самой двери - скелет, пожелтевший от времени и прямо возле - или рядом, как угодно - черная потрепанная ширма с еле различимым рисунком с красными иероглифами. Трое и один, последний отгорожен от общей части все той же самой решеткой.
- “Вы, пожалуйста, только не кипятитесь, голубчик,- добродушно улыбаясь в усы, успокаивает отгороженного толстячек фельдшер,- лучше для Вас, поверьте моему опыту: ведь кого я только не пользовал на своем веку - Вы даже не поверите! - спокойно дождаться прихода господина доктора, тогда все само собой и прояснится, к чему сейчас всем нам излишние волнения и хлопоты? Мы могли бы, конечно, послать за ним охранника, хотите, так и сделаем? Но, на мой взгляд, это совершенно бессмысленное дело, доктор не терпит, когда его теребят в подобных случаях, и от него можно будет ожидать любой пакости. И, напротив, если Вы будете вести себя спокойно и с выдержкой, то вполне можете положиться на его великодушие. В целом он человек добрый, знаете ли, не следует только волновать его без особо неотложной на то причины. Впрочем, чего я забегаю вперед, сами убедитесь во всем... “
- “Доктор, доктор! - взрывается молодой человек, одетый в пижаму явно не по размеру, размахивая беспорядочно руками,- ваш доктор... да по какому праву Вы вообще меня здесь держите, в этом вонючем приемнике? У меня в порядке все документы, включая пригласительный на Карнавал, который у меня почему-то отобрали при задержании и даже не удосужились назвать хоть какую-то причину. Неужели только из-за того, что я - иногородний? Теперь еще выплывает какой-то доктор, которого к тому же нет на рабочем месте. Да кто такой,
этот ваш доктор, чтобы позволять себе и прочим все эти безобразия? В конце-то концов, если
на то уж пошло, я здесь не по своей собственной воле, меня вызвали, попросили специально приехать и, причем весьма влиятельные, заметьте, люди. И такой вот произвол? Я требую... “
- “Тем хуже для Вас,- зевая, перебивает его рыжая медсестра, любуясь собственным отражением в зеркальном потолке. Медсестра в замусоленном чуть повыше колен халате, сидящая почти впритык к разделяющей их стойке на ввинченном в пол вращающемся табурете, сидящая с бесстыдно раздвинутыми ногами, медсестра в коротком синем по колено халате, бесстрастно наблюдающая за отражением происходящего в зеркальном потолке. Похоже, это ее забавляет. Парис (а это - именно он, задержанный) заворожено следует глазами за убаюкивающим покачиванием ее бедер, воспаленными глазами, влажными от усталости. “Иногородние,- монотонно поясняет старичок фельдшер небритому верзиле в белом халате с резиновой клизмой в руках,- подлежат подозрению и изоляции в первую очередь, им предписывается согласно инструкции методического кабинета Медицинского Подразделения муниципалитета более строгий режим содержания под карантином “. Небритый санитар поспешно заглядывает в инструкцию и что-то шепчет фельдшеру на ухо. “Гм,- вежливо откашливается старичок,- да что тут непонятного? Ведь зараза, как считает господин
доктор, не может появиться сама собой, ее заносят именно иногородние. Но,- он поднимает кверху указательный палец, и рыжая медсестра прыскает, косясь в сторону Париса, - это вовсе не означает, что мы тем самым выказываем чужакам неодобрение, в конце-концов, вовсе необязательно, чтобы каждый из них являлся инфицированным, коллега. Но если они,- голос его крепнет, взгляды всех троих теперь обращены на Париса,- относятся к представителям местных властей (коими мы с вами в данный момент являемся, ввиду отсутствия иных) спустя рукава и без подобающего уважения, то и наше к ним отношение должно быть соответствующим образом скорректировано, хотя и не выходя за рамки корректности, вы поняли, иногородний? “
“Кроме того,- перебивает его санитар, обращаясь напрямую к Парису,- прошу Вас учесть, что городские власти, кого, как верно заметил мой старший товарищ и коллега, мы тут перед вами представляем, несут колоссальную ответственность и перед другими городами Республики за нераспространение заразы, и, тут Вы не можете не согласиться с нашими доводами, опять-таки наиболее серьезную опасность представляют именно иногородние. Вдумайтесь, кто как не они в первую очередь расползаются по своим городам сразу же после объявления о снятии карантина, возможно, унося с собой бациллы заразы? По человечески их понять можно, я и сам бы так поступил, буде я иногородний. Но способствует ли это локализации очага заражения? Совсем наоборот. Вот почему для них карантин заканчивается, как правило, на четырнадцатый день после снятия карантина для местных. Разве это неразумно? ““Это элементарно,- подхватывает рыжая под одобрительные кивки своих согорожан,- и приводится как пример в любом мало-мальски пригодном пособии по борьбе с эпидемиями “. Сидение под ней, скрипнув, приходит в
движение и медсестра испуганно взвизгивает. “Не понимаю,- закипая, мотает головой задержанный,- в Вашем городе что, эпидемия? Почему же в таком случае, власти беспрепятственно пропускают в город всех желающих? Разве это не преступно? ““Эпидемия? - все трое одновременно вздрагивают,- кто Вам внушил эту крамольную мысль? “- “А если и так,- продолжает размышлять вслух фельдшер,- какое мы имеем право не впускать человека в наш город? Ведь это нарушает принцип свободы выбора и характерно разве что для тоталитарных режимов, с чем в нашем городе, слава богу, давно уже покончено. Человек рождается свободным и недопустимо, когда кто-либо, пусть и с благой целью решается вдруг на ущемление его прав и свобод хоть в самой малости. Я ясно выражаюсь, сестра? “- “Точно вылитый доктор,- восторженно хлопает в ладоши девица, запахивая развязавшийся халат,- именно так и записано в моем конспекте “.
“Но раз нет никакой эпидемии, то по какому праву меня держат в вашей вонючей яме? - возмущается задержанный,- немедленно освободите меня из-под стражи, слышите? “Персонал обменивается ухмылками, медсестра даже подмигивает пациенту. “Не под стражей Вы находитесь,- грустно выговаривает, подкручивая правой рукой ус фельдшер,- настоятельно прошу Вас это понять, а поняв - принять как данность, иначе мы c Вами ни до чего не договоримся. Ибо вовсе не стража то, что Вы ею называете. Карантин, молодой человек, ка-ран-тин как необходимая на данный момент мера пресечения. И еще просьба - не распространять тут панику, мы Вас совсем не боимся. Об этом нелепо и думать, тем более что у нас под рукой специальное постановление г-на доктора, согласно которому паника категорически запрещена. Впрочем, как иногородний, Вы можете и не знать, конечно, об этом, но что это меняет? На первый раз мы Вас прощаем - Вы чужак и цеплять на Вас дополнительное наказание, учитывая Вашу неосведомленность, было бы несколько бесчеловечным, хотя мы и в своем праве. Вы так не считаете? Итак, теперь Вы предупреждены и зарубите у себя на носу - никакой эпидемии в городе нет, а имеются лишь внешние предпосылки возникновения ее очагов в будущем при халатном отношении врачей и властей города. А Вы, как это ни прискорбно, и есть одна из таких вот предпосылок. И именно поэтому мы, скромные неприметные люди в белых халатах, должны быть особенно бдительны, ибо каждый из нас в свое время был помечен клятвой Гиппократа. Посему предупреждаю Вас, на этот раз совершенно официально – ибо, в конце-концов, в этом заключается и мой профессиональный долг - если Вами будут и в дальнейшем употребляться провоцирующее слова, мы со своей стороны будем вынуждены - а нас, как Вы в этом уже убедились, тут целых трое, что вполне достаточно для кворума, пусть одна из нас и женщина,- медсестра кокетливо мажет помадой губки,- составить протокол о происшедшем и в течение 12 часов переслать его по инстанции - к этому нас обязывают инструкции и Устав, кои мы в некотором смысле ради Вас сейчас и нарушаем. И перестаньте размахивать Вашими бумажками - в положении, в котором Вы сейчас очутились и не по нашей, замечу вине - грош им цена, поскольку принимать какие-либо решения по ним мы не уполномочены. А Ваше постоянное мельтешение перед глазами вызывает в нас лишь глухое раздражение. Разумеется, как человек, я Вас отлично понимаю и от души Вам сочувствую - еще бы: шел себе человек поразвлечься в субботний вечер, к тому же еще и приглашенный и вот на тебе! - его вдруг его хватают, наряжают в какие-то немыслимые обноски и пихают насильно во врачебный кабинет, и к тому же на неопределенный срок - ведь даже декрет о карантине будет обнародован не скорее понедельника, а до тех пор его условия и сроки неизвестны даже главному врачу города".
"Обратите внимание, господин пациент,- вмешивается в разговор медсестра, решительно тряхнув кудряшками,- то, о чем говорил сейчас господин фельдшер, Вам, во всяком случае, не во вред, ведь пока декрет не обнародован, у Вас всегда имеется шанс, правда, небольшой, уладить свои дела полюбовно, переговорив тет-а-тет с господином доктором,- до тех пор он вправе отпустить Вас на свой страх и риск, заручившись предварительно нашим поручительством". "Так разыщите же его поскорей,- кричит отчаявшийся Парис, опускаясь на колени,- я хорошо Вас отблагодарю. Разыщите его мне, Бога ради,- по лицу его обильно катятся капли пота, но никто из присутствующих не обращает на это никакого внимания. "Вы не так все поняли,- холодно роняет сестра,- нам Ваши деньги ни к чему, мы честно и без задержек сделаем все причитающиеся на сей счет анализы, пусть нам для этого придется проторчать тут все воскресенье. Все решает тут доктор и он один. Что же до нашего поручительства, то это - пустая формальность, так сказать, дань традициям, за которую никто не несет ровным счетом никакой ответственности, дабы избежать злоупотреблений, на которые Вы нас невольно толкаете. И потом, я ведь ясно сказала - только шанс, да и тот небольшой, Вы же сделали совершенно нелепый вывод, будто этого можно достичь, стоит лишь приложить определенные усилия. Но все обстоит совершенно иначе. Возможно, Вы выйдете отсюда, совершенно не приложив ровным счетом никаких усилий,- от волнения щеки ее покрываются пунцовым багрянцем, она не замечает этого,- а, может, все приложенные вами усилия окажутся напрасными и даже пойдут Вам во вред. Таков сам принцип, заложенный в карантинную акцию, теперь-то до вас хоть чуточку дошло? Утрите пот, Вы, а еще иногородний!"
В коридоре раздаются шаги. "Вроде как трое,- неуверенно сообщает, прислушавшись, санитар,- похоже, направляются в нашу сторону". "Чепуха,- решительно заявляет фельдшер под одобрительные кивки рыжей медсестры,- не прошло еще и десяти минут, как я звонил ему". "Так Вы все-таки звонили,- обрадовано подскакивает Парис,- почему же вы скрыли от меня это? Я так рад! Что он сказал, направляется к нам, да?" Медсестра смотрит на него c нескрываемым презрением.
"Боюсь, мало чем могу Вас порадовать,- чешет в затылке фельдшер,- господина доктора попросту не было дома, он куда-то отлучился, возможно, и по делам, господин доктор такой занятый человек. Но Вы не отчаивайтесь - я просил передать ему, чтобы он ехал к нам, как только вернется". "Только не стройте опять ложных выводов и не питайте иллюзорных надежд,- расставляет все по своим местам медсестра,- вряд ли доктор заночует сегодня дома - ведь доктор не пропустит ни одного Карнавала у Коппелей; по натуре он страстный бабник и любитель до развлечений. Как-то он даже выступал в Клубе работников медицинских заведений и аптек с лекцией по этому вопросу - "Эрот и сезонная организация рационального досуга в городских и приближенных к ним условиях". Весьма поучительная, кстати, лекция, при случае не мешает ознакомиться и Вам. А то, что он сейчас на карнавале - в этом не усомнюсь ни на йоту, что бы мне не утверждали. И это означает помимо прочего, что после завершения мероприятия, доктор вряд ли вернется домой, а скорее всего, завалится с компанией в какой-нибудь ночной кабак, а оттуда все гурьбой рванут уже по девкам. И не смотрите на меня осуждающе - как бы Вы сами поступили, окажись вдруг на его месте?"
Шаги в коридоре и в самом деле удаляются, и в помещении вновь воцаряется ледяная тишина, прерываемая время от времени приглушенным покашливанием. Парис с видом затравленного зверька озирается по сторонам, он ощущает себя вдруг забытым, ненужным, покинутым всеми на свете, даже этими тремя по ту сторону решетки, которые, кажется, и вовсе потеряли к нему всяческий интерес, словно его и нет рядом в одной с ними комнате. Фельдшер с санитаром увлеченно играют на щелчки в белот, уютно устроившись в углу под ночником, а рыжая медсестра в рассеянности думает, кажется, о чем-то сугубо интимном и, судя по ее лицу, настолько интимном, что, не стесняясь присутствием трех мужчин (впрочем, пациента можно и не брать в расчет, да и один из оставшихся в весьма преклонном возрасте, но все-таки...) сосредоточенно грызет ногти на пальцах, сплевывая время от времени накопившуюся во рту вязкую слюну прямо на коврик. Отчаяние Париса прорывается наружу в тот самый момент, когда довольный фельдшер трижды щелкает своего незадачливого партнера по лбу. "Нет, по какому такому праву,- все трое мгновенно отрываются на минутку от своих нехитрых занятий и с недоумением, граничащим и с осуждением, смотрят, как пациент обеими руками трясет в бешенстве разделяющую их решетку,- в городе тревожная обстановка, а доктор разгуливает меж тем по бардакам..." "Подбирайте выражения,- хмурится медсестра (глаза ее - что антрацит, вот-вот вспыхнут обжигающим душу пламенем), раздраженная тем, что пришлось оторваться от отвлеченно-сладостных грез,- вопрос еще, какие порядки царят в Вашем родном городе, в котором проживают несдержанные наподобие Вас горожане! Впрочем, до чего же вы все мне поднадоели, и эта нескончаемая вонь, и ваши нудные вопли. Балтазар,- поворачивается она к санитару,- я ухожу, Балтазар, если что хочешь сказать. Забегу на карнавал, хоть натанцуюсь вдосталь. Если доктор уже там, то он вряд ли сюда еще заглянет, а если и что вдруг, так скажешь ему, был, мол, вызов, ладно?" Она заходит за ширму, и Балтазар, заговорщически подмигнув Парису и предупреждающе приложив при этом к губам указательный палец, подкрадывается бесшумно к огороженному черной материей пространству и припадает одним глазом к незаметной дырочке в шелку. Парис угрюмо отворачивается.
"Балтазар, я же знаю, что ты подсматриваешь, бесстыдник, как тебе не терпится,- раздается из за ширмы журчащий голосок медсестры (сколько притворства в них, думает про себя Парис, ведь эта сценка повторяется здесь, по всей видимости, изо дня в день, причем всякий раз на глазах очередного задержанного пациента; все это показное бесстыдство, лишь заученная днями и годами поза, одна лишь поза нескольких запертых в замкнутом пространстве тел; он тоже тут поза, ремарка автора, пытающаяся внести хоть какую то непредсказуемую струю в монотонный японоподобный спектакль),- неужели тебе это никак не надоест? Зашел бы лучше за ширму, поможешь застегнуть змейку на платье... если сможешь"- и хрипло смеется. Спустя некоторое время за ширмой начинается странная возня и доносится сбивчивый приглушенный шепот. "Всякий раз вот так,- недовольно бурчит под нос фельдшер, протирая запотевшие стекла,- точно нельзя подобрать к работе хоть какой-то подобающий наряд!" Створки ширмы слегка скрипят, раздвигаясь, и появляется сияющая медсестра в рискованном карнавальном наряде. "Ты все ворчишь, добренький папа Карло,- воркует она голубицей, тыча веером под нос, тот замирает точно завороженный кролик,- милая старая развалина,- но что поделать - я все так же молода и душа моя требует развлечений. Как тебе мое карнавальноеи платье? - она кокетливо передергивает плечами,- нравится, а, нравится? Что скажете, господин иногородний? - Фельдшер по-прежнему утопает глазами в ее роскошном бюсте, не забывая при этом бурчать под нос явно нечто неодобрительное - о, позы, позы! - ну не сердись же на меня, мой милый старикашка, сейчас так все носят..." "Я обо всем расскажу Вашему доктору,- не сдерживается Парис. "И глаза его сверкают,- нараспев насмешливо произносит санитар, постукивая пальцем по лбу "Ничтожество,- медсестра смеряет Париса с ног до головы уничижающим взглядом,- А тебе не приходит в голову, что может только из-за тебя я и хочу попасть сегодня на карнавал, оставляя моих милых коллег наедине с таким чудовищем как Вы? Танцы, танцы! Вечно одни танцы. Нескончаемая скука! Подумай-ка, как иначе ты имеешь шанс встретиться с доктором уже сегодня, если я не затащу его сюда в кабинет? А ты, Балтазар,- оборачивается она к мило похохатывающему за спиной коллеге,- присмотришь тут за ними повнимательней, а то он еще укусит, не дай бог, нашего старикашку, видишь же какой он кляузник. Вот и старайся тут таких ради!" И она уходит, не оборачиваясь.
"А теперь,- продолжая смеяться, обращается к пациенту фельдшер,- мы будем развлекаться с вами на свой манер. Я ведь распознал Вас, Вы тот самый мальчуган, которого с известно - не будем вдаваться в детали - какой целью подослали, а попросту подарили, если Вам так угодно, барону фон Коппелю. И с которого Пикассо рисовал тут знаменитый портрет голубого периода. Или Вам приятнее будет считать, что Вас проиграли в карты или рулетку? Ну-ну, не кипятитесь, я ведь все это в шутку, в Вашем положении на такие вещи не принято обижаться. Ну, хотите, обзовите меня чем-нибудь, скажем, старым отпетым пердуном, я не обижусь, ей-богу. Ну же? Впрочем, как будет угодно. Я просто хотел довести до Вашего сведения, что многие уже видели Вас в обнимку с бароном. Веронцы - мастера на слухи и пересуды. Я понимаю, что у Вас свои дела с бароном, но с другой стороны, у кого их нет? Но никто, кроме Вас не ходит с ним в обнимку по улицам Вероны, вам здесь не прочая какая Европа, здесь - собственный, сугубо веронский взгляд на вещи. А насчет ваших с бароном дел, будьте с ним поосторожней, боюсь, как бы он не надул Вас, выпади такой случай. Барон наш такой прожженный пройдоха, а Вы так молоды... что Вы так смотрите, мол, не суй нос не в свои дела? Да будет Вам! Известно ли Вам, например, что именно барон заявил на Вас как на возможно заразного. Да, да, он большой политик! - фельдшер многозначительно поднимает кверху указательный палец,- впрочем,
доктору о Вас все известно и так; не думаю, чтобы Вас продержали здесь более двух суток, уже хотя бы для того, чтобы насолить барону. Но Вам не следует показывать, что вы догадываетесь об этом, сами понимаете,- протокол!" Фельдшер достает из стола разлинованную заранее бумагу, карандаши, стетоскоп, маленький кипятильник и три грязных стакана. "Балтазар,- обращается он к санитару - сбегал бы ты, дитя невразумительное, за водкой, пока мы тут заполним анкету, тут близко, за углом. Да и прихвати, заодно что-нибудь перекусить, только без любимых тобой омаров, что-нибудь жирненькое, но не слишком, пациент наш наверняка голоден... Что?" "Деньги,- повторяет Балтазар, настырно протягивая ладонь. "Позже, позже,- отмахивается фельдшер,- я уже занялся анкетой, пошарь у него в карманах, наверняка наскребешь. Вы не возражаете,- обращается он к Парису,- если нет, то начнем: фамилия, имя, возраст, цель прибытия?"
52
4. ТЕРРОРИСТЫ
Официального приглашения через дипломатические каналы добиться так и не удалось - слишком уж поздно ушел запрос в Тимашоара. И тогда Вайссмюллер (одному богу известно, как зовут его на самом деле; смуглый естественный цвет кожи свидетельствует отчасти о его североафриканском происхождении, но, с другой стороны, в противоречие с этим вступает акцент, строго говоря, несколько странный при создавшихся обстоятельств и не свидетельствующий ни о чем ином, кроме как о его наличии - густой, сбивающийся на губные, наводящий мысли на дефект речи, но и это не так, не так - одним словом странный, как было бы при случае, окажись он марсианином; да и цвет кожи доставляет Вайсмюллеру немало неудобств - ему приходится регулярно прибегать к помощи баночки особенных каких-то белил - этикетку на банке, сплошь покрытую мелкой арабской вязью, никому до сих пор не удалось пока расшифровать, впрочем, никто особо и не пытался - и еще какой-то мази, судя по запаху - из душистых трав, добавкой которых видимо и достигается совершенно естественная имитация пота лица и ладоней) вдруг позвонил все же по телефону и сообщил, что вскоре все утрясется и, как нельзя, лучше, он де получил из Центра приказ и теперь это вопрос его долга и чести (как и все арабы, Вайссмюллер бывает порой до жути патетичен, патетичен до коликов в желудке; впрочем, деловые качества позволяют не обращать внимания на этот бросающийся в глаза недостаток, да и на кучу других, иже с оным) и от меня требуется сейчас лишь одно - вовремя прибыть к восточному входу, где он и будет ждать меня, а дальше все пойдет своим ходом, он-де все тщательно рассчитал и у него в запасе все возможные и невозможные варианты на любой непредвиденный случай. Правда,- он слегка замялся,- имеются определенного рода сложности, от него не зависящие, скорее уж от меня, а еще точнее - увязанные с моим полом, но и тут он постарается, чтобы все устроилось, по крайней мере, в рамках дозволенных действий. Просто - это вполне естественно - он не может всего гарантировать, но по любому он всегда будет где-то возле и, если дело примет вдруг скверный оборот, то не остановится и перед применением оружия — в этом я могу полностью на него рассчитывать целиком и полностью, но... но кроме того, должна же и я понимать всю важность стоящей перед нами задачи, недаром же центр так...- и его понесло все на ту же патетику. "Стоп,- пришлось мне прервать бурный поток слов, грозящий перейти в неуправляемый,- говори же яснее. Ты, верно, хочешь сказать, что мне снова придется переспать с кем-то, скажем, с твоим непосредственным начальником?" Вайссмюллер смолк, в трубке послышалось глухое сопение, подтверждающее мою догадку, он никак не решался дать прямого ответа. «Ну да ладно,- успокоила я его,- не беспокойся, не так уж я и щепетильна. Если в дозволенных рамках, разумеется. Только потрудись проверить, не холостые ли у тебя патроны, как в прошлый раз?» Он сконфузился, но, тем не менее, даже по телефону ощущалось, как на том конце просияло робкое рябое лицо. В щекотливых ситуациях он всегда испытывал определенную неуверенность в себе, возможно, все из за того же оттенка кожи, ведь все тело не замаскируешь, не замажешь, говоря грубо, и, что самое неприятное - подсознательно он переносит собственную неуверенность на окружающих, неосознанно предполагая у тех наличие его же собственных свойств, а, точнее, того самого свойства - неуверенности, в основе которой лежат цвет кожи и акцент, из-за которых он и выбрал для себя образ эльзасца, правда, при этом приходится- таки прибегнуть к помощи мази и белил, откуда и все его комплексы, а, следовательно, и неуверенность, которую он автоматически распространяет на все свое окружение, но это, согласитесь, уже чересчур... "...отлично, тогда - к делу! - голос его крепнет, становясь моментально деловым и серьезным,- оденешься поскромней, но со вкусом, впрочем, ты это ты умеешь, вспомни время, когда ты работала прислугой у Ники. И еще одно. Старайся по возможности сторониться сестер Ансельмо - а вдруг они вспомнят, от них тогда так просто не отвяжешься - такие липучки, сама знаешь". "Довольно,- отмахиваюсь я,- сестры - это и так ясно, хоть ты и преувеличиваешь малость. Впрочем, извини, я забыла, что ты у нас чуточку пуританин. Меня же больше беспокоит другое - не представляю себе, как быть и что делать с баронессой". "Ничего опасного,- заверяет, пыхтя, Вайссмюллер,- сейчас ей не до тебя со всеми нашими шашнями, у нее серьезные проблемы с дочерью, разве ты не слышала? К тому же, она еще молода, ей нет и тридцати, а в этом возрасте замужние женщины обладают поразительной забывчивостью во всем, что их непосредственно не касается: еще не старуха, но уже далеко не девушка". Тон, которым он произносит последние слова, отзывается во мне болью и мурашками, но я не кажу вида, памятуя о его навязчивом пафосе, сдобренным изрядной порцией перца: безнравственно с его стороны, но таков уж Вайссмюллер, тут ничего не попишешь. "Кроме того,- продолжает он (уф, пронесло!) - там будет и доктор Тиберио. Только вот не прикидывайся дурочкой, не говори, что не знала об этом. Тип он, согласен, скользкий, но и у себя на уме, а в нашем деле у него свои интересы. И еще плюс моя негласная страховка, можешь быть во мне вполне уверена. Хотя, надеюсь, до этого не дойдет, не должно бы дойти, по крайней мере. Так что будет все чинарем, ты слышишь, малышка? Надя... Надя?"
И вот сейчас - Вайссмюллер запаздывает, или, может, что у них там опять сорвалось, а может, ему не понравилось, что я дала паузу, и ему пришлось назвать меня по одному из имен еще paз, в нарушение всех правил конспирации? Впрочем, для недовольства Центра и одного раза на сей счет более чем достаточно, повторно же - почти равноценно провалу. Разнюхай кто об этом в разведцентре, его, пожалуй, в самом деле попрут обратно в Эльзас в лучшем случае в качестве подставного консула какой - нибудь вымышленной страны из центральной Африки - сам черт ногу сломит, до чего их, этих стран, расплодилось в последнее время. Прямо давай телеграмму и выезжай на аккредитацию - кто там, в МИДе будет копаться в Большом Атласе, да еще по разделу "Африка"? Гиблое дело с сухой скукой в придачу - ведь не посольская же, в конце концов? Словом, платишь сотню - другую марок, вносишь своевременно арендную плату и будь хоть марсианским консулом - кого это колышет? Лучше, конечно, не в Эльзас, а в Швейцарию. Швейцария - это особый смак, там консулов больше, чем улиц в Берне. Женева - город консулов, некоронованная столица консульского племени, не хватает, похоже, лишь представителя от Тринидада и Тобаго и какой-нибудь завалящейся там Ботсваны. Причем добрая половина из них, как мне кажется, вряд ли имеет под собой реальную страну. Короче вот уже битый час я, как дура, торчу на сквозняке и думаю черт-те знает о чем в попытке скоротать время на виду у всей это праздноспешащей толпы зевак, одинокая забытая женщина с ожиданием в глазах - какие мысли полезут тут в голову? Вдобавок быстро темнеет и к тому же зарядил дождь, а у меня с собой нет даже зонта. Глупо. Вайссмюллер настоял, чтобы я не брала с собой ничего лишнего, дабы не привлекать внимания охраны. Даже бомбу он прихватит сам - ему, принимая во внимание его статус охранника, сделать это будет гораздо проще. И особо предупредил против всякого рода целлофановых пакетов или сумок, поскольку на сегодняшний день помимо зонтов именно пакеты отчего-то вызывают пристальный интерес при проверках, все террористы в последнее время предпочитают использовать пакеты для переноски взрывчатки и может случиться, что людей с пакетами будут задерживать без разбору до полного выяснения личности независимо оттого, обнаружится ли в этих самых пакетах что-либо предосудительное или нет. И даже относительно, какие предметы на данный момент будут считаться предосудительными, нет полной ясности: полиция не получила до сих пор утвержденного списка. При этом совершенно исключено, чтобы список не пришел вообще, скорее всего его пришлют в самую последнюю минуту, возможно, даже специально, чтобы обеспечить секретность, ведь ни для кого давно уже не секрет, что террористам удалось снюхаться с нижними полицейскими чинами... одним словом, рисковать не стоит. Минуты бегут тягуче, но быстро, а Вайссмюллер все не появляется. Может я перепутала ворота? "Нет, барышня,- фигура, завернутая в плащ с откинутым капюшоном, незаметно отделяется от стены. Судя по нашивкам - офицер. Он водит рукой, словно гид-экскурсовод в каком-нибудь богом забытом музее с трудно выговариваемым названием. Голос - тихий такой, какой зачастую кажется многим отдаленно знакомым и располагающим к доверию, чего делать мне, учитывая сложившиеся обстоятельства, конечно же, не стоит. "Вы пришли верно,- он продолжает щеголять испытующе ясным взором. Взором ясным он смотрит на меня, смотрит испытующе - он! Ганс Вайссмюллер? - нет, разумеется, здесь и не слышали о таковом. Но, говоря по правде, здесь он человек новый, их всех с полчаса как подняли по тревоге и, непонятно с какой целью в спешке заменили всю заступившую ранее команду. Что там произошло - он не знает, да их никогда и не вводят в курс дела. Есть приказ, задача - вот и все, что положено им знать. Да они и сами не охотники копаться в чужих секретах, так меньше хлопот, да и спроса. Не так ли? А насчет Вайссмюллера? Не стоит мадмуазель так сокрушаться - раз они уславливались, то рано или поздно тот заявится, ведь не стреляться же их отвели и даже не на гауптвахту - просто сменили караул, это ровным счетом ничего не значит. Но вот провести на корты он уже не сумеет - офицер заговорщически подмигнул - не в его власти. Был ли такой в замененной команде? Да откуда ему знать об этом, ему своих ребят хватает! Ничего определенного, но расстраиваться из-за такого пустяка, конечно же, не стоит - если этот самый Вайссмюллер так и не заявится, он может предложить барышне и собственные услуги...
Похоже, что и на сей раз Вайссмюллер оказался-таки прав: она меня вроде как не признала. Ее властный голос, моментально вытянувший офицера в струнку, легкое поверх голов скольжение взгляда - типичная черта всех этих великосветских дам, подобранных с улицы, чья благоприобретенная фамилия - единственное их достоинство, не считая внешних данных. Все мелочи рода втираются в их плоть довольно скоро, спустя какой-нибудь месяц после брака, но так и остаются на поверхности. 0гонек, вспыхнувший в ее глазах на минуту, чуть было не напугал меня, но тут же выяснилось, что имел он иной, совершенно не связанный с моей персоной интерес. "Что такое лейтенант? Почему отвлекаетесь на посторонних в зоне?" Офицер явно тушуется, жмется, кидает украдкой в мой сторону испепеляющие взгляды.
“Пройдемте со мной,- баронесса смеряет меня с головы до ног холодным взглядом помутневших от раздражения глаз,- а Вы, лейтенант, не забывайте впредь об обязанностях командира наряда". Я безропотно подчиняюсь ее властному жесту и двигаюсь вслед, стараясь не отставать, что, в общем то, непросто - баронесса несется как на пожар быстрыми, мелкими шажками, но выглядит все это, надо признаться, весьма естественно. Без оглядки проносится узким полутемным коридором, руша все на пути и не обращая внимания на сбиваемые по ходу предметы и утварь. Служители (все в строгого покроя фраках мышиного цвета, дамы - в платьях до пят, но о глубоким вырезом декольте и обнаженными спинами) с замысловатыми тюрбанами на головах (у дам - шляпки, разукрашенные павлиньими перьями и дешевой бижутерией) с вымученными улыбками суетливо прижимаются к стенам, уступая дорогу. Так или иначе, но похоже на то, что Вайссмюллер снова опростоволосился - представляю себе его гнев и ярость, но в том нет моей вины - с его бомбой для македонского посланника на сегодняшний вечер придется основательно позабыть...
Небольшое квадратное помещение с низким потолком и без окон, куда меня впихнули, особо не церемонясь - физическая сила баронессы оказалась для меня явной неожиданностью - освещено единственной многоваттной мощности лампой, прикрученной проводами к центру потолка. Комната пуста, точнее, почти что пуста — если не считать огромного замысловатой конструкции кресла с резными подлокотниками и бронзового массивного зеркала напротив, густо покрытого пудрой пыли. Плюс сломанная шарманка в углу с полуистлевшим рисунком (женщина в кимоно в яблоках, держащая кокетливо зонт с
нашитыми яркими иероглифами - похоже, вьетнамская). И старая фотография, прикрепленная кнопками к одной из планок. На фотографии вроде как барон, но уж очень молодой, лет этак на пятнадцать - двадцать в объятиях незнакомой женщины. "Реликвия,- улыбается баронесса, перехватив мой заинтригованный взгляд,- на мужей необходимо иметь вожжи, моя дорогая. А как же иначе?" 0на протирает зеркало влажной тряпочкой, и я вижу в нем на полу рядом с креслом еще одну, на сей раз обнаженную женщину средних лет с неестественно огромной грудью. Женщина держит в руке наполовину ощипанную виноградную кисть, отправляя другой в огромный разинутый рот тугие матовые виноградины с неуловимой быстротой, с которой и выплевывает прямо на ковер косточки. "Пере-Рояль,- с восхищением и знанием дела горделиво заявляет баронесса,- прямо с плантаций в Марокко. Чего же ты ждешь? Раздевайся! Ты, ты и до конца. Ну же!" Вакханка за креслом сипло смеется, обнажая пожелтевшие от времени и никотина зубы. "Заткнись, Котито,- взрывается баронесса,- эй, Петр!" Из бокового люка - поначалу я его и не заметила - выползает странное на первый взгляд существо, оказавшееся бритоголовым мужчиной все в той же мышиной униформе за исключением отсутствующего тюрбана. «Петр,- в голосе баронессы появляются торжествующие нотки,- задерни-ка шторки, видишь: барышня смущается".
"Замечательно,- не скрывает восторга Котито,- на Вас, баронесса, обноски нашей золушки прямо как собственные!" Очередная косточка из ее рта со слабым хлюпом шлепается об пол.
"Молчишь, гусыня,- обращается ко мне баронесса,- или я тебе не нравлюсь в этом виде? Маску, Петр! А попозже займешься барышней - пусть ей подберут туфельки на высоких шпильках, так, чтобы мы с ней стали примерно одного роста и непременно из кожи. И вот еще, перекрасите ее волосы в пепельный. Маску можешь подобрать и по прошлогодней фотографии, вряд ли я сильно с той поры изменилась. Котито тебе поможет, как и всегда. А теперь, красавица,- баронесса резко поворачивается в мою сторону,- выкладывай поподробней, что за дела у тебя с Вайссмюллером?"
От неожиданности я вздрагиваю. Вокруг все громко смеются и громче всех - баронесса. "Арабом под слоем пудры,- давясь смехом, повторяет, баронесса,- надо же! Ты не пугайся, мне и дела нет до Ваших авантюр с македонским посланником, с меня хватает забот с собственной дочерью" (провидец Вайссмюллер предугадал и это). Котито съеживается под колючим взглядом хозяйки. " Так вот, моя дорогая,- баронесса подмигивает мне, что ли, или это с ней нервный тик? - Я, баронесса Коппель, и нуждаюсь в некоторой услуге, а ты, детка, мне в этом деле поможешь. Начнем с Вайссмюллера - с кем он собирался свести тебя и на каких условиях? Да-да, в том самом смысле. Не лги мне - утаенные сведения, что замороженные дивиденды - не приносят прибыли, поверь моему опыту. Итак, начинай и по порядку".
Когда баронесса, наконец, удаляясь, исчезает, я вся как выжатый лимон. Впрочем, про бомбу я промолчала, да, ее и не особенно то и интересовал этот момент. Скорее другое, где ее разнузданная фантазия обрушилась на меня со всей тяжестью - далеко не просто отвечать на столь подробные расспросы, да еще и в присутствии двух хихикающих постоянно слуг. И сейчас еще улыбка не сходит с лица Петра, который, покамест "паскуда Котито", как он ее называет в отсутствие баронессы, занята моим гримом и растиранием тела какой-то по- особенному остро пахнущей мазью, запах которой толчками отдается в моей голове. Стоя на коленях, она с далеко не показным усердием плотно массирует мне ноги, одновременно вводя в курс дела монотонным, лишенным какой-либо интонации голосом: вам доверено, барышня, подменить на карнавале саму госпожу баронессу; о, разумеется, она щедро заплатит за все, включая те неудобства и переживания, о которых я пока не подозреваю, но которые, вне всяких сомнений, не могут не произойти, дабы полноценно ввести меня в образ. Какие - об этом пока рано говорить, обо всем станет известно в свое время, иначе образ может получиться с фальшью, а это опасно, очень опасно, ибо нюх у барона по-особому западает на такие моменты, но в одном я могу быть вполне уверена - мне заплатят за все и с лихвой; для чего все это баронессе - да кто их разберет: господам потеха, а у слуг кости трещат. Нам, прислуге, дело представляется таким образом, что госпоже приспичило вдруг поприсутствовать на карнавале инкогнито, под чужой личиной, поскольку баронесса для подобного рода шуток особа в должной мере эксцентричная и сумасбродство ее то еще. Но если Гарун аль Рашид уходит в люди, то ведь кто-то его должен подменить, дабы фарс не был раскрыт, то же самое и тут,- со смехом добавляет Котито, и от ее едкого смеха мне становится чуточку не по себе.
Петр недовольно морщится. «Разумеется, для этой цели,- продолжает он,- ей необходим человек, женщина, которая смогла бы подменить ее саму и уступить на время собственную личность, ведь госпожа баронесса - не та Фигура, отсутствие которой на Карнавале, да еще столь представительном, могло бы сойти незамеченным. Сами понимаете, что замена, ее партнерша, в некотором смысле должна быть человеком совершенно посторонним, вроде Вас, барышня, своя прислуга тут никоим образом не пригодна. Крайне неэтично, если баронесса будет играть роль собственной служанки, не говоря уж о том, с какими трудностями для прислуги связана роль собственной госпожи. Ведь у слуг и господ свои профессиональные привычки и причуды у каждой стороны, в особенности по мелочам, от которых немыслимо избавиться за столь короткое время, ибо привычка не поддается самоконтролю. Зачастую нам даже неизвестно, в чем именно она, эта привычка, проявляется, ясно одно - прислуга в роли госпожи не может не быть изобличена, да еще таким сторожевым псом, коим является наш барон, состоявший некогда на тайной службе Его Величества. Пусть не с самого начала, но в течение вечера - это уж непременно. Вдобавок среди наших слуг нет никого, кто хоть бы отдаленно смахивал на баронессу - у одной рот, у другой слишком уж натруженные руки, у третьей, извините, вообще не тот пол. Да и нет гарантий на случай, что кто-то из слуг рано или поздно проболтается - челядь есть челядь, одно семейство, некое подобие профсоюза, если угодно, и не считаться с этим - по меньшей мере, ошибочно..." "Я закончила,- громко объявляет Котито,- схожу сейчас за платьем". Она заходит за мою спину и неожиданным рывком загибает мне руки за голову, цепляя их к креолу наручниками.
То, что происходит далее, нечто отвратительное по сути, мне таковым не запомнилось. Точнее, я ничего не успела прочувствовать, настолько молниеносно все произошло - или мне так показалось? Запомнились лишь пустые холодные глаза, глаза лакея, тупо выполняющего свою работу, и резко контрастирующие с ними толстые чувственные губы, елозившие по телу – казалось, губы и глаза существовали каждый своей отдельной жизнью, никоим образом не соприкасаясь, словно принадлежащие двум различным телам. Мне вспомнились еще его же слова – что-то о привычках челяди. Потом все внезапно кончилось, они бережно, словно обращались невесть с какой драгоценностью, отстегнули ремни и напялили на меня нечто блестящее. Платье баронессы, пояснила Котито, и Петр утверждающе хрюкнул. Мне вдруг показалась забавной мысль про то, что, если со мной не произошло бы того, что случилось, мне, тем не менее, не удалось бы отвертеться от последствий - ведь примерно о том же предупреждал меня (тактично, правда) Вайссмюллер, мне даже почудился в эту минуту его тихий прилипчивый смешок, полный животной язвительности - в совершенно иной компании, вместе с Нелли Мак-Маб, бесстыжей ирландской девкой с вульгарно выпирающим бюстом. Разница лишь в том, что при случившемся раскладе обстоятельств македонский посланник, похоже, что останется цел. Словом, политика требует на свой алтарь жертв, и с этим всякий раз приходится как-то мириться, раз уж ввязалась в подобные дела.
"Пора,- громко проговаривает Петр, теребя за рукав платья. Мы выходим из комнаты. "Вы должны молчать,- продолжает он, уверенно ориентируясь в полуосвещенном пространстве лабиринта,- иначе,- на всякий случай он снова сбивается на шепот,- эта чертова эксгибиционистка разыщет способ свести с Вами счеты. И вообще, поймите, то, что произошло с Вами - полная закономерность, случайность во всем этом лишь то, что произошло это именно с Вами. Она, баронесса, проделывает подобные штучки всякий раз,- он словно оправдывается передо мной,- как только ей это приспичит и всякий раз заставляет фиксировать всю эту жуть на пленку, все до мельчайшей подробности. Их уже с добрый десяток подобных лент и во всех - загримированные под нее статистки. Платит она, правда, щедро - что есть, того не оспоришь. Она просматривает потом эти пленки часами, чуть ли не ежедневно, запираясь одна в пустом прохладном кинозале, и даже барон не рискует воспрепятствовать этому. Уж не понять, что за удовольствие, если по жизни она сама давно никому не отдается, даже законному пред людьми и Богом супругу. Что-то там с ней не в порядке, слышал как-то - от кого, сейчас не вспомнить, что совокупление как физиологический процесс, доставляет ей глубокое и жуткое отвращение. Кажется, она сама так говорила и неоднократно, раз слух об этом дошел и до меня. И самое отвратительное при этом заключается в самом акте, доставляющем ей самозабвенное наслаждение сладострастием, якобы разрушающее в ней личность, единственное, что, по ее мнению, способно пока еще противостоять тени грозного Бога... одним словом, что и говорить, препротивнейшая баба. И что он может с этим поделать, он, человек трижды подневольный и вынужден вертеться так, как ему прикажут, тем более, что эта треклятая доносчица,- он сплюнул под ноги,- эта паскуда Котито, вечно путается под ногами со своей противной камерой. Ему самому все эти действия по принуждению давно уже омерзительны, скоро он вообще заделается от всего этого импотентом. Иногда ему кажется, что его вот-вот вырвет прямо во время очередного акта, но каким-то непонятным усилием воли ему удается всякий раз сдержаться, возможно, потому, что по его предчувствию, случись что подобное, это вызвало бы жгучий восторг у баронессы...
"Я Вас не виню,- приходится мне утешать бритоголового,- раз уж таковы правила. Сейчас же меня беспокоит одно - удастся ли мне не вызвать ненужных подозрений у присутствующих?" "Вы зря беспокоитесь,- уверяет меня Петр,- Барон давно уже не спит со своей женушкой и вопрос еще, а спал ли он с ней когда-нибудь вообще? А потому знает свою жену весьма и весьма опосредственно. Ровно настолько, насколько это необходимо свету. Остается еще дядюшка, но тот и вовсе доходящий старикашка, почти слепой по слухам, следует лишь избегать в его присутствии лишних разговоров - у старой бестии отличнейший слух. Ну, еще разве Тибальт, но этот не в счет, он отлично понаслышан о фокусах своей сестрицы, ведь никто иной, как он и поставляет обычно артисток для фильмотеки баронессы, за счет своего заведения, разумеется. Слышали про его порношоу? Так что кого-кого, а его вовсе не удивит весь этот маскарад, у него случались штучки и посерьезнее. Да, вот еще, деньги вам выдадут в третьей кассе сразу после карнавала. Надо лишь подойти к окошечку и сказать пароль - "я от Мастрояни". И не забудьте пересчитать банкноты - здешние кассиры, они ведь такие шельмы, могут и "куклу" зарядить запросто".
Завернув за очередной по счету угол, мы неожиданно натыкаемся на небольшой бассейнчик, окаймленный групповой композицией гипсовых под мрамор русалок. Вялые водяные струи, вытекающие из их ртов и грудей, омывают позеленевшего от влаги и времени пеликана, держащего каменную рыбу в безобразно рыжем, облупленном местами клюве, отчего снова приходит на ум бесстыжая ирландка с огромней как клюв пеликана грудью и бедняга Вайссмюллер с его проваленным заданием.
"Все правильно детка,- раздается из репродуктора торжествующий голос баронессы,- дальше ты пойдешь одна. Идешь все время прямо и никуда не сворачивай, пока не упрешься в выходную дверь. А ты, Петр, можешь быть на сегодня свободен. Благодарю всех!" И далее долго несмолкаемый похожий на торжествующий клекот грифа смех.
Я выхожу на пьянящий простор, полный брани и дыма.
59
5. ГОЛУБОГЛАЗЫЙ ОЛУХ И ОСТАЛЬНЫЕ
- Ох-хо! - стонет от смеха доктор, трясясь жирным подбородком,- и в самый вертеп, говоришь? А как на то твой дядюшка?
А лысина сверкает облитая потом, сверкает под светом прожекторов, огромная лысина, словно гладкое полированное яйцо.
- Дядя как все дяди - любит своего племянника,- улыбается Петтруччио,- а как же иначе? 0н давно уже присматривается к Тибальтовому варьете, рассаднику безнравственности в любимой Вероне, как он его называет, да и только! Но, сами понимаете, мало с того толку, ведь оснований, чтобы придраться по закону - никаких. К тому приходится считаться не только с лицензией, выданной, кстати, на вполне законных основаниях, но в чем-то и с бароном. Дело тонкое, нахрапом тут не попрешь. Надо пытаться дуплетом, как в бильярде.
- Ага,- понимающе кивает доктор,- следовательно, следует полагать, что идея карнавала исходит, в том числе и от твоего дядюшки? Так вот тот бильярдный стол, на котором собираются распять Тибальта!
0, хитрая лисица! Мох твой пламенеет на ветру и в глазах - хитрый, азиатский прищур. Полны тихого коварства темные глаза твои под массивными роговыми очками, прячущиеся от солнца под перламутровый оттенок стекол. Круто. Весело.
- Чересчур круто,- недовольно хмурится Петтруччио,- к чему столько жертв? Припугнуть - пожалуйста! Достаточно того, чтобы распалась группа. Если, конечно, парень не заартачится. Тут, как говорится, ничего не попишешь, крути шарманку. А вот насчет чумы - это - слишком, но Комиссар об этом и слышать не хочет, это, мол, не по его ведомству и вмешиваться в это запутанное донельзя дело, он не собирается. Другой вопрос, что раз уж на его стол легла подобного рода сводка, то факт карантинного оцепления автоматически истекает из самого факта наличия такой бумажки, неважно, насколько соответствует приводимая в ней информация истинному состоянию дел, пусть даже все это - чистой воды вымысел. Такова уж Инструкция, друг Петтруччио, сказал он мне, документ с двумя синими полосками на обложке. Но только без паники, без паники - паника губит демократию... Кстати, вон Монтег возвращается, не хотите поздороваться? Между прочим, парень просто чудо, и комиссар его очень любит. Это поэт, говорил он мне и не раз: помяни мое слово, племянник, существо хрупкое, но необходимое демократии как воздух, мы не можем себе позволить...
- Зачем ты только сюда его завел? - доктор смотрит насмешливо из-под стекол пенсне и тут же сбивается на злое шипение, чувствуется его крайнее недовольство,- к Тибальту, в этот балаган, самый что ни на есть вертеп? Молокосос должен сидеть дома или гулять в парке с расфуфыренными дамочками, в каждой из которых он боготворит одну и ту же музу. Случись с ним что, кто ответит старшему за поврежденный алмаз?
Профессия убивает человека, даже самая благородная. Благородная - в первую очередь, а ведь и доктор ползал в свое время на карачках. Дети невинны, но змей греха таится в них в зародыше, спит до поры свернувшимся в клубок червячком, оттого и невинны...
- Ганс любит свою Гретхен,- смеется Петтруччио,- но, прошу Вас, потише - он уже
метрах в десяти от нас, может, уйдем, как Вы считаете?
- Поздно,- кривит губы доктор,- он нас заметил. Да и что это меняет? Ровным счетом ничего. Верно ли я слышал, будто Тибальт спутал этого молокососа с тобой, причем совсем недавно?
- Не знаю,- удивление Петтруччио неподдельно,- а если и так, чем это нам мешает? Письмо я передам, как и наметили. Думаю, реакция оправдает ожидания. Подыграю немного с паролем - имитация будет полной, впутаю в разговор еще и братца - для убедительности. Ха-ха! Кстати, тот случай на вокзале - твоих рук дело?
- И звонки тоже,- ухмыляется доктор,- ребята отработали на славу. Ну что, Рауль, дозвонился? Присаживайся. Держи стакан. Вот.
Рауль не спеша подсаживается. Стройный, косматый с блеском в глазах; змея шевелится. Тонконогий стройный фавн. И жирный сатир, набивающийся в друзья. Да и сам каков: ни сатирик и не фавн. Так себе. Не тронь. Пересмешник.
- Вы извините, задержал,- фавн извиняется, голос бархатный, открытый, как у младенца Магдалины на пасхальной открытке,- но дело важное, и вдобавок, анонимный звонок утром. Какой-то доброхот из Мантуи, так толком и не разобрал. Одним словом ...
- Не убивайтесь,- одобряюще хлопает его по плечу доктор, перемигиваясь с Петтруччио, тот, отвернувшись, чихает в сторону,- знаете анекдот...
- Осторожно, господа,- торжественно прерывает его на полуслове Петтруччио,- сюда катит Котито со своим прихлебателем. Петр, знаете такого - ну, из дядиной агентуры. Так что ротики на замок и примите вид. Неподражаемый Бонд, добирающий по крохам до пенсии. Ох- хо-хо, ну и зрелище: штаны и юбка! Как два паруса. Где достали, приятель?
- Карнавал, все карнавал,- разводит руками Петр и смущенно улыбается при этом,- а что Вам до моей юбки?
- Шотландская? - доктор недоверчиво ощупывает материал. Петр молча кусает губы. Петтруччио прыскает в кулак. Отрадное зрелище на любителя. Вот-вот все кинутся целоваться и плакать. И слезы потекут из глаз их, глаз полных умиления и восторга. Слезы радости.
- Петр, немедленно верните пистолет,- это Котито уже тянет требовательно руку ладонью кверху,- Вы слышите? Пока при свидетелях.
Доктор что плотина после ливневых дождей - вот-вот прорвет, но все еще крепко держит себя в руках. Разве что в глазах пляшут задиристые искорки смеха, точно чертики у продавца игрушек на веревочке. Купи меня!
- Будьте осторожны, Рауль,- тон доктора как никогда серьезен и деловит, точно, на кафедре в окружении студентов, милых парней и девиц (слушают внимательно, успевая делать пометки в блокнотах огромными двуцветными карандашами: красный и синий, по цвету с каждой на своей стороне),- сейчас Котито, пардон, мадмуазель Котито, достанет нам из пазухи ушастого зайца, после чего перестреляет потехи ради всю достопочтенную публику. Отдайте ж, отдайте ж ей пистолет, Петр. Экой Вы несмышленыш! Неужто Вам не любопытно, как ведет себя особа сия, достойнейшая из женщин, когда она находится вне постели? А Вам, господа?
- Ну что вы за человек,- напускается, потешно шурша шароварами, Котито,- тра-та-та ра-тата-та, а у самого-то течет как из носа... Задираете впустую достойных, между прочим, людей. Как вы только водитесь с подобными типами, сударь? - обращается она к Раулю,- Монтег, не так ли?
- Вы меня знаете? - удивляется Рауль,- не припоминаю что-то ...
- И не припомните, зря не старайтесь, раз уж водитесь с бесстыдниками. А у меня к Вам дело. Впрочем, подождем, покамест господа соблаговолят тут... Говорить возле них о вещах серьезных и, в общем-то, в чем-то интимных..."0!"-лицо Петтруччио принимает серьезное выражение. "О! - подхватывает доктор, и брови его ползут кустами кверху, перекосив набок пенсне,- наша вакханочка, кажется, втюрилась - поберегитесь, юноша..."
- А Вы - бестолочь,- напускается на него Котито,- постыдились бы хоть собственной плеши! Если не ошибаюсь, Ваше место сейчас в лазарете, не так ли? Вот и ступайте себе, ступайте. Никто Вас не звал на праздник. А с Вами,- она оборачивается в сторону Петтруччио,- вот что я вам скажу - доиграетесь Вы в один прекрасный день со своими шуточками, полезли вон уже к Тибальту, думаете, раз старуха, ничего не вижу? Надеюсь, хоть он при случае проломит Вам череп! Будьте уверены, не знаете Вы Тибальта! И, между нами, поступит по справедливости...
- Мне - пора,- заскучал вдруг Петтруччио. Пристальный взгляд старухи резкий отрывистый голос - сколько зим прошло, как была последний раз красавицей, по воспоминаниям отца! -Ноздри ее душит гнев, и голос дребезжит, дребезжит, дребезжит, как не закрывай уши. Причитает никак, колдунья: голос резкий, сухой, отрывистый и каждое слово ее полно порчи,- двинемся, доктор, старая сводня действует уже на нервы, да и на сердце с утра камень, не помогло и пиво, этакая Вы дрянь сударыня! Мое почтенье! Рауль, шлю Вам сердечный привет и долготерпенье. Не поддавайтесь ее колдовским чарам, и перед тем, как сесть на метлу, не забудьте трижды перекреститься. Не позволяйте ей заманить Вас на ужин, иначе от Вас одни лишь кости и останутся, да и то которые крупные, берцовая, к примеру. Честь имею,- потешно раскланивается.
- И мне пора,- засуетился доктор,- загляну-ка в медпункт, говорят, притащили какого-то психованного, сами они психи с этой вертихвосткой Ансельмо, та еще мегерочка в миниатюре и в белом халате. Будьте осторожны, Рауль, говорят же: староват русак, а тронешь вилкой - зуб проломишь.
- Скатертью дорожка,- кричит им вдогонку Котито,- мой пистолет, Петр!
* * *
- Вы и в самом деле в медпункт,- удивляется Петтруччио,- в эту вонючую дыру, к тому же натощак?
Доктор смеется. Это так,- говорит он погодя,- чтобы старуха не пронюхала, пусть себе думает, что я в медпункте. Но сейчас мы с Вами все равно расстанемся, глядите - вон Ваша жертва. На бильярдном столе, ха-ха,- он качает головой,- идите же, не следует, чтобы он видел нас вместе.
И доктор уходит, стыдливо прикрываясь цилиндром, крадучись по-кошачьи - в сторону. Оттуда доносятся звуки свинга и где, судя по возбужденным выкрикам толпы, происходит нечто ординарно скандальное.
* * *
- Видишь вон ту стерву? - указывает, улыбаясь, сестрице старшая Ансельмо, помогая ей расстегнуть молнию под звуки свинга. Молодой саксофонист с грязными длинными волосами подмигивает, извиваясь змеей под тяжестью инструмента. Девочки держатся пока тесной стайкой, движения все еще скованные и невпопад. Белые дивы колышут, волнуясь, зеленные травы. Застенчивые, робкие, тихие скромницы с потупленным взором белонебесных глаз. Авантюристки. Сучки. Бляди. "Всегда так,- от досады младшая Ансельмо, сестрица, топает картинно ножкой, тоненькой ножкой в лодочке (туфельке) MONTEGG SHOES TRAP,- пока не разогреешься - никакого ритма". Саксофонист расползается в улыбке, обнажая белоснежные ровные зубы. Голливудский див. "И что в том такого,- продолжает задумчиво младшая,- по-моему, телом своим можно лишь гордиться, если, конечно, оно того заслуживает. Тем более что есть грехи и послаще, совокупление, например ..." "Не болтай чепухи,- обрывает ее старшая (а взгляд смольных глаз юной девы горит, точно пламя на тучах заката в предсумеречный час; отбивает звонко механизм ратуши, прибежища городских старцев),- Плавнее, плавнее, не сбивайся с ритма: раз и, два и, раз и ,.. хорошо, очень хорошо, а теперь рывком и в сторону. О чем-то бишь, я? А, видишь, говорю, ту стерву - привет, Марчелло - возле той кучки с югославами? Нет, не с ними, а рядом, с тем ..." "Господи, так это же доктор! - младшая от неожиданности выпускает из рук подвязку. Ветер подхватывает чулок и волочит его по траве кубарем. "Ну и что с того, чего ты никак не уймешься? - старшая недовольна: ее перебивают вот уже во второй раз (зеленные глаза, глаза кошки горят огнем злости, точно маленькая хищница, смотрит, принюхиваясь, завидев дичь),- тебе же лучше - незачем вовсе, торопиться в медпункт". "Ничего ты не понимаешь,- отмахивается младшая,- это же господин доктор! 0дного бедолагу заперли сегодня в карантин и только лишь по тому, шепнул мне медбрат Балтазар, что тот не знал имени доктора, а он иногородний!" "Что за чушь ты мне несешь,- сердито обрывает старшая,- как возможно такое? И что с ним потом стало?" "Юмор! - движения младшей все плавней, тело так и пышет гибкостью и жаром, а ноздри раздуваются чувственно, точно твоя кобылка,- все это произошло после того, как доктор, объявив карантин, смылся в прямом смысле с дежурства. Приезжий, тот вовсе расклеился, точно мальчишка - его, видите ли, при задержании заверили, что это - пустая формальность. Всем так говорят - ведь пустая формальность может завершиться и в пять минут, а может и тянуться неопределенно долгое время" "То-то о вашем докторе ходят всякие сплетни,- смеется Амалия,- а теперь, будь добра, еще и …" "И вовсе не смешно,- дует губки младшая, распутывая узел,- этот дуралей ведь до того разбушевался, что заговорил о каких-то правах, и с кем, можешь себе представить? Старым пердуном фельдшером! Естественно, подсуетился и Балтазар, а тот, сама знаешь, давно положил глаз на всяких иногородних выскочек. Все они педерасты, так он выражается о них, а, следовательно, следует отсудить чего по случаю и в свой карман" "Ах, проказник,- смеясь, грозится пальчиком старшая,- надеюсь, его взгляды... - и осекается - стерва стоит уже за спиной, приблизившись почти вплотную, и трогает старшую за плечо. "Дозвольте присоединиться,- она разглаживает, не торопясь, плотно облегающее трико (все тот же вездесущий "Фюштик унд Хеймат") с разрисованной по всему переду рубиновой гроздью винограда. Младшая фыркает, прикрывая ладонью рот. По ее разгоряченному телу медленно сползают сверкающие капельки пота. "Как в бане,- роняет реплику проходящий мимо полицейский, пряча ухмылку в пышные, как у армянина, усы,- так бы и съел всю",- и пытается ущипнуть старшую за зад. "Пошел отсюда,- увертывается от волосатой руки Амалия,- врежь-ка ему, Карл!” Саксофонист угрожающе зависает со сцены над фараоном, не выпуская изо рта мундштук. "Я же пошутил,- неловко оправдывается усач, пятясь обратно,- но и Вы знайте меру, не собирайте тут толпу". "Знаем, знаем, желудь хренов,- с презрением цедит сквозь зубы младшая,- Вы что-то сказали? - обращается к Котито (разумеется, это она, стерва). "Помогите расстегнуть вот тут,- стерва подставляет поясницу,- мне самой это сейчас в большую тягость. Рваните разом, если что не так, лишь бы не теряли ритм". "Старая карга,- шипит с раздражением младшая, отворачиваясь. Котито делает вид, что не слышит. Толпа зевак, скопившаяся полукругом вокруг танцующих, ведет себя все вызывающей, развязней, пуская в их адрес все более и более двусмысленно пошлых реплик. "Они дождутся,- с угрозой в голосе произносит, кривляясь, Котито и грозит кому-то в толпе зажатой в кулачке сухой виноградной лозой. Толпу распирает от восторга. «А вы ничего,- с восхищением говорит старшая,- я-то представляла Вас совершенно иной, старой развалюхой, что ли, а Вы, оказывается, вон какая!" Саксофонист, не удержавшись, прыскает прямо в инструмент. "А ты, сопляк,- Котито разворачивается в его сторону,- тебе за что уплачено, козявка? Вот и дуй в свою трубу, а до остального тебе дела нет" Доктор и Петтруччио под момент незаметно проскальзывают мимо, увлеченно о чем-то перешептываясь. Разве что стыдливо пылающий румянец на щеках доктора указует на то, что не одно только перешептывание всецело владеет его вниманием. Впрочем, равно как и у любого нормально стареющего мужчины, не желающего сознаваться себе в этом. Потом они расходятся: доктор идет дальше прямо, более не оборачиваясь. Ecce homo. "Великий человек! - восторженно шепчет беззвучно младшая, провожая почитанием во взгляде его горбящуюся чуть спину.
* * *
- Видите ли, Caballero,- втолковывает Петтруччио стоящему в обнимку с ним с выражением глухой скуки на лице собеседнику. Все это происходит неподалеку от входа в подземный тоннель, ведущий к раздевалкам и небольшому, мест на 6-10 пивбару,- неприлично, согласитесь, недооценивать женскую красоту, пусть разум и полагает, как вы утверждаете иное, что сердце только кожаный бурдюк, заменяющий насос, перегоняющий кровь по венам и прочим кровеносным сосудам - или я не так Вас понял? И потом, одно дело - любовь, другое красотки. Второе, поверьте, намного надежнее. Хотя бы уж тем, что их то как раз и несложно понять, достаточно не притворятся и не строить из себя ханжу. Нелепо было бы отрицать во всем этом наличие определенного густого смака. Видите ли, хоть, сколь я сейчас откровенен, куда уж дальше! Тогда как любовь ... впрочем, оставим ее на совести святош и пишущей братии, добывающих писаниной и нравоучениями свой хлеб насущный - такова уж их доля: не всем же быть чиновниками или деловыми людьми. Вы не согласны? Они-то, писаки, в особенности стихотворцы, напустили немало туману в людские мозги, пользуясь услугами и вовсе презренных людишек - педагогов. Нет, я вовсе не против учения, как такового - оно необходимо, с этим никто не спорит. Но тому ли они учат и так? Есть ли у них хоть какие-то способности к этой профессии? Дисциплина - да, покорность - понятно. Но станешь ли в таких условиях человеком? Сомневаюсь. Не те люди, друг мой, не та любовь. Можете вы назвать хоть одного учителя, который не был бы в той или иной мере ханжой? Вот и дети становятся либо ханжами, либо развратниками - а все из-за писак, зарабатывающих на жизнь пошлыми стишками о любви, а то и того почище - романами и фельетонами! Название то какое пышное - роман! Бесстыдники. О чем же они пишут? Да у них и в мыслях нет задуматься над этим! Впрочем, и на том спасибо - неясно еще, что за бред бы они на свет божий вытащили, так сказать, на потребу своего читателя! Писаки! Что может означать любовь для писаки или святоши - все они люди ущербные. Разве взбредет на ум нормальному человеку юродствовать или поучать на этом поприще? Нормальный человек, он действует, а не треплет языком, как учили еще китайцы. Из всей этой братии на сегодня исключение составляет разве что один Валентин. Вы должны еще помнить о нем. Ну, во-первых, уже постольку, что он тогда бежал из города после той шумной истории. Как, неужели-таки ничего? Ну да ладно, не так это и важно, важно здесь, во-вторых - он, знаете ли, так и остался недоучкой, несмотря на все угрозы старика лишить его наследства. Ничто не могло пересилить его врожденную неприязнь к любого рода занятиям. Но вот он... чувственная была натура, что и говорить! А как любил он слушать, когда с эстрады по субботам читали его новые, написанные на неделе стихи! Как он хохотал при этом, ничто его не веселило так, как его поэзия, зачитываемая вслух, от которой у всех нас слипались поневоле глаза. Нет, другого замеса был человек, уж он то, держу пари, наверняка знал о любви и поэзии все, что только могло в них вместиться, оттого и ржал, как помешанный, но держал свое знание про себя. Впрочем, я уже говорил об этом ранее, возможно, его спасало именно то, что он так и остался, в отличие от нас, недоучкой.
- Позвольте,- зевая, перебивает на полуслове Тибальт,- Вы, кажется, толкуете мне о Валентине? Как же, я начинаю кое-что припоминать, в том числе и ту печальную историю со
скандальный побегом из Вероны. Ну, еще бы, он был, кстати, одним из близких моих друзей в ту nopу, a я даже не подозревал, что он малограмотный. Что значит порода в человеке! Так и Вы знали Валентина? В таком случае я рад, очень рад нашему с вами знакомству, поверьте... Постойте, но и Ваше лицо начало мне казаться мне отчасти знакомым... Скажите, Вы не были случайно на днях в моем театре в Нижнем?
- Точнее, в варьетте,- широко расплываясь улыбкой, отвечает Петтручио,- Конечно же, бывал и неоднократно... Скажите, как Вам удалось раздобыть в нашей дыре также точеные ножки? Вы талант, Тибальт, огромный талант, даже талантище. Воистину, Кот в Сапогах на кошачьей спевке. А кошечки, кошечки! Умффф...!
- Так за каким, извиняюсь чертом, мы здесь торчим! - нетерпение пожирает Тибальта изнутри. Он увлекает за собой озирающегося беспомощно по сторонам собеседника, уводя его к заточнику из рекламных щитов у самой кромки ближайшего корта, туда, где разбили времянку с барменом за свежевыструганной стойки, откуда так гнусно несет лапшой и капустой. "Плесните коньяку,- небрежно роняет он затаившемуся в рыжем полумраке усачу,- и моему другу”. Бармен долго и тщательно протирает влажной тряпицей стаканы, пока у Тибальта не лопается терпение. "Надеюсь, хоть усы у Вас настоящие,- замечет он бармену, тот моментально заметно бледнеет и начинает двигаться заметно резвей. "Господи, дружище,- продолжает жалобиться Тибальт,- все фальшь в этом скучнейшем из городов. Так, говорите, мои красотки? Какая жалость, что Вы не выбрали фильма! Джованни, мой режиссер, сторож и заядлый церковник впридачу - его прабабка, кажется, из закавказских молокан, откуда-то из долины реки Кура, что ли... един, так сказать, в трех ликах. Ну, так вот, он то и придумал замечательнейшую штуку, построенную на резкой смене контрастов, своего рода ярко выраженный диссонанс: после нуднейших полутора часов просмотра - взрыв, ошеломляющий взрыв эротики, причем не на экране, а в самом зрительном вале - все на эмоциях, чисто одних эмоциях... Русские были просто ошарашены, когда узнали, что я выкупаю у них лицензию на показ "Коммуниста" (Джованни подсуетился!) и согласен уплатить за него поставками презервативов и одноразовых шприцов. А у кого же найдешь еще такого рода фильм? Броненосец всем глаза уже промозолил на закрытых просмотрах, на немецкой нуднятине люди просто уснут и рискуют упустить главное. Любопытная, кстати, страна - Вы бывали в Москве, их главном городе? Так вот - любопытнейший город, такого у нас не увидишь, слова тут бессильны... У них там кто не пьет - тот вне закона, который они ловко подменяют понятиями. Другая страна, другая жизнь. У них, русских, чудовищные климатические условия. Нет, медведи по городам не бегают, конечно, но не поддашь - рискуешь "окочуриться", как они это называют. Хотя, черт побери, выпьешь с ними - финал тот же, а им - ни в одном глазу! То есть не то, что не действует. Действует, да еще как! Но организм, что ли приспособился - им "по барабану". Что сие означает - не знаю, но так у них говорят все. А женщины, бабы на их языке, с виду невиннейшие ангелочки до определенного возраста, заканчивающегося вместе с замужеством. Прямо-таки невиннейшие выпускницы иезуитского колледжа с виду. И это при том, что проституция у них преследуется по закону, как и безработица, между прочим. О, умом их не понять - по словам одного из ихних же поэтов. Население сплошь и рядом боится, как бы "не загреметь в тюрягу"- тюрьму, по-ихнему. Но только до первого раза - "отсидки" на их внутреннем языке. Впрочем, сами они называют все это вкупе правом нации на самоопределение, как сформулировал один из их вождей. Словом, надо там жить, чтобы понять все это. Ну да бог с ними - в конце концов, это их право жить, как им нравится, когда при этом никому не нравится такое положение дел. Но по-иному у них не получается So, prosit meine Herren, ваше здоровье, дон Петтруччио. Эй, малый, повторить!”
"Однако же,- отхлебнув, Петтруччио глубоко затягивается сигаретой,- мне кажется, что не очень Вы и стремитесь принять участие в Карнавале. В чем дело? Или может, я ошибаюсь?"
Тибальт в ответ смеется громко и вызывающе, и смех его глохнет, почти сразу же слившись с очередным всплеском веселья на трибунах. Петтруччио вдруг охватывает беспричинный, подкожный прямо-таки страх - словно огромная прозрачная анаконда вползает бесшумно на корты, извиваясь под застывшими лучами прожекторов и потрясая бесшумно кольцами под звуки свинга. Что-то липкое и холодное задевает его сзади, и он с содроганием оборачивается. "Простите, сеньор,- лепечет перепуганный, переодетый в мокрую лакейскую униформу похожий на призрак новобранец, (короткая стрижка, сицилийский говор и пахнущая химчисткой униформа), -кто-то опрокинул на меня сзади ведро воды... Вы не знаете, почему?" Петруччио вяло отмахивается от него и плаксивое выражение на лице новобранца исчезает. "Пошел прочь, скотина,- орет на него Тибальт,- ты меня понял? А Вы не обращайте внимания на всякую околачивающуюся тут шваль, раз вылили, значит заслужил. Скажи спасибо, что сеньор не спрашивает, что ты успел тут натворить - иди и немедленно переоденься в сухое". Новобранец поспешно скрывается. Где-то над головами развлекающихся то и дело возникает сосредоточенно зевающая физиономия доктора. "А этому что здесь понадобилось,- с откровенной досадой замечает Тибальт,- этому гусаку самое место сейчас на с его подачи же объявленном карантине. Вы слышали - поговаривают, что на днях город вообще закроют. Там в Нижнем, якобы, выявлено два случая чумы. Кому, хотел бы я знать, не спится спокойно в нашем муниципалитете?"
«Что-то Вы мрачновато сегодня настроены,- качает головой Петтруччио,- хотя головы господ из нашего муниципалитета действительно сварганены из дуба. Не смотрите так мрачно на жизнь, не думаю, чтобы так уж сразу и закрыли. И потом, кто сказал, что так уж непременно чума? К тому же если даже город и закроют, то поначалу один лишь Нижний - не следует мерить весь город на один аршин. Я сам видел недалече, как сегодня - танки стянуты к одному лишь Нижнему, но движение покамест спокойное. Чума, почему всенепременно чума? Может, муниципалитет просто принимает превентивные меры против возможных беспорядков в связи с последними событиями в городе, ведь в Низшем сейчас сосредоточен в основном плебс, равно как местный, так и заезжие, и их много, слишком много, целое гетто - типичный Йоханнесбург. Живут скучено, каждый своим анклавом - чем не почва для массовых беспорядков, только запали шнур. Впрочем, все это нас мало касается, перейдем-ка лучше к нашим делам. Вам требуется починить сапог на левую ногу?»
- Нет,- слегка заикаясь, мямлит Тибальт, чувствуется, что вопрос в чем-то застал его врасплох,- у Вас не найдется прикурить?
- Ничего удивительного,- сухо замечает Петруччио и лезет в карман,- вот,- он протягивает Тибальту запечатанный конверт без адреса, с чуть подмятыми углами,- место и время там детально обговорены. Кстати, почему Вы не отреагировали как должно на Кота в Сапогах?
- Виноват,- Тибальт отводит глаза,- я не был уверен,- он вскрывает пакет и, не мешкая, пробегает записку глазами,- скажите, Вам известно ее содержание?
В голосе его звучит неуверенность. Это прекрасно,- думает Петруччио,- прекрасно, значит, Тибальт что-то предполагает, но что? Скорее всего, он и сам не догадывается об этом, а если и знает, то интересно, что он имеет для себя в виду и как тогда понять поведение доктора, эта загадочная фраза насчет бильярда? Однако вопрос задан прямо и недвусмысленно и требует такого же ответа, ну, думай же, думай - промашка исключена - доктор где-то рядом и вне сомнений, не упустит из виду ни малейшей детали. Итак...
- Не дети,- усмехается он,- исполняйте, как сказано.
- И каков же гонорар,- подозрительно косясь, спрашивает Тибальт,- Вам ничего не передавали на словах?
- Не я Вас нанимал,- возражает Петтруччио, - а до чужих дел я не любознателен. И не пяльтесь по сторонам: его Вы еще увидите, никуда он не скроется, - и, наклонясь, доверительно,- он будет в маске смерти, красное с черным на белом фоне,- Гуттаперча? - Причем тут гуттаперча? - Петтруччио удивленно пялится на собеседника веки - всего лишь грим. И не торопитесь - всему свое время и объяснение. Учтите,- он устало прикрывает глаза ладонью,- провалите в очередной раз - про Париж можете забыть и надолго. Допивайте же водку, мне пора.
Тибальт, набычившись, провожает глазами удаляющуюся спину голубоглазого собеседника.
Отупляющая усталость в момент затопляет доктора, наблюдающего за происходящим из своего укрытия, (надежно - маска плюс укрытие: табачный киоск, времянка из фанеры и досок, наспех скрепленная гвоздями и мотками проволоки). Странная на первый взгляд, похоже беседа (сам доктор так не думает) - обрывки фраз, зависающие в пустоте, наполненной самым невообразимым шумом; естественно, где уж тут докопаться до смысла. Но сам факт их встречи, да еще пара другая фраз, в достаточной мере многозначительных, уловленных его чутким ухом, оставляют тягостный остаток в душе. Ситуация явно уходит в сторону, выбивается из-под контроля и с этим уже ничего не поделаешь. Не должны были эти двое встретиться, их репетиции с доктором не в счет, не должны, но... Но стоит ли теперь предупреждать барона - не то, чтобы напрямик, этого барон не приемлет, но слегка, едва уловимым намеком - ровно настолько, чтобы зарезервировать для себя на случай чего право на повторный подход. Здесь есть над чем поломать голову. А, впрочем, к чему? Тибальт - этот и без того начнет рыть копытами землю, с Раулем у него явные разногласия и непустяковые (не поделили то ли девку, то ли парня) - ну и пусть. Доктор тяжело переводит дух. Все это невообразимо как серьезно для Тибальта из-за Парижа, что же до Рауля, то тут вообще какой-то невообразимый салат из морской капусты в голове, утреннее происшествие - чем не тому подтверждение? А теперь, судя ко всему, еще и Петтруччио. Ну, нет, что касается его личных дел с бароном, то рвение одного только Тибальта должно хватить за глаза. Так ему подсказывает интуиция. Барон великовозрастный, в сущности, ребенок, закрывающий в случае мнимой опасности глаза, и не желающий ничего замечать. Мнимой, мнимой, в этом мире нет ничего, что бы не было мнимым, таков уж этот мнимый в мнимостях мир, доставшийся им по наследству от не менее мнимых отцов. Итак, с Тибальтом более или менее ясно - его мнимость не выходит за рамки допустимого, но вот Петтруччио - не пришла бы ему в голову глупая мысль
продублировать разговор с бароном. А черт с ними,- в сердцах решает доктор,- кому, в конце-концов, светит поездка в Париж, уж не ему, во всяком случае. Вот пусть у того и болит голова. Не мешало б впридачу, чтобы вся эта неразбериха затронула каким-нибудь краем и комиссара - всем им на пользу лишь. Пакостники (мнимые, разумеется). И, подхватив машинально первую подвернувшуюся под руку даму, Тиберио неистово закручивает с ней невпопад то ли шимми, то ли джигу. Вот теперь,- продолжает он размышлять то ли про себя, то ли вслух,- либо барону крышка, в переносном, разумеется, смысле, ведь пончиков его у него никто не отнимает (а вместе с ними - и подряд на перепродажу партии советских танков Порт - оф - Спейновскому диктатору, тот же в свою очередь - в Гвинея-Биссау и повстанцам из Мьянмы и все это - процент, процент, процент). Или же,- доктор переводит дух,- Тибальту не видать Парижа, как и верблюду спасательного игольного ушка, на острие иглы которого торчит добрая дюжина джинов, загримированных под обезьян. Ха-ха! Ведь даже он, Тиберио, чьи заслуги не только неоспоримы, но подтверждались неоднократно из года в год, из-за какой-то малозаметной оплошности вот уже третий год безвыездно ошивается в Вероне (летние поездки к морю, да пару раз в Катовице на футбол не в счет). И это несмотря на его безупречные задатки первоклассного дипломата. И все почему? Из-за какого-то кретина, повесившегося под Большим мостом в Тоскане. Якобы он там в чем-то засветился. Чепуха, выдумки, но слухов оказалось даже более чем достаточно, что ни говори, но репутация дело деликатное, с этим не шутят. Чем ты располагаешься повыше, тем она шатче. Какой-нибудь придурок может запросто изнасиловать добрую половину женщин квартала - семь потов сойдет, пока засадишь его за решетку, да и то не на всякий раз. Но если ты сенатор - не приведи тебя господь пустить ветры в прилюдном месте или попасться на глаза самому захудалому репортеру с малоизвестной проституткой под ручку - конец карьере, в тюрьму, конечно же, не загудишь, но и общество своего не упустит - как же, высоко взлетел, голубь? - получай взамен. Грязь затвердеет, потом не выскребешь, как шагреневая кожа. Как там у этих придурков - Кот-в-Сапогах? Чудаки. Им лишь соски сосать и то...- доктор, не сдержавшись, громко фыркает, дама его испуганно исподтишка, но не мешкая, проверяет прикид - все ли в порядке с ней,- да и похож он на крысу, если честно, на огромную крысу с омерзительной сизой шерсткой и небрежным небесно-голубым ясным взглядом, блуждающим в нетерпении устроить кому-то, все равно кому, лишь бы устроить, очередную пакость, так, безо всякой на то причины, синеокий пакостник. Девка при докторе поскальзывается на банановой кожуре и падает, подворачивая под себя ногу с разодранным на пятке чулком, ревет. Но доктор уже далек в собственных мыслях, далек от падающей девки, от толпы, от рева на трибунах - от всего этого реального мнимого мира, в собственном мнимом мирке, заключенном внутри черепной коробки, но от того не менее не мнимого. "И сказал тогда Бог Моисею... Что бишь, он там сказал ему, витая в тучах и молниях? Еще один агент божий, откладывающий дивиденды в счет будущего искупления собственных мнимых и не мнимых грехов. Греховный мир, созданный, собственно говоря, усилиями самих грешников и, только их самих: Богу неведомо понятие греха, оно ему без надобности - милует, кого хочет и наоборот, главное - держать баланс всемирного равновесия. Грех - прерогатива его агентов ради собственной власти - нет агента, нет и греха. Будет ли на мне грех, если я сейчас на виду у всех прилюдно изнасилую упавшую в грязь девку, будет ли грех на ней - неужели и это определять собравшимся здесь греховодникам, к тому же, что обидней всего - большинством голосов, остальные потом молча и безущербно для себя присоединятся к общественному мнению. Что ж, забиться, подобно сурку, в глухую нору и наблюдать за снующими в толпе с неуязвимой усмешкой, наблюдать, наблюдать, наблюдать?.. А что, если... Впрочем, и это меня не касается. Рауль? Мальчик? - сам виноват! Девки требуют ухода, внимания и тишины. Иначе..."
* * *
Шквал. Шквал бушующего света обрушивается на танцующих. Непристойность реплик со всех сторон от сбившихся в огромную кучу зрителей достигает своего пика. "Северные" пользуются при этом невесть откуда раздобытым мегафоном. Наконец, все кончается весьма и весьма банальным образом - затребованный взвод полицейских, прорвав заслон, набрасывается с дубинками, молотя не глядя, на распаленную до предела толпу. Крики, свист, ругательства, визг. Пустые банки из-под пива летящие невпопад с трибун, часть из них прямо в свалку мимо ловко увертывающихся танцовщиц. Какой-то анархист в черной фуфайке с эмблемой "ФЮШТИК УНД ХЕЙМАТ" швыряет на поле дымовую шашку. «Нет, это откровенное безобразие,- давясь кашлем, резюмирует Котито,- вы как хотите, девочки, но все это не по моим годам, знаете ли". Она валится прямо на газон возле самой сцены с музыкантами, где безопасней всего, и, наблюдая за тем, как лучи прожектора выхватывают попеременно из темноты отдельные куски разгоряченных танцем тел, натягивает через голову чей-то подвернувшийся под луч залатанный свитер. Саксофон на сцене визжит на высоких тонах и, дребезжа мелкой торопящейся дробью, срывается в басы. Сестры движутся теперь медленно, слившись в единое тело сиамских близнецов, напоминая огромного голого паука, дергающего за паутинки-тени, наброшенные на танцующую публику. "Я предупрежу,- обещает, поднимаясь с травы Котито,- если вдруг объявится доктор". "Иди уж,- Амалия провожает ее непристойно дружелюбным жестом,- что говорят там в ваших краях про Балтазара?" Со лба Карла-саксофониста пот льет уже ручьями. Не выпуская из правой руки инструмента, он каким-то образом ухитряется левой стащить с себя рубашку, из-под которой выпрыгивает резиновый чертик на серебряной цепочке. "А ничего особенного,- отвечает младшая,- он затребовал у пациента сама знаешь, чего, пригрозив в противном случае заполнить на него анкету, надо было видеть, как потемнели при этом глаза у фельдшера, старого еще хрена, как тебе, известно. Глаз у него наметан по части проделок всех этих мальчик-тужуров". "Как ты говоришь, его звали,- старшая упорно не отводит от земли взгляда,- Парис, Парис, может? Но ведь..." "Тсс, - младшая предупреждающе прикладывает к губам указательный палец и, далее шепотом, - его доставили к нам на скорой, и,- она строит круглые глазки - в смирительной рубашке!" "Но почему именно на корты,- удивляется старшая,- ведь если это карантин, как ты говоришь..." "А откуда мне знать,- пожимает плечами младшая,- может так распорядился Доктор, а то и сам Господин,- ее глаза как два шара: вот выпрыгнут из орбит,- или даже вдвоем решили на этот раз карантин для приезжих пристроить на кортах, чтобы содержать их отдельно от местных, во-первых, ну и, во-вторых - дополнительные ассигнования от муниципалитета кармана не прожгут. А этот несчастный оказался первой ласточкой в деле. Вряд ли его теперь выпустят до понедельника, пока не предъявят муниципалитетчикам как основание для проплат. Нам то с тобой какая разница? Ты посмотри лучше на ту малолетку, вон там, у барьера. Ту, что стреляет из-под ресниц в нашу сторону невинно-голубыми глазами шакалки. Еще нарядилась монашенкой на карнавал, надо же! Скромница. Не выношу недотрог, ведь у самой, небось... знаем мы, что снится им по ночам, этим воспитанным в добродетелях скромницам в унылых девичьих кроватках..." "Не трепли языком, о том, чего не... знаешь,- остужает младшую Амалия (назидательно и ужас как торжественно, Мендельсон на пару с Бахом),- а то рискуешь угодить пальцем в порядочную кучу кала. Эта невинная овечка, как ты себе ее представляешь, позволяет себе наяву все эти сны, да еще и твои к ним вдобавок. Не веришь - справься сама у Тибальта. Идите к нам, Маэстро,- машет она кому-то в толпе,- познакомлю Вас с сестрицей, зацените ее фигурку". "Го-го-гы,- гогочет верзила Карл с резиновым серебряным чертиком на цепочке, передавая саксофон невзрачному юноше в очках с толстыми стеклами из местной консерватории,- держи-ка. Продолжишь в до-диез и потом по квартам, по квартам и замыкающая секста в конце, ты понял? А я пока в уборную, туда-обратно, если спросит кто. Пускай ждут!" "Некогда, некогда,- улыбается приближающийся Тибальт,- заходите лучше вдвоём завтра с утра в студию до репетиции, часам этак к десяти, там и потолкуем за кофе. Как знать, может и станцуется одна из вас с той серой монашкой - Жозефина тянет и тянет с абортом, вечные ее капризы у всех уже на слуху, а времени тем временем, чтобы определиться окончательно с составом труппы до отъезда, практически почти нет,- и, стрельнув взглядом по задней выпуклости младшей, уходит в толпу вслед качающемуся на ходу саксофонисту.
* * *
Петтруччио... Сидящий на камне Петруччио не видит, не может видеть всего происходящего практически в десятке другом шагов от него, как и того, что недавний его собеседник несется в эту самую минуту очертя голову напролом, расталкивая локтями попадающиеся по пути танцующие пары, к сцене центрального корта - он, Петтруччио сидит к происходящему спиной, выбрав в ожидании грядущих событий безупречную позицию метрах в пяти от барона. "Тибальт, Тибальт,- посмеивается он, покачивая головой,- ну и скоты же мы с доктором!" Камень тепл и сух и хранит остатки дневного зноя, но в то же время он порист и странно пружинит под ним при каждом выдохе. Петруччио сидит уже долго, достаточно долго, погрузившись своими незрячими глазами в несуществующую прозрачную точку. Шум и выкрики позади не вызывают в нем никакой реакции. Так он и сидит, не тратя внимания по сторонам, покамест нечто грузное и тяжелое не обрушивается на него сзади и потом - когда он уже не в состоянии осознавать происходящего - его худощавое жилистое тело, небрежно прикрытое дурно пахнущей рогожей, волокут мимо переругивающегося с бароном Тибальта в сторону раздевалок и в широко раскрытых невидящих глазах его безжизненно сверкают два голубых осколка разнесенного вдребезги неба.
Непривычное ощущение безвременья охватывает Петтруччио вдруг и целиком. Одновременно - если это слово уместно в данном случае, ибо о какой одновременности в наступившем для него безвременье может идти речь? - с этим какая-то глухая и далекая, почти чужая боль тревожит его где-то на задворках мерцающего сознания. Далекая, незнакомая, чужая. И в то же время (опять время, но что поделаешь, если в мире безвременья время и его отсутствие вновь оказываются в одной упряжке о той лишь разницей, что не организуют антагонистической пары и все лишь в силу того, что Слово и есть само время) тело его приобретает необычайную легкость и упругость во всех членах, как бы становясь невесомым и прозрачным. Видения мельтешат перед глазами непрерывным потоком - то убыстренно, то замедляясь, не образуя логических цепочек. С одной стороны, время как бы остановилось или исчезло (т.н. фактор отсутствия времени), но о другой, Петтруччио осознает это с болезненной ясностью, события происходят настолько интенсивно, что нет никакой возможности, да и желания, провести хоть какую-то границу между реальным, происходящим в действительности и фантасмагорией. Местами ему кажется - и он склоняется к мысли, что именно это и является единственно реальным из всего, происходящего с ним (хотя и отдает себе отчет в фантастичности самого эпизода) - что некая непонятная сила влечет его в неизвестном направлении к странному, сужающемуся впереди проходу между сверкающими, похоже, что, металличес-кими, плитами, проходу, за которым кончается всякое небо (этот эпизод повторяется в его видениях все чаще и с каждым разом чернеющий впереди провал становится ближе и черней) и начинается непроницаемый мрак пустоты. Напротив, многое из прочих наблюдений обыденного, будничного характера. Причем, несмотря на всю свою обыденность, что-то застрявшее глубоко внутри (точно рыбья кость) подсказывает, что все это многое - чистой воды галлюцинации, хоть и весьма связанные в разворачиваемом своем действе. К примеру (сам пример неудачен, поскольку именно насчет этого эпизода у него имеются подозрения на его реальность, хотя как увязать его c основной линией переживаний, он не имеет ни малейшего представления, но этот факт его, как ни странно, не волнует), он видит себя в купе вагона, несущегося в глубоком и длинном тоннеле с потушенными фонарями и какая-то незнакомая жирная морда (незнакомая?- если б не фуражка железнодорожника, он готов поклясться самому себе, что толстяк - вылитый барон фон Коппель) переругивается о чопорной дамой, судя по всему не без странностей, воплощающей черты сразу нескольких знакомых и близких ему женщин, включая собственную мать и старшую сестру. Смысл их спора остается для Петруччио темен, несмотря на то, что он слышит и понимает каждое произносимое ими слово, что странно само по себе, так как переругиваются они на каком-то странном тарабарском наречии. Причем из их разговора становится очевидным, что собеседники путают и его самого, принимая Петтруччио за его же брата, и даже обращаются к нему на Валентин. Далее Петтруччио выходит якобы в тамбур, и видение исчезает, уступая место все той же незнакомой и чужой боли, перемещающейся медленно в область затылка. Снова появляется голова барона, на этот раз в фуражке с эмблемой охранника (скрещенные шпалы и череп лошади) и отстранено бубнит: «Эта скамья для женщины c ребенком, эта скамья для женщины c ребенком..." "Что Вы такое несете, барон,- искренне удивляется Петруччио,- ну какая же из меня женщина с ребенком?" "Как,- возмущается барон,- приказ? Какой еще к чертям приказ? Здесь проходят только мои приказы! Или я уже не барон, по-вашему?"- и отстраняется в сторону за черту тумана. Петтруччио видит теперь двух слуг, облаченных в шаровары с подтяжками, которые, приподдерживая кого-то за руки, волокут его в направлении трибун. Поддерживаемый незнакомец оборачивается и Петтруччио узнает вдруг искаженное ненавистью лицо Тибальта, но не слышит выкрикиваемых им слов. Чуть позже слух восстанавливается, и он четко слышит одно единственное слово "бордель", похоже, что кричит барон, а затем черное пространство стремительно надвигается на него сверху и слева, заслоняя собой все прочие видения. Остается лишь тупая всепоглощающая боль в затылке и ощущение властной волокущей его силы и...
* * *
Когда Рауль открывает глаза - от сильного порыва ветра, ударившего прямо в лицо упругой горячей струей воздуха, чуть подмешанного песком, ему пришлось-таки зажмуриться - то видит перед собой совершенно незнакомую комнату, напоминающую то ли помещение казармы, то ли раздевалку для спортсменов: рожки вешалок на стене, а из приоткрытой на два пальца двери валит густой пар, похоже там душевая. Сам он лежит на высоких нарах и чья-то заботливая рука - кто бы мог это быть? - подложила ему под голову вчетверо сложенный пиджак. Он вскакивает, озираясь по сторонам, и обнаруживает, что в помещении никого нет. Здесь нет и намека на окно - все стены напрочь глухие, если не считать приоткрытой двери в душевую. До слуха его доносится непонятный отталкивающий звук - словно хрюкнула полусонная свинья, Рауль направляется к душевой и через пару-другую
шагов спотыкается в темноте обо что-то податливое, мягкое. 0н наклоняется и, посветив карманным фонариком, узнает знакомое лицо Петтруччио, мертвецки пьяное. Рауль теребит его за плечо, но Петтруччио переворачивается на левый бок, и храп прекращается. Рауль аккуратно прикрывает - теплое бесчувственное тело валящейся рядом рогожей и вдруг остро, ощущает в себе мужчину. Наконец он добирается до душевой и обнаруживает рядом в стене еще одну дверь, за которой тянется длинный пустой коридор со многими чуть приоткрытыми дверями в два ряда. Из-за одной из них ему слышатся пьяные голоса и визг, показавшийся отчего то до боли знакомым. Он только собрался постучать, как дверь отворилась, и на пороге появился верзила полицейский с пьяной красной рожей и рыжими усами. "Вам чего,- недовольно спрашивает рожа заплетающимся голосом, нетерпеливо теребя кончик уса,- вам, господам, пребывание в подсобных помещениях без особой на то нужды возбраняется. Мало вам собственных хором?" "Отпустите немедленно женщину,- тихо, но решительно произносит Рауль,- что вы там себе позволяете?" "Хм,- хмыкает с неприкрытой издевкой полисмен,- а позвольте узнать, какое Ваше господское дело? Мы, простые слуги, а потому - будете добры, не мешайте нам развлекаться так, как мы это умеем". "Да закроешь ты, наконец, двери, п...,-пьяный, но все тот же женский голос,- устроили сплошной сквозняк!" "Слышите,- испуганно шепчет полицейский,- а Вы-то, господин, напридумали тут, видать, себе всякое... Я же предупреждал! - в его голосе появляются жалостливые, чуть ли не просящие нотки,- одним словом, постарайтесь разыскать себе выход сами, это там, в конце коридора и не лезьте нигде к чужим - здесь всюду упретесь в тупик".
* * *
Мимо затемненных трибун медленно плетется незнакомец, зажав подмышкой неряшливо обернутый дерюгой сверток. Прожекторы освещают уже вполнакала, да и то лишь возле ворот, где столпились расходящиеся с праздника люди. Время уже позднее и воздух чарующе прохладен после дневной суеты. Кто-то пытается еще выкрикнуть непонятное сообщение в микрофон, возможно, и нечто важное, но тщетно - его никто его не слышит - усилители отключены уже с четверть часа. "Вы не знаете, какие болваны развели костер прямо на трибуне,- вьется комариком вокруг незнакомца, продолжая изгибаться по ходу в танце, младшая Ансельмо,- снова постарались Ваши соотечественники?" "Оставь ты его в покое,- советует лохматый саксофонист, возясь с замком на футляре,- разве не видишь, что он весь накачан?" "Я тебе не нравлюсь, бедуин? - младшая игриво передергивает бюстом перед самым носом незнакомца, но приметив безнадежную отрешенность во взгляде мужчины, устало опускается на траву,- да ну тебя, придурочный, совсем точно голубь. Девочки, действо закончилось, по домам!" Мимо них, выкрикивая на ходу беспорядочные ругательства, проносятся охранники с двумя собаками на поводках и огнетушителем. "Ату, ату,- улюлюкает им вслед разошедшаяся компания,- все на борьбу с пожаром!" Младшая Ансельмо, переворачиваясь набок, картинно отдает честь.
"Отлично,- говорит, спустя полчаса, Амалия,- вот и остановка".
72
6. ГОЛУБИ НА ПОДЛЕТЕ
- Гражданин, а монету-то? Это - частный туалет.
Кверху ковшем - рука старухи. Сухая, покрытая тонкой паутинной морщинок, точно тропинки ея девичества. Потом зрелость (жена, мать), и вот сейчас - старуха на деревянной скамье у входа в мужской туалет. Элегантный мужчина, срывающий в полупоклоне с головы шляпу. Цербер для страждущих - рука, глаза - что сухие колючки. Ох-хо, вот твоя монета, ведьма из преисподней: синий протертый халат и метла с совком за спиной, рядом с прибитым к стене прейскурантом.
Эти двое все еще там. Ждут, как обещано. Может, улизнуть втихую? Вроде как-то неловко, заметили наверняка. Странно как-то косит доктор к уху со-путчика. О чем их шепот? А мне то что? Но любопытно. Теперь уж точно. Будь здорова карга, не упусти клиента - вычтут из жалованья - Фюштик и Файт народец строгий, жмоты на выбор.
- Ну что Рауль, дозвонился,- голос доктора любезен и тих, чувствуется профессиональный оттенок, точнее - отголосок,- присаживайся, вот твой стакан.
Рыжее пламя, под густой пеной. А пиво на удивленье горчит. Или это так после уборной? Ну-ну, не раскисай, малыш. Не такие они и важные. А пиво и в самом деле великолепное. И пену сдувают с усов. О, жирная камбала, полная кажущейся лени. А оба глаза - как пустые холодные льдышки, по одну сторону жизни, не под стать тем, другим. Пусть думают себе, что хотят, но я таков, нравится им это - или нет - мне до того нет дела. Обрюзгшая мелкота.
- Вы извините за задержку,- а голос предательски подернут рябью, ничего, малыш, возьми себя в руки, помни, кто перед тобой,- но дело важное,- Петтруччио, тот подмигивает проходящей мимо красотке, ловелас, вот-вот рассмеется, ну и ладно! - и, вдобавок, анонимный звонок утром. Какой-то доброхот из Мантуи. Так толком и не понял. Одним словом...
Похоже, приняли всерьез. Что-то их насторожило, это заметно. Петтруччио даже вытирает платком лоб, а в глазах доктора незнакомый мне прищур, делающий его похожим на монгола. Чисто азиат. Значит - в точку. Браво, малыш!
-Не надо так убиваться,- доктор пытается увести разговор в сторону, стараясь одновременно незаметно подтолкнуть ногой Петтруччио. Напрасно, доктор, пусть и молчу, но нога то моя! - знаете анекдот... Петтруччио натянуто прыскает. Доктор еще и не начал.
- Осторожно господа,- первым стряхивает оцепенение Петтруччио,- сюда катит Котито со своим, гм, прихлебателем, что ли. Петр, знаете такого? Из дядиной агентуры. Несостоявшийся Бонд, добирающий до пенсии. Примем вид.
И выпрямляется первым. Катит Котито. Бонд - добиратель. Какие аллитерации! Боже, кому даруешь ты глагол свой, в чьи вкладываешь уста и руки гусли свои? 3ачем ему она? Высокий рост, высокий слог - это прости, господи, чересчур. Или опять это дерзкое - кому хочу - потакаю? Где же справедливость твоя, Господи?
Ох-хох-хо! - смешок нарочитый, но не без почтенья. Как и сам: вульгарный и пошлый. Катит-котит,- ну и зрелище! То еще - юбка и шаровары - два паруса,- Откуда добыли, приятель?
До чего же досадно наблюдать, как грузный Петр увиливает от ссоры. Пыжится, пыхтит аж, но не желает связываться. Оно то понятно, но Пётр! Грузный такой, а сопляк, пусть и племянник, что ли. Причем и доктор следит за собой, хоть и не трусит, но тем не менее...
- Карнавал, все карнавал! А что Вас заинтересовало в моей юбке?
- Шотландская? - доктор, похоже, пытается сгладить острые углы, долго, придирчиво щупает материал. Ну и комедия! Котито кусает угол шали, доктор выпрямляется.
- Петр! Немедленно верните пистолет,- это Котито,- слышите? Сейчас же, при свидетелях.
Доктор с облегчением вздыхает. Он смотрит осторожно, даже с печалью в морщинах вокруг равнодушных глаз. Точно инквизитор, по-отечески напутствующий очередную жертву на костер. Отчего так душно вдруг? 0, Петр губы кривит, вот-вот и ...
- Верните же ей пистолет, Петр,- кажется, доктор решился, наконец,- да бог с Вами, Рауль, будьте начеку. Сейчас мадмуазель Котито начнет палить в публику,- он подмигивает старухе, но, похоже, что втуне,- Петр, что же Вы медлите? Неужели Вам совершенно неинтересно, как держит себя, сия достойная особа, когда она не в постели? А как Вам, господа? Все впустую? Котито впрямь как голодный тигр перед прыжком.
— Что Вы за человек,- это она к ухмыляющемуся Петтруччио,- тратататататата! А у самого течет, как из носа. Задираете всех без толку и причины - хоть какие-нибудь основания! А Вы, сударь (это уже ко мне), как Вы только водитесь с подобными типажами? Монтег, кажется? Откуда же Вам помнить, глупышка? Водитесь тут с разными... язык прямо не поворачивается. Впрочем, неважно. У меня к Вам (ко мне) дело, дело, говорю. Несколько слегка интимное, не при них, разумеется...
- О! (Петтруччио)
-О! - доктор, неутомимый и беспощадный,- наша вакханочка, кажется, втюрилась? берегитесь же, юноша...
Слова, слова, слова... Целая тирада слов, нанизанных на невидимую ниточку (как в четках) одновременно как доктору, так и Петтруччио срывается с ее разгневанного язычка. Доктор пытается отшутиться, но какое там! Наконец, сдается и он и отводит свой взгляд куда- то в пустоту поверх всех голов. Чуть погодя, он и Петтруччио уходят в толпу оба. Бегут, сказать точнее, оставляя поле брани, столик то бишь, за разъяренной жрицей Вакха. Котито молча смотрит им вслед и вдруг заходится диким смехом. Долгим, натяжным, едва не задыхаясь.
"Убрались, наконец, давно бы...- с языка ее слетают и вовсе уж бесстыдные, полные развязного апломба слова...- пистолет, Петр, возвращаю. Сегодня мне он больше не понадобится". Петр послушно кивает головой и протягивает руку за пистолетом. "А теперь,- продолжает Котито,- отнеси-ка его и спрячь у баронессы, там, где душевая. И жди меня, пока я не приду, ты понял, где? - Петр кивает,- А Вы,- она смотрит на меня в упор,- в 17-ую раздевалку и ждите, ждите, ждите. Чего, ждать? Моего троекратного стука в дверь, голубчик. Все остальное увидите на месте, своими глазами, мне ничего более не велено говорить. Увидите, говорю, сами. И помни - троекратный стук, потом..."
- He пугайся, Котито,- женская фигурка, закутанная до пят в полупрозрачную шаль, подкрадывается сзади неслышимой тенью,- верно ли..."
Женщины уединяются за невысоким деревянным возвышением, сколоченным наспех у края центрального корта. На сымпровизированной сцене, усевшись на низеньких табуретах спиной к ним, разогревается, бренча и выдувая всяческую несуразицу, группа юнцов. Нестерпимо въедливый аромат чуть пригоревшей вермишели и водянистого картофельного пюре. Усатый лавочник, словно сошедший с бульварной карикатуры на русского маршала, спрятавшись за прилавком, украдкой смахивает с усов остатки жирной лапши. "...видела его? - взволнованный девичий шепоток,- в какой стороне? Что за костюм на нем? Говори же, говори. Как? Точно маска смерти? Узнаю ли я ..." Густое облако пара - лавочник, закончив с усами, на минутку приподнимает крышку чана, пробуя вилкой пузатые сардельки - окутывает их обоих, скрывая от настырного взгляда
цветка, лепестки, которого нежно колышет тихо жужжащий ветер. Сиреневая тень осторожно отделяется от одного из пляшущих лепестков и плавными движениями приближается к Раулю, наливаясь по пути изящными контурами прекрасного юного тела. Рауль настороженно вглядывается в затененное вуалью девичье лицо. Вуаль кажется ему чрезмерно густой и сверх меры длинной, напоминающей скорее мусульманскую паранджу - совсем как на фотографиях в фойе магического театра Тибальта. Он приподнимается с места. Движения даются ему на удивление легко, Рауль точно плавает в воздухе, едва касаясь носками пола. «Тсс,- мягко шепчет девица, протягивая ему аккуратно перевязанный голубой атласной ленточкой сверток,- здесь бутерброды. Ты не голоден? Поешь..." Ее вуаль чуть колышется в том месте, где, по расчетам Рауля, должны находиться ее мягкие, непременно пухлые в меру губы. "...не надо слов, я ведь всего лишь скромная монашка, у которой украли сутану, может, поищем ее вместе? Только будь осторожен, не произноси ничьих имен, ведь твой доктор не столь уж и прост, каким кажется..."
- Доктор? - глаза Рауля от неожиданности становятся круглыми и оловянными. Хорошо, незнакомка их не видит,- о каком докторе ты говоришь?
- О твоем приятеле,- влажно шепчет девушка, придвигаясь почти вплотную,- ведь это он затащил тебя к нам на праздник, не надо предо мной притворяться. Знай же, это он уговорил меня покараулить в этой каморке до тех пор, пока ты не ... Впрочем, все это неважно, и я вовсе не в обиде за его советы. Но до чего же смешной на тебе грим, ты похож в нем на смерть, но не на старушку в саване с косой. Я сама пока не знаю на что, настолько потрясающ твой грим. И этот балахон впридачу, какая прелесть! За тобой дружок, небольшой должок.
Рауль ощущает на губах влажное горячее дыхание и терпкий ароматный привкус помады, густой, как окружающая их полутьма. И далее... Они стоят уже прижавшись вплотную, задержав дыхание и стараясь не спугнуть друг друга. "Ты странный,- шепчет девушка,- впрочем, меня предупреждали. Вы, видимо, ждете кого-то? - она смотрит на него в упор,- но, предупреждаю, это совсем не то, что ты предполагаешь: здесь у тебя априори нет выбора,- она делает паузу,- как там, в Магическом Театре... Ой, условный знак, слышите?"
Три коротких размеренных звука - как бой часов. "Это она,- на глазах девушки написан суеверный ужас,- прощай же и жди меня после праздника, или чуть раньше. Возле нереид, знаешь это место? Помни, я буду в серой сутане, если найду, куда она ее спрятала, конечно,- в ее голосе замаскированная кокетством тревога,- но и ты постарайся отвязаться от доктора. Знаю, он и сейчас где-то рядом, подглядывает за нами. Слышишь, как спирает мое дыхание? Это все от того, что чую его поблизости. 0н - страшный человек и многое знает, остерегайся его. И помни, я сердита на тебя дружок. Постарайся искупить свой грех и побыстрее. Надеюсь, ты не побежишь жаловаться на меня Комиссару?"
Губы незнакомки пухлые, пахнущие душистой смесью домашнего ликера и каких-то уж вовсе экзотических трав - точь-в-точь как в Сохо, захудалом лупонарии, где он и отец... - Впрочем, сейчас Рауль предрасположен с большей благосклонностью отнестись к небольшому, но глубокому и, по всей необходимости, неизбежному потрясению желторотого юнца (таким он и был тогда) при инициации. Он практически уже и не вспоминает об этом - к чему? Что если и произошло, то оно давно уже в прошлом. Да что и произошло, если разобраться? Небольшой опыт, возможно, отец поступил даже в чем-то и мудро - кто знает, не лучше ли таким образом, чем оставить все на самотек? Что за чушь! Жалкое провинциальное подражание допотопным августейшим манерам. Вот и сейчас, воспоминания о фешенебельном доме терпимости - так, кажется, выразился тогда отец - возвращаются из тайников памяти бумерангом и в самый неподходящий момент, отражаясь на лице осенним багрянцем. Незнакомка, словно почуяв, что с ним творится нечто неладное, мгновенно, но мягко самоотстраняется, позволяя ему с облегчением и незаметно выстрелить в сторонку густой тянучей слюной. "Легче? - тихо спрашивает она, пытаясь участливо заглянуть
в его глаза,- ничего страшного, это начало, и я даже рада, что с тобой это обстоит именно подобным образом. Не бойся".
- Какой еще грех? - с трудом ворочает заплетающимся языком Рауль, подавляя резкий приступ тошноты, подступивший тяжелым комом к горлу,- разве что... Розалинда...
- Не забивай голову чепухой, когда я рядом,- девушка хрипло смеется, - я просто так сказала, чтобы сказать, что ли... Хотя если для тебя важно, чтобы каждая вещь была названа своим именем, то изволь. Сыскать в любом человеке грех - дело не столь уж и трудное, как тебе кажется. Особенно у такого милого мальчика, как ты. Ну, к примеру, можешь ты объяснить мне, почему ты предпочел именно кино, ведь видел же ты в фойе фотографию и снизу жирную указательную стрелку к ней?" - но не зло, а, скорее, все с тем же доброжелательным участием.
"Розалинду? - хмыкает девица с неопределенной из-за дырявой хламиды фигурой и лупится отчаянно подведенными глазами,- дорогая, кто помнит сейчас о ней? А ведь она была такой ласковой, прямо бархатная - точно мурлыкающую кошку щекочешь за шейкой. О подобных вещах не очень-то принято распространяться в обществе, это запретная тема. Но я Вам намекнула, а далее уж Вы как-нибудь сами. Они были большие подруги с Вашей матерью, куда как большие - кому знать об этом как не мне? Пока не случился тот самый скандал, ну Вы помните, вероятно, румынского посла? Ох и дикий же был, прямо зверь косматый. Росту среднего, а толщиной в обхват дуба. Что говориться - был, да сплыл. Тогда от нее и решили избавиться. Вы не ослышались, дорогуша, именно тогда. Сделали это изумительно легко изящно и просто - вычеркнули ее фамилию из всех списков, которые только можно было себе представить. Был человек и вдруг вроде как его никогда и не было. А раз не было- то откуда ему взяться? Первое время она еще заходила ко мне поплакаться под каждый вечер, и это было так трогательно! Какими все же все мы в определенное время оказываемся неисправимыми дурами! Да что и говорить про всяческие извращения - я имею в виду слезы и тому подобную сентиментальную чепуху - присущие каждому человеку и, тем более, это касается нас, женщин. Человек - это зверь, но зверь любопытствующий, так, кажется, выразился однажды один малоизвестный в широких кругах конферансье. Время, к сожалению, сделало его, равно как и его имя, и вовсе уж безызвестными. Был человек - и теперь одна сплошная пыль на дорогах, которыми мы ходим. Впрочем, не о нем речь. Со временем ее фамилию вернули, конечно, обратно во все списки, ну, кроме некоторых, я думаю. Как сейчас помню свое удивление и радость, увидев знакомое имя, не помню уж на каком вечере. Увы, радость моя была преждевременной - она так и не появилась ни на одном из званых мероприятий, хотя имя в списках с той поры появляется всенепременно. Общество простило, но не простил человек. Поговаривают, вроде как она заперлась от всех и вся в некоем монастыре на одной из глухих окраин, а то и сбежала в Восточную Европу - не знаешь, чему и верить. А Вы сами то с какого предмета заинтересовались вдруг Розалиндой? Ладно, сеньорита, не буду Вам докучать более, интересуйтесь, чем хотите, мне то что за дело? Рискну даже посоветовать Вам навести осторожно справки у доктора Тиберио - если кто и знает наверняка - разве что он. Не думаю, что он Вам откажет. Но я лично ничего не добавлю сверх сказанного. И вообще, забудьте Вы про этот вечер. Розалинда? Что за чушь! А кто она такая? Не первая и не последняя, надеюсь.
79
7. ФАВН И ПАСТУШКА
- Послушай, Рауль,- машет с трибуны рукой Петтруччио,- и долго ты собираешься пудрить девкам мозги? Через четверть часа жду у выхода возле южных ворот. "Пора,- разочарованно шепчет Лаисса, прижимаясь тесней к Раулю,- дай же мне запомнить на время разлуки твой голос, твое касание, твои губы, пухлые как у мавра". "Не глупи, малыш,- Рауль ненавязчиво, но настойчиво пытается выскользнуть из объятий,- это же ненадолго, мы ведь встречаемся завтра". "Завтра... Но это же целая вечность, милый! Смотри-ка - и араб направляется к южному выходу. Не ходи... не ходи... не ходи..." "А куда ему еще,- смеется Рауль,- он же южанин!" "Уходи же, убирайся к своим кретинам, придурок,- выбивается из рук Лаисса,-
они же ждут тебя у ворот, ты разве не слышал?" "3автра в 9,- смеется Рауль, хватаясь за край сутаны,- и не смей присылать вместо себя весточку через эту старую сводню Котито; запомни - желтый фольксваген доктора, с ним я обо всем условлюсь заранее". "Знаешь, что,- сердится Лаисса,- я уже передумала и вовсе я никуда не поеду". "Я буду ждать,- настаивает Рауль,- ничего не бойся, если нам и станет скучно в Париже, махнем на берега Атлантики в Португалию, или еще куда-нибудь. Да хоть в Тимбукту или Китай. Мне все равно, лишь бы с тобой, любовь моя. А пока мне пора - видишь, уже мигают лампы?" "Меня это не касается,- устало произносит Лаисса,- иди, если считаешь необходимым и оставь меня в покое, раз уж желаешь, чтобы мы с тобой всенепременно куда-нибудь уехали, ведь мне еще надо собрать чемоданы". "Прощай и до завтра, душа моя,- шепчет Рауль,- и не забудь - ровно в девять, перекресток Бросас и проспекта Реформации, прощай!»
"Париж,- шепчет с закрытыми глазами Лаисса,- до завтра и в конце - Париж. Неужели опять Париж?"
83
8. ЛОГОВО
День с раннего утра навыворот.
Непонятные звонки и затем молчание в трубку, дождливая погода, как и предсказывало бюро прогнозов, неприятный инцидент на вокзале, когда нищий оборванец вцепился точно клещами в его пиджак и что-то затараторил, дыша прямо в лицо чесночным перегаром - все вкупе оставляло тягостное впечатление на Тибальта. Ощущение, точно над головой скопились мрачные грозовые тучи, отчего и духота, невыносимая духота и постоянное нетерпеливое ожидание ливня, который вот-вот, но никак не прольется. Час, другой, третий - все так же тревожно и муторно, точно не хватает воздуха. От балканца (тот самый нищий оборванец) удалось освободиться лишь с помощью полиции, но и тут не обошлось без сюрпризов. Правда, в конечном итоге разобрались-таки, но лейтенант все время отпускал какие-то непонятные полупрозрачные намеки на македонского посланника, словно знал что-то и приглашал Тибальта сознаться в том, о чем Тибальт не имел ни на йоту понятия. Тем не менее, его отпустили, но тут же последовал новый казус, теперь уже на центральной площади. Драка плебеев - и чего его вообще туда потянуло? Естественно, он не мог - такой уж выдался день - не очутиться в самой ее гуще, слава богу, все обошлось без заметных синяков, но потом сзади на него с кулаками набросился какой-то тщедушный араб вроде, требуя продать ему гашиш. Что за араб - Тибальт так и не понял, слишком быстро вмешалась на этот раз полиция, хорошо еще, что хоть тут обошлось без недоразумений - никто даже не потребовал у Тибальта удостоверения личности, просто записали все, что полагалось, с его слов, после чего он был тут же отпущен. Сержант даже похлопал его по плечу в знак дружелюбного расположения. Возможно, не последнюю роль в том сыграл элегантный пиджак - район как-никак центральный, не какой-то там захудалый вокзал. Но, тем не менее, тучи над Тибальтом продолжали сгущаться, и он ощутил знакомое легкое жжение в области солнечного сплетения - словно муха, щекоча, пробежалась по стенкам желудка, как и тогда, когда он чуть было не заблудился в песках во время чьего-то свадебного сафари в румынских песках. И, тем не менее, домой он не вернулся.
* * *
Тиберио с друзьями подходят к административному выходу, где их останавливает рослый, с чуть приметным загаром, охранник, явно эльзасец, судя по акценту. "Втолкуешь такому,- недовольно шипит доктор и на ломанном немецком языке требует командира. Выбранив охранника, лейтенант вымучено расшаркивается в любезностях перед друзьями и их пропускают без особых проволочек, причем эльзасец, теперь уже с рвением, пытается угодить непрошенным поначалу гостям и даже разгоняет успевших столпиться зевак, угрожая им своим лошадиным кнутом. "Кто это был,- спрашивает эльзасец на чистейшем итальянском после того, как Тиберио с друзьями скрываются за первым же поворотом,- что за птица?" "Какаду,- укоризненно покачивает головой командир, поглядывая на огромный фотопортрет Муссолини, вывешенный прямо за спиной эльзасца,- это был Какаду. Ты что, до сих пор не различаешь доктора Тиберио в лицо? Тот, помоложе - молодой Петтруччио, про его отца ты должен был слышать. Как же - известный банкир, повесившийся в прошлом году под Тосканским мостом. А, может, и повесили его - кто там различит такого рода тонкости в наше беспокойное время. Что же до третьего - ничего о нем не знаю, кроме того, что видел его однажды в Лондоне в обнимку с фабрикантом Монтегом и знаешь где? Неподалеку от одного из самых фешенебельных притонов Сохо. Не смотри на меня вылупленными глазами барана - это был медовый месяц с Лореттой. Да, и еще в компании с двумя вальяжными проститутками, так-то. Развратный тип, скажу тебе. Обрати внимание на его лоснящиеся губы - таких надо всегда остерегаться, независимо от возраста и обстоятельств,- лейтенант зевает и облизывает кончиком языка обветрившиеся губы,- нет, ты вот лучше скажи мне, куда запропастился этот чертов Сотейщик, посылай таких за ужином. Вайссмюллер,- он смотрит на карманные часы на цепочке,- ты все еще тут? Живо к Восточным воротам, тебя там уже с полчаса дожидается обещанная брюнетка, Ты что, совсем не следишь за временем? И будь добр, напомни еще раз Козлодеру, пусть пропустит куколку Нелли, я с ней договаривался. На обратном пути еще раз поторопи обжору Сотейщика, пора уже и прибираться с ужином, вот-вот начнется. А дамы - ты знаешь - об этом не хуже меня, не терпят пустого ожидания. Ты ведь любишь куколок, Ганс?"
Вайссмюллер заржал. "То-то, сержант,- в предвкушении вечеринки к командиру возвращается игривое настроение,- значит, ты их любишь! А вот любят ли тебя куколки, вот ведь что важно в нашем деле. В общем, тебе мой совет - старайся всегда держать рот зашитым, сынок, покамест все не упьются до умопомрачения, и тогда смело хватай за свое, ты меня понял? Тогда - бегом!"
* * *
"И этот - помешанный,- с опаской думает Тибальт, отодвигаясь на всякий случай подальше от Петтруччио,- гуттаперча? Что там еще за гуттаперча, что за чушь он городит?" Впрочем, Петтруччио ведет себя тихо и даже как-то по-особенному - дружелюбно улыбается, но именно это и беспокоит Тибальта сильней всего. "Стоит ли предупредить барона,- думает он,- все это выглядит весьма тревожно, к тому же навалило столько репортеров, как бы не получился скандал, а то и похлеще чего. Зарезали же недавно ни с того ни с сего полицейского на одном из перекрестков авениды Бросас, в самом людном месте, да еще среди бела дня. А все тоже начиналось с такой вот располагающей улыбочки! Эти репортеры... Вон опять кто-то из их братии несется в нашу сторону, очертя голову". Петтруччио залпом допивает водку и вежливо раскланивается. Еще через пару минут он полностью растворяется в толпе. Расплатившись с барменом, уходит и Тибальт, и в это же самое время тип, которого Тибальт принимал за репортера, добегает, наконец, до стойки и начинает о чем-то шептаться с барменом. Тот пожимает плечами, вроде как отказывается или не знает, но тип не отходит. Первым не выдерживают нервы у бармена - он бросается на репортера, держа в правой руке тяжеленный миксер. Женщины с визгом сбиваются в стайку. "Полиция, — истошно вопит Сотейщик, — полиция! Да разнимите же их! Нож, нож, господа, он ударил его ножом! Господи, да где же она, полиция?"
* * *
Пришедший в себя Тибальт неприятно поражен тем фактом, что, он, оказывается, уже некоторое время как вышагивает под ручку с самой баронессой, а та что-то кричит ему прямо в ухо и отчаянно теребит за руку, пытаясь привлечь к чему-то его внимание. Усилием воли он собирает себя и пытается ухватиться за убегающие черты ее облика. Что-то странное сегодня творится не только с ним, но, судя по всему, со всеми и с баронессой, в том числе. Словно они не они, а актеры, пытающиеся изобразить их на сцене. Он подметил это странное опущение еще во время перепалки барона с женой. И, что вообще-то ему, похоже, совершенно безразлично кто он сам - Тибальт или изображающий его актер. Реальность перестала иметь значение, словно человек растворился в маске, которая через этот процесс обрела плоть. И что, черт возьми, понадобилось его родственнице, точно не могут хотя бы на один вечер оставить его в покое! Напрасно он все же не завернул домой, когда его начали одолевать предчувствия, отдающиеся в плече тупым ощущением тяжести, а сейчас уже момент упущен. "Тсс,- шепчет баронесса, явно обрадованная тем, что ей удалось, наконец, завладеть вниманием Тибальта,- что с Вами, Вам нездоровится? Впрочем, не будем
тратить зря время. Меня просили при первой же возможности предупредить Вас - за Вами охотятся". "Кто,- оторопело реагирует Тибальт,- Вы ли это, баронесса?" Баронесса смеется. "Сейчас не время объяснениям, кто я такая, да это и неважно. Вы только не пугайтесь".
Хорошенькое дело, думает про себя Тибальт, не пугаться. И с каких это пор баронесса с ним на
ты, что за странности? "Я не для того Вам все это говорю,- продолжает баронесса,- хотя, признаться, Вашему положению не позавидуешь. Надели бы хоть какую-никакую маску для безопасности, что ли". "Я и есть в маске,- моргает рассеяно Тибальт, голова гудит, словно растревоженный рой. "Да? - язвительно отзывается баронесса и смеется,- ах, Вы, шутник! Конечно же, все мы носим свои прижизненные маски, но речь шла о настоящих, из дубовой коры или хотя бы картона. Слушайте же меня внимательно и постарайтесь поверить - для своей же пользы,- я Вас не разыгрываю. Остерегайтесь Араба, Вы поняли, о ком идет речь? 0н - здесь". "Какого араба? недоумевает Тибальт,- что вы все от меня хотите сегодня, говорите толком". "Настоящего,- передразнивает баронесса,- ну, Араба же! Я вам серьезно говорю, а Вы все обращаете в шутку. Араб загримирован под эльзасца, теперь поняли? Бомба уже готова и доставлена. И прошу Вас, хоть на минуту перестаньте валять со мною дурака, я сама многим рискую тут. Впрочем, видно я валяю тут с Вами дурака, все то Вы хорошо понимаете, только не кажите виду. Умоляю Вас, поменяйте хотя бы свою маску, если она на самом деле маска, как Вы утверждаете".
* * *
Свихнулась баба, сокрушается вслед Тибальт, становится ясно, отчего фон Коппелю приходится прибегать порой на людях к столь откровенно мужицким манерам, время от времени с ними это просто необходимо, иначе свихнешься сам. Бомба, араб, маска - что означает этот пестрый антураж, если не сумасшествие, так ведь не шутят! Нет, что не говори, но с его девками дело обстоит намного проще, да и публика там у них без особых выкрутасов. Араб? При чем здесь араб, он же не в Африке! Определенно складывается впечатление, что его все сегодня с кем-то путают, даже охранник на входе, чуть было не отправивший его в ложу для иностранных гостей вместо македонского посланника. А, может, он сам свихнулся? Не мешает посоветоваться с Доктором. Вот человек, не теряющий ясности рассудка при самых сложных обстоятельствах. А что, если и Доктор ненормален в сегодняшний карнавальный вечер? Да это эпидемия! — осеняет вдруг Тибальта,- сумасшествие, оно заразительно, как подметили еще древние греки. Впрочем, возможно, они попросту позаимствовали это из каких-то в свою очередь более древних источников, хотя, собственно говоря, и своих примеров им было не занимать - чего стоили, к примеру, хотя бы одни Элевсинские мистерии или полунормальный бражник, устроивший себе жилище из пустой пивной бочки! А все же, как быть, если и Доктор окажется ненормальным? А если нормальный? Как ему, Тибальту, узнать об этом наверняка - ведь по внешнему виду доктора никогда не скажешь, о чем он думает и думает ли вообще. Найдется ли в таком разе, хоть одна нормальная душа, способная толком объяснить ему, что, в конце концов, происходит на этом безумном Карнавале? Тибальт хрипло смеется, когда мимо на носилках проносят труп бармена с торчащей из ребер рукояткой отвертки. 0н моментально трезвеет. Араб? - неожиданно приходит ему на ум,- да нет же! Тибальт понимает, что догадка его не более чем плод расшатавшейся под невзгодами дня фантазии, но чувства, тем не менее, берут вверх. Он весь теперь охвачен страхом. То и дело мерещится, что он голый и сирый, стоит на открытом всем ветрам лугу со стелящимся к земле промозглым маслянистым туманом, стоит в полной нерешительности и совершенно один, а откуда-то из клубящейся перед ним пелены доносится отдаленный собачий лай. Нет,- он решительно встряхивает головой,- так не может продолжаться далее, надо веселиться, веселиться как все - возможно, в этом одном его единственное спасение. Лай собак становится все громче. Тибальт хохочет как безумный - веселиться, черт побери, затеряться во всеобщем веселии, а назавтра да хоть сама чума! Тем более, что предстоит на днях поездка в Париж со всей труппой, Париж, а там поглядим. Араб? Чудесно, пусть будет араб. Итак: веселие, веселие, веселие и потихоньку, боком к выходу - чтобы не засекли раньше времени. Если, конечно, на этих треклятых мистериях имеется хоть какой-то выход. Ха-ха!
* * *
-Какого же черта ты сделал это, сынок? Отвечай же, свинья, когда тебя спрашивают!
И отработанный сильный удар. Тщедушное тело отлетает в сторону, врезаясь с размаху в стену. Пакистанец медленно сползает на пол. "Черномазая скотина,- лейтенант наклоняется и плюет в лицо лежащему,- араб, мулат? Говори!"
Свет лампы, прикрученной проводами к потолку, плывет перед глазами парня, окрашиваясь в оранжевый цвет. "День,- бормочет, чертыхаясь, лейтенант,- утром - перестрелка у вокзала, потом оцепление в Нижнем. Какой-то идиот раскрошил витрину в Торговом ряду, и даже не удалось установить не то чтобы личность, но и хоть какие-нибудь приметы... Где твоя Надя, черт тебя раздери, Вайссмюллер? Со шлюхой и то проблемы. Этот же придурок! Скажи-ка, на кой ляд понадобилось тебе опрокидывать котелок с лапшой на лавочника? Добро, хоть свидетелей успели опросить. Вот тебе пример, Ганс, во что можно превратить родину во имя республики. Мало нам собственных коммунистов и левых, так сейчас вообще на выбор: индусы, японцы, арабы. Шлюхи - и те из Румынии, да еще и с гонором каким! Спрашивается, куда подевалась твоя чертова девка? Сотейщик видел ее недавно возле молодого Монтега, так и вьется, вертихвостка. Это ее порядочность? Мы ей уже и в третий сорт, так понимать, что ли? Устал я от всего этого, Ганс, ох как устал. Пойду, вздремну чуток, пока все соберутся. А ты разберись уж, будь добр, с этим. Вы оба иностранцы, тебе же и карты в руки. Обделался, мразь,- он кивает на распростертое на полу тело,- тьфу ты! Как появится Надя - веди немедля ко мне.
* * *
- Поднимайся,- пинком приводит в чувство лежащего Ганс,- этот тип смылся и бить тебя сегодня вряд ли будут. Разве что за дело, но это не так и обидно, когда есть за что. Вставай же и не выводи меня из себя,- эльзасец смотрит на часы,- у нас с тобой на все про все не более двух часов, а переговорить надо о многом. Скажи, запомнил ли ты сахиба, который кричал про нож?"
Apaб мутными глазами обводит комнату и мотает головой, прикрывая ее на всякий случай обеими руками. «Ты не бойся,- смеется Вайссмюллер, переходя на арабский,- я тоже араб, не веришь? Тебя смущает цвет кожи? Но это всего лишь белила. Вот, смотри". Он закаты-
вает штанину и капает на кожу из пипетки пару капель какой-то бесцветной жидкости из мензурки. Кожа на месте моментально темнеет, приобретая смуглый охристый оттенок. На лице задержанного появляется некое подобие вымученной улыбки. "Кто ты есть? - насколько удается дружелюбно произносит сержант,- назови фамилию, брат".
- Беназир,- чуть слышно шепчет задержанный,- Пакистан...
- Студент? - недоверчиво спрашивает Вайссмюллер, араб послушно кивает,- никакой ты, значит, не араб; впрочем,- в голосе его слышится еле сдерживаемое разочарование,- иного выбора все равно нет. Доверься мне. Хочешь выбраться из этой заварухи?"
Задержанный угрюмо выжидает, медлит с ответом. "Не советую особо раздумывать,- недобро усмехается Вайссмюллер. Студент в ответ мычит что-то свое и, трясясь, забивается в дальний угол. "Да ты не трусь,- пытается вразумить его Вайссмюллер, впрочем, в голосе его сквозят нотки презрения,- я вовсе не собираюсь выколачивать из тебя показания, но и водить себя за нос тоже не позволю. Я знаю о тебе предостаточно и признания твои мне не нужны. Не веришь? Вспомни, был ли ты сегодня утром на вокзале, а потом подрался еще на центральной площади? Вот видишь! Ведь было все это и самому себе ты отрицать не будешь. Но я вовсе не собираюсь спрашивать тебя об этом и уж тем более, сажать за решетку. А вот при случае могу и существенно помочь уладить твои текущие неурядицы. Араб ты или нет, тут не играет роли - для меня также несущественно, ведь ты правоверный, брат, не так ли? Вот что имеет на сегодня значение. Послушай меня, ты можешь оказать всем нам,- он подчеркивает "нам", как бы выделяя его из общего контекста,- я имею в виду - бойцам ислама, неоценимую услугу. Видишь этого человека? Для начала запомни его хорошенько".
Вайссмюллер протягивает "арабу" помятую фотографию. В центре ее - обнаженный мужчина средних лет, чуть полноватый, со смеющимся лицом держит в объятиях голую брюнетку.
"Запомни,- повторяет еще paз Вайссмюллер,- это македонский посланник и сейчас он здесь, на кортах. До женщины тебе нет никакого дела, впрочем, если хочешь, ее зовут Надей. Посланник этот - весьма опасный и вредный гяур, и многим путает здесь карты. Фотографию его мы заполучили именно от женщины, которую ты видишь на фото. Она хоть и падшая, но тоже принадлежит семени пророка, Аллах ей судья. Ты понял? Сейчас тебе необходимо помыться и привести себя в порядок. А попозже, я вручу тебе сверток и пропуск на трибуны. Будь очень осторожен со свертком. Когда праздник неверных закончится - не раньше! - и зрители начнут расходиться по домам, швырнешь этот сверток под ноги тому типу и произойти это должно не иначе, как у южных ворот. Ты хорошо все понял? Будешь вести себя правильно - о тебе позаботятся. Имей в виду, если у тебя что-то сорвется или ты решишь вдруг сбежать, то тебя пристрелят во славу Аллаха. В первом случае - полиция, во втором - наши люди, которые будут следить за тобой со всех сторон. Не обижайся - так угодно нашему общему делу. Кроме того, ты же воин ислама, брат! Знаешь ли ты, что наш Пророк обещал каждому своему воину место в раю и прекрасную гурию, наподобие той шлюхи, что ты видел на фотографии? Стерва, мало того, что не соизволила вовремя явиться на обговоренное заранее место встречи, так она еще имела неосторожность попасться на глаза этой крысе комиссара, поганцу Сотейщику. Нет, это не тебе, с ней мы в свое время разберемся и без твоей помощи. Аллах ей заступник, ежели что не так. Продолжим... Поговорим о тебе. Если все сложится благополучно - в чем я почти не сомневаюсь - и тебе удастся... впрочем, об этом попозже, а пока проваливай в душевую".
Когда вымытый и заметно посвежевший Беназир, наконец, возникает на пороге, Вайссмюллер уже поджидает его у стола, держа наготове длинный шприц. "Дай сюда свою левую руку,- требовательным тоном обращается он к Пакистанцу. Тот послушно исполняет приказ, и эльзасец впрыскивает ему под кожу кубика три мутноватой полупрозрачной жидкости. «Теперь слушай дальше и слушай всеми ушами,- продолжает Вайссмюллер, - о, правоверный мой брат! Когда ты выполнишь мое поручение, а ты его выполнишь с честью, в этом я и на грош не сомневаюсь, то постарайся благополучно улизнуть с того места, иначе тебя пристрелят, в том числе и мои люди, помнишь, мы говорили уже об этом. Завтра же к трем часам явишься на Валентинов Пустырь, что рядом о Чортовым рынком. Это место ты должен бы знать, это там, где в Вероне продается из-под полы гашиш. Передашь привет от седьмой луны двум китайцам, которые тебя встретят, они поймут. После того как тебе сделают противочумную прививку, переправят в наш лагерь в Румынских Карпатах. И не вздумай бежать или обращаться в полицию - укол, что я тебе только что вкатил, с заторможенным чумным вирусом. Не пугайся - до пяти часов вечера завтрашнего дня ты в полной безопасности. Но если в пять часов ты не получишь китайской вакцины, то тебе крышка, ты понял? Это новый тип вируса и никакая иная сыворотка тебе не в состоянии помочь. А сейчас - переодевайся, и я вручу тебе сверток, как обещал. Фотографию можешь пока оставить при себе, вернешь китайцам перед тем, как тебе сделают укол. Действуй же брат и пребудет на тебе милость Аллаха всеблагого и всемогущего"
* * *
- Правильно ли я поступаю? - терзается сомнениями Ганс, оставшись один,- не согласовав предварительно с центром свои действия? Надя, похоже, что засветилась, а повторная акция может и вовсе не состояться. Приказ же недвусмыслен - посланник свою роль отыграл и должен исчезнуть - так, по крайней мере, полагает сам Думитреску. И все-таки, почему Надя не дает о себе знать? Если ее задержали, то, во-первых, у
ней при себе ничего такого, что могло бы вызвать у властей подозрения, а, во-вторых, лейтенант, а, следовательно, и я были бы информированы в служебном порядке. А может, в последний момент отменили саму операцию, ну, допустим, сместили Думитреску? Случись такое, его, Вайссмюллера, действия повлекут за собой самые тяжелые для него последствия. Но ведь Надя должна была явиться к нему и явилась бы и в этом случае, чтобы предупредить о замораживании плана. Так, по крайней мере, было предусмотрено и в самом плане. Остается предположить измену, но тогда непонятно, отчего ему позволили так долго находиться наедине с этим пакистанским сморчком. Впрочем, Надя могла бы просто не успеть пока еще затронуть его имени в своих показаниях при допросе и тогда все как будто бы в порядке, поскольку ей вообще ничего неизвестно насчет пакистанца, тот же будет из кожи лезть - все эти студенты крупные эгоцентристы, когда речь заходит о жизни и смерти, а он то абсолютно уверен в том, что ему впрыснули несуществующий на самом деле вирус. Слабый же раствор гашиша нисколько не повредит, а, скорее всего, лишь поможет делу, придаст храбрости этому доблестному воину ислама. Если он даже не поверил и побежал отсюда прямиком к Комиссару с жалобой и доносом, то кто ему поверит? Элементарная медицинская экспертиза, которою он, Вайссмюллер, вне всяких сомнений затребует, выявит, что в крови студента не только нет никакого вируса, но и зафиксирует следы наркотика. Обнаружат и след от укола, и все будут абсолютно уверены в том, что пакистанец лжет или находится под сильным наркотическим опьянением. Кстати, это было бы вовсе недурно, заодно остался бы в живых и посланник, неплохой, в сущности, малый, которому он втайне даже слегка симпатизирует. Чем только не угодил он своим румынам? Поговаривали в одно время, будто он подрался, однажды на курорте в Варне с самим Думитреску из-за какой-то одной болгарки, но вряд ли это явилось бы достаточной причиной для подобной ненависти. Нет, судя по всему, бомбу пакистанец все-таки бросит, но что делать с ним далее, когда он заявится к китайцам на рынок? Хоть бы его пристрелила позже полиция! Отправить в Румынию? А кому он, собственно говоря, там нужен? Разве что выжмут из него все, что возможно про них с Надей и поминай потом студент свои Карачи! Если же студента задержат или он явится с повинной уже после акта, то вот тогда все вышеупомянутые доводы, свидетельствующие ранее в его, Ганса, пользу, автоматически обратятся в улики против него же, ведь ситуация после покушения станет диаметрально противоположной качественно, не говоря уж о том, что одно лишь упоминание в его устах моего имени, окажется более чем достаточным для возбуждения против меня следствия и довольно жесткого - возникнет вопрос, кто дал этому отморозку бомбу и внушил действия, повлекшие за собой трагические последствия - ведь бомба убьет не только одного посланника. А потому и вопрос, что со всем этим делать, совершенно ясен - пакистанец не должен оставаться в живых после исполнения.
Вайссмюллер тяжко вздыхает и подходит на цыпочках к вмонтированному в стену железному шкафу. Насвистывая, достает оттуда обрез и, продолжая по-прежнему не торопясь насвистывать "Варшавянку" тщательно протирает спиртом оптический прицел.
* * *
"А сейчас - в самый paз,- напутствует Вайсмюллер какого-то тщедушного бродягу со следами побоев на лице,- посмотри туда! Вон он, видишь его? Ты должен сделать это, пойми, у тебя нет иного шанса. Итак, отсюда и до ворот, а дальше правее, правее, правее. Запомнил? Ты обязан его прикончить, и не шути с нами: мы разыщем тебя отовсюду, понял?"
Бродяга, судя до всему, араб или индус, зажав под мышкой сверток, уныло плетется вдоль затемненных трибун, пока не наталкивается на извивающуюся змеей Ансельмо. С трудом избавившись от ее назойливых приставаний, он прибавляет шагу, пока, наконец, не устремляется во всю прыть в сторону южных ворот, бесцеремонно расталкивая всех, кто подворачивается ему по пути. Едва не сбив с ног Доктора, он с немалым трудом и в последний момент чудом уворачивается от столкновения с Раулем, который некоторое время озабоченно смотрит ему вслед. "А, ладно,- окликает его Петтруччио,- ничего особенного, обыкновенный недомерок, пошли отсюда".
И этот самый момент неожиданно раздается взрыв.
90
9. ТЕНИ. ПРЕЗУМПЦИЯ ВИНОВНОСТИ
...помещение незнакомое, чуть вытянутое, косой потолок и окна в форме полуокружностей, расставленные диаметрами на дощатом полу и выходящие, судя по заливающему комнату, напоминающую скорее зал (трудно себе представить, что это все-таки комната - нечто среднее между бальной залой и небольшим складом) ровному матовому свету, тени от которого ложатся на стены бледными размытыми пятнами, в никуда. В помещении сильно пахнет креозотом и еще чем-то особенным, наводящим на мысль о школьном медицинском кабинете - йод, бинты, запасы зубного порошка и т.д. - не спутаешь ни с чем иным. Моментами даже кажется, что вдобавок ко всем запахам сюда помешивается также аромат свежевыструганных сосновых досок и в эти минуты становится вдвойне неуютно, точно лежишь на них со спущенными штанами и в твою задницу вот-вот вопьется шальная щепка. На стене напротив окон какие-то старинные портреты, покрытые толстым слоем пыли, к тому же и свет падает на них под довольно-таки острым углом снизу, образуя нечто наподобие матовых поверхностей, заключенных в массивные бронзовые рамы, отчего
становится совершенно невозможным разобрать на картинах хоть какие-то осмысленные контуры. Рауль тычется в них чуть ли не носом и только после этого, ему приходит в голову мысль подтереть их обернутым в платок пальцем, предварительно смочив его обильно слюной. На картине остается продолговатая черно-белая полоска, а на платке грязное пятно и Рауль вдруг с удивлением обнаруживает, что это вовсе не носовой платок, а изящный дамский бюстгальтер из марлевой материи, одному богу известно, каким способом очутившийся в кармане его куртки. Нервно рассмеявшись, он комкает и бросает его в пластмассовую урну.
* * *
[Непривычное ощущение безвременья поглощает Петтруччио вдруг и целиком. Одновременно – если данное слово уместно в этом случае, ибо о какой одновременности может идти речь в условиях безвременья? - с этим глухая далекая боль (словно из потустороннего мира) тревожит его где-то на задворках мерцающего сознания: далёкая-незнакомая-чужая. И в то же самое время (опять о времени, но что поделать, если и в мире безвременья время и его отсутствие снова оказываются рядом с той лишь разницей, что здесь они не образуют антагонистической пары — в этом мире не может быть антагонизмов согласно умозаключению кого-то из местных светил, академика, как минимум - для такого рода заключений требуется влиятельная шишка) тело его испытывает необыкновенную легкость во всех членах, становясь как бы совершенно прозрачным. Видения непрерывным потоком мельтешат (именно мельтешат, а не струятся) перед глазами - убыстрено и замедленно в одно и то же время – ведь, хотя с одной стороны время как бы остановилось или исчезло, но с другой, и Петтруччио осознает этот факт с болезненной четкостью, события свершаются настолько уплотненно и быстро, что нет никакой возможности, да и охоты, если быть честным, попытаться провести хоть какую-то границу между реальным, имеющим место в действительности и фантасмагоричным. Местами ему кажется, и он склонен считать это единственно реальным из всего, что происходит с ним и вокруг хотя не может не отдавать себе отчета в фантастичности эпизода, что некая неизвестная сила влечет его по направлению к странному сужающемуся проходу между двумя сверкающими на солнце металлическими плитами, проходу, за которым кончается небо (эпизод этот чаще других повторяется в его видениях, причем с каждый разом проход становится все ближе и шире) и начинается непроницаемая взору чернота пустоты. И наоборот, многое из наблюдаемого носит весьма будничный характер, но, несмотря на кажущуюся будничность, нечто, застрявшее ужас как глубоко внутри него, подсказывает ему, что все это многое - чистой воды галлюцинация, хоть и выстроенная логически безупречно. К примеру, он видит себя в купе вагона, несущегося в длинном и сыром тоннеле с потушенными огнями и какая-то жирная морда - если не мундир кондуктора, он готов поклясться, что толстяк перед ним - вылитый фон Коплель, а чопорная дама, капающая всем на нервы своей витиеватой вычурностью, воплощает в своем облике черты сразу нескольких знакомых ему женщин, включая и его собственную мать и старшую сестру...) Железнодорожник и многоликая дама то и дело переругиваются между собой, но смысл их спора остается для Петтруччио темен, хоть в их перебранке нет ни одного неизвестного ему слова и это при том, что переругиваются они на своем и вовсе уж тарабарском наречии. Единственное, что ему удается уловить из разговора это то, что обе стороны спорящих упорно путают его с братом, обращаясь к нему по имени Валентин. Далее Петтруччио выходит в тамбур и видение сразу же исчезает, уступая место уже знакомой далекой боли, успевшей локализоваться за это время в области затылка. Снова появляется голова Коппеля, увенчанная фуражкой со скрещенными шпалами на кокарде и произносит с упреком:"Эта скамья - для женщины с ребенком"
"Что Вы то здесь делаете, барон? -искренне удивляется Петтруччио.
"Как? - возмущается Коппель,- приказ? Какой еще, ко всем чертям, приказ?3десь проходят только мои приказы! - и шарахается в сторону. Петтручиио видит, как двое слуг, поддерживая кого-то за руки, вежливо подталкивают задержанного к свободным местам на восточной трибуне. Человек оборачивается и Петтруччио узнает искаженное ненавистью лицо Тибальта, но он не слышит произносимых при этом слов. Потом его обостренный слух улавливает вдруг единственное слово-"бордель", произнесенное как будто голосом барона и черное пространство
надвигается на него спереди и сверху, заслоняя собой все непрошенные видения. Остается лишь тупая всепоглощающая боль в затылке, ощущение волочащей его по земле силы и... ]
* * *
"Любуетесь? - фигура, завернутая в серый плащ с капюшоном, отделяется от стены,- здесь целая история, да". Он водит рукой, словно гид-экскурсовод или смотритель обвеетшалого музея древностей с трудновыговариваемым названием где-то в глухой заброшенной местности одной из северных провинций. "Что ж,- сквозь прорези в капюшоне пристально вглядываются, не мигая прямо ему в лицо два зеленых глаза,- Вы ведь Монтег, я полагаю? Будем знакомы,- я Страж Комнаты".
У незнакомца тихий вкрадчивый голос, причем сам по себе голос вроде как бы и знаком ему, если не принимать во внимание несколько чудную интонацию, словно таинственный собеседник его заодно и иностранец - если бы не эта странность, то его вполне можно было принять и за брата Лоренцо. "Я - не Лоренцо,- с ноткой доброжелательности произносит страж, словно подгадывая мысли Рауля,- будем считать, что мы с ним родственники для Вашего же удобства. Хотя, должен признаться, доля истины в том есть и немалая. К сожалению, я не в состоянии раскрыть перед Вами или вообще кем-либо своего текущего имени, да и вообще какого-либо до тех пор, пока не завершится Карнавал, таковы здесь правила. Но не будем тратить времени по пустякам, говорите прямо, что понадобилось Вам в этой комнате?"
"Не знаю,- виновато оправдывается Рауль,- дело в том, что я совершенно выбит из колеи и - не в состоянии припомнить, что происходило со мной совсем недавно, и каким образом я вообще здесь очутился. Видимо, случайно и, если кому-то мешаю, не мешкая, покину помещение, подскажите лишь, где здесь находится выход". "Это не есть просто,- зеленые глаза клешней рака впиваются в Рауля,- раз Вы здесь очутились, то на то должна быть причина и весьма веская - ни с того ни с сего сюда не заглядывают, да это и невозможно, таковы уж свойства у этой комнаты. 0дно из ее свойств,- поправился он и моргнул глазом,- но хуже всего - и это второе из ее свойств - это то, что здесь попросту нет дверей в обычном понимании этого слова. Лезть сюда через окно тоже лишено смысла - не будем терять времени на выяснение, почему именно. Комната эта сама впускает и выпускает посетителя, когда сочтет нужным".
И в самом деле. Рауль оглядывается по сторонам, но нигде и намека на дверь. Возможно, подземный лаз, хотя, похоже, и это маловероятно. Но ведь откуда-то появился и сам незнакомец? Рауль ощущает огненный жар его улыбки, хотя лицо незнакомца по-прежнему надежно сокрыто глухо пристегнутым на ку-клукс-клановский манер капюшоном. Насколько можно доверять его странным словам? "Я - другое дело,- непостижимым образом Незнакомец снова укладывается в унисон с мыслями Рауля, уж не размышляет ли он и в самом деле вслух? - Вас, видимо, несколько смущает то, что мои слова совпадают с Вашими мыслями? - продолжает незнакомец,- знали бы Вы, до чего это просто! Вы ведь не единственный, кто побывал здесь, в этой комнате, хотя в некотором смысле Вы и в самом деле единственный - только Вам эта комната кажется именно такой, какой Вы сейчас видите. Но не задирайте носа - точно так же обстоит дело и с любым другим посетителем, только каждый видит по-своему. Есть чудаки, которым чудится, будто они на допросе в камере пыток, эти уж орут истошным матом, будто их режут. Люди, мой друг (а Вы ведь друг мне, или я ошибаюсь?), представьте себе, довольно скучное и посредственное изделие, чего бы они там о себе не думали. Как, впрочем, и Ваш покорный слуга, ведь и у меня тоже, как у всех вас, была в свое время мать. Да, да. Каждый человек только тем и тешит себя постоянно, что мнит себя всю свою жизнь индивидуальностью, но на самом же деле очень мало таких, кто ею действительно владеет. Мысли, которые я угадываю - а ведь именно это Вас смущает более остального - на самом деле вовсе не Ваши, это мысли людей, думающих приблизительно одинаково в типовой ситуации, поверьте моему опыту. Случаи, когда я ошибался, можно перечитать на пальцах одной руки. И каждый такой был для меня по-своему неповторимым событием. Самое же смешное заключается в том, что на самом то деле не существует типовых ситуаций - их выдумывают сами люди, может, так вам легче живется? Впрочем, я, кажется, заболтался. Стражу не положено рассуждать, но скука, мой друг, такая скука наступает с годами! И потому наши начальники - а они у нас добрые - смотрят сквозь пальцы на мелкие нарушения, вызванные вполне понятной по-человечески слабостью. Кому они не только не присущи! Ведь и Стражи в своем роде, можно сказать, живые люди, такие же, как и вы, только у них несколько особая роль. Ну, к примеру, как у меня на Карнавале. Только благодаря ей, этой роли, у меня и имеется индивидуальный выход из комнаты, но Вам не следует думать в этом направлении".
"Вы странно как-то размышляете. По Вашему получается, Карнавал длится вечность, или вроде того, но ведь это не так,- недоумевает Рауль,- действительность не очень то и вяжется с Вашими словами, хоть и говорите Вы так убедительно. Вы вот сказали, к примеру, что изучили множество посетителей, отчего, согласитесь, складывается впечатление, что их прием и составляет основное, если не все, содержание Вашей жизни, в то время как..."
"В то время, хотите Вы сказать, как карнавал длится не более двух-трех часов и примерно столько же времени будет продолжаться, после чего все закончится до следующего года, разве не так? Видите ли, мой друг, Вы по-прежнему не в состоянии вырваться из ментального облака общечеловеческого Разума, иными словами, Ваши мысли по-прежнему такие же, что и у большинства живущих на Земле людей. Смею заверить Вас, что в этой комнате дела обстоят несколько иначе, мы ведь затронули уже некоторые из ее особых свойств, уникальных в своем роде: комната, отпускающая посетителей, когда ей это заблагорассудится, прямо как живая. Согласитесь, уже одно это само по себе уже абсурд, да еще и какой! Но Вы же согласились с этим с ходу. Так что Вам мешает сделать следующий шаг? Такое может произойти разве что на Карнавале, зачем же упускать такую возможность уйти от шаблонов, задаваемых вам Разумом?"
* * *
"Не следовало так доверяться Тибальту,- сокрушенно качает головой Доктор. Петтруччио находится сейчас в незнакомом ему помещении с отодвинутым к правому углу столом и остатками веселого ужина в положении сидя вполоборота к доктору. В глубине помещения за потрепанной ширмой слышатся оживленные женские голоса, судя по акценту, среди них есть и иностранки. "Это румынка,- смеясь, вводит его в курс Доктор,- бедняга Тибальт принял все за чистую монету и сейчас примерно наказан до самого конца Карнавала. Вайссмюллер! - рослый загорелый охранник незамедлительно возникает из-за портьеры,- Вайссмюллер, напомни-ка, как зовут нашу румынку, Нелли? Нет, нет, ту, которая брюнетка я имею в виду. Ах, Надя? Благодарю, Вайссмюллер, вечно путаю все имена с буквы "Н". А теперь Вайссмюллер, будь добр, скройся с глаз, покарауль немного на выходе,- Вайссмюллер беспрекословно подчиняется и Петтруччио чувствует громадное облегчение - что-то в этой огромной фигуре охранника давит на него всем своим зависшим в затаенной угрозе видом, вызывая в нем прямо-таки лагерный страх и омерзение одновременно, до причин, которых ему никак не удается докопаться. "Значит, Надя,- обращается к нему Доктор,- чтож, прекрасное женское имя. Ну что, приятель и вы, подружки,- дамы робко хихикая, жмутся жеманно к прохладной стене: покончив с переодеванием, они уже вышли из-за ширм и теперь, переминаются с ноги на ногу в томительном ожидании,- будем веселиться и пить,- в глазах Тиберио вспыхивает кошачий огонек,- Вайсмюллер, будьте добры, включите нам музыку”. Эльзасец, появившись вновь из-за портьеры, колдует в углу, нагнувшись над странным черным ящиком с выведенными на лицевую панель приборами, и через минуту помещение заполняет чарующий звенящий в ушах голос певицы. "Эпифания Гете,- закрыв глаза, негромко произносит Доктор,- выдающийся голос! Чистое женское сопрано - вот то единственное, что доносит до нас, горемычных обитателей долин и низин, высокое и возвышенное, но уже с небольшим душком эротическое начало с Олимпа. Все прочее меркнет в сравнении с его величием и, тем паче, авангард-шоу Тибальта - жалкая порнография, страдающая повседневной банальностью по сравнению с этим освежающим душу божественным чувством. Ну, ладно, прошу всех к столу",- жест Доктора недвусмысленно категоричен. Кто то, возможно, Вайссмюллер успел незаметно навести на столе порядок, и сейчас он ломится под тяжестью
закусок и вин. Сквозь "эротическое сопрано" до Петтруччио вдруг доносится далекий равномерный гул, воспринимаемый им как отголоски шума трибун, проникающие сквозь щели на полу и на стенах. Похоже, что в рядовые дни помещение служит дамской раздевалкой футбольного клуба местной тюрьмы, выступающего в первой лиге: обшарпанные стены, плакат с ликующими на зеленом газоне женщинами в полосатых футболках и - в отдалении мрачное здание с решетками, лавки вдоль стен и крюки вешалок прямо над ними. Слева - еще одна низенькая, открытая на четверть дверь, очевидно, вход в душевую: оттуда, клубясь и стелясь по полу, медленно выползает сухой и бесшумный пар.
Массивный эльзасец, почесывая в затылке, торчит в дверях - огромный застывший монумент из мяса, костей и сухожилий. Рыжая девица в хламиде, отдаленно напоминающая древнегреческую гетеру, усаживается подле Петтруччио и ее горячее бедро тесно прижимается к нему сбоку: чуть подрагивающее, полное вожделения (по глазам не скажешь - холодные, недоступные, карие с застывшей в глубине зрачка крохотной льдинкой падающего под углом света). Доктор крякает и бодро разливает по фужерам шампанское, приглашая монумент в дверях присоединиться к столу.
* * *
"А знаете, что самое удивительное,- Рауль в раздумии сводит уголки губ книзу,- удивительна не столько сама комната, как то, что все сказанное здесь сейчас Вами вовсе не поражает меня, более того, кажется самой что ни на есть обыденной вещью. Хотя, если посмотреть со стороны, то, конечно же, все это совершеннейший абсурд, как Вы сами изволили заметить..."
"Не перебивайте,- холодно обрывает его лже-Лоренцо,- я теряю нить, когда меня перебивают. О чем, то бишь, хотел я Вас предупредить?.. ах, да. Впрочем, после Вашего замечания по поводу удивительности - хорошо это у Вас получилось, должен признать... Но, прошу меня извинить, у каждой организации - а Карнавал - это ко всему прочему еще и организация (по крайней мере, что мешает посмотреть на это дело и в таком, несколько необычном ракурсе) ... значит, у каждой организации имеются свои предписания и правила, и, согласно этим предписаниям, на все имеется своя инструкция, мой друг! И я просто обязан предупредить Вас на случай, дабы меж нами не оставалось ничего недоговоренного. Итак, все дело вот в чем: Карнавал. Вы верно подметили, позволю себе еще раз отметить сию похвальную Вашу способность - верно подмечать, это совсем уже недурно. Карнавал для Вас, я имею в виду всех тех, кто по ту сторону от нас, Стражей, конечен, то есть иными словами имеет четко фиксированное начало и более или менее определенный конец и посему обладает ограниченной протяженностью во времени. Конец, разумеется (так должны думать вы) есть фиксированная точка на временной шкале, пусть и недостаточно четко, но, тем не менее, в той или иной мере определенная - не может он, к примеру, закончится через неделю или, скажем к завтрашнему вечеру. В нашем случае так или иначе, но сегодняшней ночью он завершится. Но, подчеркиваю, так обстоит дело с карнавалом для Вас. Для меня же, равно и для этой комнаты, карнавал - некоторая фиксированная вечность, среда обитания, в которой я, страж, пребываю неизменный в своей сущности, хоть и под различными обличьями и масками, что, заметьте, отлично вяжется с самой идеей Карнавала, некоего, с Вашего позволенья, Платоновского карнавала, что ли. Впрочем, что я так долго толкую, ведь все это Вы знаете сами. Итак, я пытаюсь сейчас убедить Вас вот в чем: если уж Вы попали в эту комнату, то, следовательно, у Вас имелась некая цель и все, что мы с Вами можем сообща сделать - это обнаружить ее во что бы то ни стало, поскольку Вы, как я понимаю, о ней, Вашей цели, похоже, что забыли, а, может, и вовсе никогда не догадывались о ней. Напрягите же Вашу память. Не волнуйтесь, воспоминание само придет к Вам. В противном случае вы задержитесь здесь навсегда или сами станете Стражем”.
Словоохотливость этого карнавального Mонaxa, забавлявшая поначалу Рауля - великолепный, что и говорить, пассаж, вечный Карнавал, включающий в себя множество всех конечных карнавалов (интересно, верно ли он уловил смысл?), комната без дверей (удачная, как ни крути, маскировка, следует воздать должное сценаристу или что у них там, одним словом - начальству), да и сама экзотичная фигура актера, изображающего Стража и все это по самому высшему разряду, вполне можно и растеряться - постепенно начинает приедаться. И в самом деле, что это за развлечение, когда испытываешь при этом слабые позывы скуки в области чуть пониже живота? Ho, тем не менее, по замыслу (чьему?) от него, Рауля, потребуется, видимо, вполне определенное действие, какое именно - ответ на этот вопрос придется искать на ощупь. Важно ведь - что? Да просто не позволить выставить себя в смешном свете - подобного рода аттракционы или розыгрыши (а в том, что все происходящее сейчас с ним - розыгрыш, он не сомневался ни на момент с самого начала действа) снимаются, как правило, скрытой камерой, он сам неоднократно присутствовал на демонстрациях подобного рода микрофильмов. Один раз ему даже стало дурно - возможно от качества пленки, а, может, и от того, что слишком уж все выглядело натуральным и неестественным. На всякий случай не мешает изобразить из себя думающего субъекта,- решает Рауль,- разумеется, в дозировано комичном свете, чтобы для воображаемого наблюдателя (если таковой вдруг материализуется) стало бы сразу все понятно и ясно, что все происходящее с объектом воспринимается последним с иронией, тогда это не будет скучным - вот где ключ! Рауль прикладывает ко лбу указательный палец и, что есть силы, морщит лоб. В голове, тем не менее, все та же пустота, и Рауль не может сдержать свой смех.
"Не получается? - не смущаясь, замечает лже-Лоренцо,- неважно, не огорчайтесь. Постарайтесь только не иронизировать если получится - это будет мешать Вам сосредоточиться. Припомните, не брали ли Вы здесь в руки какой-либо предмет?"
Странно, но только сейчас Раулю бросается в глаза огромный стоящий посередине стол, заваленный пакетами со всяческой снедью, фигурками, книгами, бесчисленными свертками и даже ... одним словом, чего только на нем нет, и все это богатство свалено в одну громадную кучу в совершенном беспорядке. Удивительно, как он мог не заметить стола раньше? А, может, тут и вовсе не было никакого стола? Рауль осторожно ощупывает край стола - на галлюцинацию вроде не похоже. Все это вывалившееся невесть откуда богатство также осыпано густым слоем пыли, по всему чувствуется, что к нему тут давно не прикасались. Лже-Лоренцо тем временем терпеливо выжидает. "Ну, конечно же! - вспоминает обрадовано Рауль - он же подходил к картине и даже снял с нее ровную полоску пыли. "Вот видите,- укоризненно произносит Страж,- все-то Вы прекрасно умеете вспомнить. Давайте-ка подойдем поближе. Взглянем, чего Вы тут наворотили".
* * *
"Эротика женского сопрано!.. да где Вы подцепили эту бесподобную чушь,- со смехом возражает Петтруччио, явно апеллируя к дамам,- высокое искусство и эротика, возможен ли столь кощунственный симбиоз? Чепуха! Представьте себе маятник,- Надя, сидящая напротив, густо краснеет,- который отвели в сторону и затем отпустили - пример, достойный школьного учебника физики. Вообразите теперь, что маятник это искусство,
указующий перст культуры, так сказать, а, заодно и всей цивилизации. То, что наш любезный Доктор называет здесь эротикой - это энергия, которую мы сообщили маятнику, выведя его из состояния равновесия или, иными словами, гармонии. Представили? Так вот, маятнику отныне не суждено обрести устойчивого равновесия, иначе - состояния полнейшей гармонии, поскольку вся система в целом заряжена эротикой, которая неумолимо будет выталкивать маятник - искусство из состояния гармонии всякий раз, как первое его достигнет. Иными словами, я хочу сказать следующее: триада искусство-гармония-эротика неустойчива,- Петтруччио обводит собравшихся победным взглядом, Доктор прыскает в кулак.
"Философ,- фыркает Надя,- надо же... Что до нас, рядовых греха, то мы предпочитаем называть вещи своими именами, так оно понятнее, чем на примере. А от ваших трескучих слов: эротика, маятник - тьфу ты, впечатление, будто тебя пользует с полдесятка слюнявых гуманитариев разом. Знаете, как это называется?"
"Не обращайте внимания на слова,- давится коротким смешком доктор,- ведь вся разница между вами лишь в шкале, которой каждый из вас пользуется, измеряя длину одного и того же предмета,- девицы фыркают теперь уже вместе при слове "предмет",- а ведь только реальная длина предмета,- девицы фыркают снова,- и имеет существование в действительности, независимо от того измеряют ее в дюймах или метрах. Нет уж, позвольте разъясниться с Вами до конца, умный вы человек! Что произойдет с Вашей триадой, если удалить из нее эрос, вот ведь вопрос, а? А вот что: мертвая застывшая гармония трупа, чуждая жизни. Искусство безнадежно зависает и коснеет в неподвижной гармонии. Лично меня увольте от такого. Лишь движение маятника, умный Вы человек, вдыхает, в систему жизнь, порождая заодно и развертку событий во времени, то бишь историю. Неважно, что все это, так или иначе, увязывается с Насилием (вынос маятника
на крайнюю позицию это же насилие в чистом его виде, не так ли?) - насилие и есть самопроявление принципа самой жизни или, по крайней мере, наиболее часто обнаруживаемая его форма. Но обратите внимание на скучающие рожицы наших прекраснотелых дам. Они прямо-таки вянут на наших глазах от всех этих напыщенных смыслами слов и еще где то, как я себе это понимаю, и оттого, что мы, мужчины до сих пор не проявили и толики насилия в их отношении - назовите это актом любви или каким иным дурацким словом - сущности это не меняет. Да порасспрошайте их сами, чего они жаждут сильнее - слюнявой нежности или здорового добротного насилия?"
"Вы говорите вот, здорового насилия,- перебивает доктора Петтруччио,- но в словах Ваших я отчетливо слышу то, что в уголовной и медицинской (Sic! родной вашей сфере!) терминологии звучит куда как более определенно - изнасилование. И не пытайтесь меня убедить в наличии в какой бы то ни было форме различимой грани между Вашим "здоровым насилием" и аморальным преступлением, заслуженно презираемом всем цивилизованным человечеством. Помните, маятник движется вниз, причем неумолимо, ибо все насквозь поражено эротизмом".
"Грань,- сплевывает на пол доктор,- грань- это та решетка, за которую сажает всех нас общество и, как и всякий продукт общественного мнения, эта самая грань носит весьма спорный относительный характер, почитайте хотя бы Эйнштейна – характер, не имеющий ничего общего с тем, что реально происходит в отношениях между мужчиной и женщиной - притяжением и взаимной ненавистью полов. Здесь, пусть хотя бы и только в мыслях, никак не обойтись без того, что Вы, краснея, как девица на выданье,- дамы хихикают,- обзываете изнасилованием: на войне как на войне. Неужели Вам, мой юный друг, кажется, что дамам это неприятно или противно? Да ничего подобного! Желание быть изнасилованной без труда читается в глубине глаз всякой женщины, только не каждая в состоянии физически его вынести. Такова уж ее глубинная природа, а, природа - это вовсе не храм или полигон, как считает один русский писатель, не напомните, кто именно? Ну не помните - не суть столь важно. Природа - это кровь и война, победа и смерть, слава и позор, если угодно - вот что такое природа без покров. Ужасно? Не спорю с Вами, но это тот самый единственный мир, в который мы призваны жить и другого не предвидится. Вас не должны смущать фразы типа "застывший ужас на лице изнасилованного трупа", как любят преподносить "новости" дураки - репортеры в уголовных хрониках. То, что они называют "застывшим ужасом", не что иное, как маска смерти, призванная скрыть от общества цивилизованного, как Вы выразились (того самого, кстати, чей единственный на славу отработанный продукт самовыражения - проволока и решетка), следы постыдного сладострастия, экстатического, заметим, сладострастия,- Надя взвизгивает и отбивается руками от Тиберио,- в котором слиты воедино все четыре компонента природного естества, присущих всему живущему, за исключением разве что блаженных идиотов, евнухов и импотентов и кастрированных вокалистов (иными словами, что в принципе одно и то же - ущербных детей природы)".
"Однако существуют же на свете и иные духовные ценности,- вяло протестует Петтруччио. Почему-то у него начали слипаться глаза, возможно, из-за воздействие едкого мыльного пара, медленно струящегося из душевой примкнуто к холодному выложенному мозаикой полу,- отличающие человека божественного от человека животного: женщина - хранительница очага, женщина - мать, дарящая начало всему живому..."
"Дружище,- слабое и без того освещение блекнет от влажных испарений, поднимающихся с пола, лицо доктора принимает непонятно брезгливый охристый оттенок,- Мы с Вами, коллега, не на уроке Закона Божьего. Мы даже не на улице. Неизвестно еще, что более оскорбительно для женщины - мои умозаключения или то, что Вы сейчас и здесь наплели. Женщина, друг мой, может быть понята до конца лишь другой женщиной в области сознания или фаллосом в физиологическом плане. Нам же, рядовым представителям мужской ветви клана Homo sapiens остается лишь полагаться на опыт наших наблюдений. Что же до моего тезиса о родственности эротизма и музыки, скажи, дорогая,- доктор нежно смотрит в упор на Нелли,- сколько раз мы с тобой наслаждались любовью под величественные звуки хорала, или на худой конец, утонченных песен Гюстава - "Ах, дас киндер эйнен..." Разве плохо нам было? Мы ведь не ханжи, и не бесчувственные к свету твари. А с другой стороны - кому станут нужны все эти хоралы, если под них станет невозможным заниматься, любовью? Но полно заниматься ерундой - дамы наши скучают. Невежливо с нашей стороны, мой мальчик, устраивать отвлеченные споры в подобней ситуации. Ни к Вашей чести, ни к моей..."
* * *
"Любопытная картинка, не правда ли,- задумчиво изрекает Страж, разглядывая с интересом очищенную от пыли полоску,- обратите внимание на вензель в левом нижнем углу. Эти характерные завитушки, пляшущие точно буковки арабов - такие же были у Мастера. Да, да, знаменитый был в свое время человек. А какой фотограф! Свет тени, настоящая музыка, таких теперь не сыщешь. В свое время работал у самого Чиано. Так вот, ему удавались удивительные вещи. Говорят, будто однажды он сумел каким-то образом запечатлеть на кадре призрака. Высокий, одним словом, профессионал, лепил сюжеты буквально из воздуха. К несчастью, виртуозное мастерство его и сгубило. Впрочем, смотря как на все это посмотреть..."
"Он что, умер? - тихо спрашивает Рауль.
"Умер? В каком же мрачном свете Вы видите жизнь! - возражает оживший вдруг Страж,- почему умер? Он всего лишь повредился умом и только. Мастером овладела безумная идея, напоминающая чем-то легенду о Пигмалионе. Нет, нет, он вовсе не оживлял субъектов на своих фотографиях - это ведь Вам не каменная скульптура. Субъект тут сам живая природа, зачем же оживлять его повторно? Да и кто в наш век кроме тибетских монахов верит в подобные сказки? А жаль! Нет, он был дитя своего времени и если хотел чего-то недостижимого, то в пределах современности, безо всякой там мистической чепухи или обмана. К тому же, для работы ему попросту необходим был клиент, иначе он ни за что не собрался бы приступить к делу. К несчастью, идея, овладевшая им, как и водится в подобных случаях, оказалась не без изъяна, и поначалу он и сам отдавал себе в том отчет. У истоков всей этой истории лежит невинная на первый взгляд шутка, неосторожно слетевшая с уст одного из собутыльников во время очередного застолья в ателье Мастера. Мастер сам с большой охотой пересказывал ее уже позже любому и не иначе как с неизменным озорным лукавством в глазах, так, по крайней мере, всем нам тогда казалось. Так вот, шутник тот - история, к сожалению, не сохранила в памяти его имени, а может, фотограф и сам все это выдумал, кто его знает! - попросил нашу знаменитость, как вы полагаете, о чем? Сфотографировать его сновидение, ну не целиком, разумеется, а хотя бы один-единственный кадр, и, как говорили потом, не сходя с места, тут же пообещал за него тройной гонорар. Год, как вся Верона, да и сам фотограф от всей души потешались при каждом удобном случае - а пили тогда наши согорожане - будь здоров! - над остроумной шуткой, но закончилось это дело самым неожиданным образом. Нет, Вы только представьте себе, каково все это было сопереживать нам, добропорядочным веронцам! Одним словом, фотограф наш вдруг ринулся разыскивать того самого шутника, утверждая с полной серьезностью, что тот задолжал ему тройной гонорар. Мол, поскольку заказ выполнен, то пусть держит слово и оплатит работу, а если это была шутка с его стороны, то такими вещами не шутят и т. д. и т. п. Как там звали его клиента, он, разумеется, не помнил, да и не знал, скорее всего - все тогда называли друг друга по кличкам, время было такое. Кличку он, конечно, знал - Зюзи, но разве отыщешь по одной только кличке пропавшего человека в миллионном городе, тем более, если тот задолжал к тому же тройной гонорар! В адресном бюро поначалу засмеялись, но, когда стало ясно, что фотограф настроен серьезно, посоветовали ему бросить безнадежную затею. Так бы оно и сошло скорей всего - с чудачествами знаменитостей (а фотограф, конечно же, был местной знаменитостью, это бесспорно и сейчас) - наши горожане давно свыклись и на многое смотрели сквозь пальцы. Но одно дело простые горожане, а совсем иное - чиновники. И когда наш Мастер, набравшись храбрости, заявился в Мэрию (тогда еще существовали подобного рода органы городского самоуправления, унаследованные еще со времен глухого средневековья) с заявлением к властям, чтобы те приняли должные меры, а иначе он сам разыщет обманщика и тогда уж непременно прольется кровь, чиновники быстро смекнули, что дело хлестануло за край. Кой-кому начала мерещится всякая чепуха наподобие сжигания на площадях ведьм и застенков инквизиции. И власти нехотя, но приняли меры. Поначалу его пытались урезонить по-доброму - мол, не мешай всем жить и к тебе отнесутся по-доброму. Потом, скрепя сердце, предложили ему продать им за ту же самую цену или даже вдвое цены за счет городской казны. Но Мастер уперся, как осел - он де принципиально против, каждый обязан оплачивать свои долги сам и если городские власти намериваются сокрыть своими действиями непорядочность его клиента, то это их частное дело. Просто пусть знают, что тем самым они закладывают бомбу замедленного действия не только под моральный климат, но и систему кредитования всего города. Понимают ли они, чиновники мэрии то бишь, с каким огнем они собираются играть? И т.д. все в том же духе. В итоге городским властям не осталось ничего иного, как обратиться к испытанному средству и апеллировать к психиатрам, а уж Тиберио в два счета упрятал, с молчаливого согласия властей, разумеется, Мастера от людских ушей подальше, в какую-то тихую клинику за чертой города, правда в комфортабельные условия, которые тому в жизни и не снились – по-своему Доктор всегда испытывал необъяснимый со стороны пиетет по отношению к культурным работникам - но все равно с зарешеченными окнами. А мастерскую переоформили на какого-то бедного родственника нашего фотографа, полагая, что со временем - как только улягутся пересуды - тот при их, естественно, поддержке откроет Музей Мастера. Родственник не стал ждать у моря погоды, что говорится, а спустя некоторое время попросту сдал помещение в аренду одному из родственников барона, и теперь там то ли порнотеатр, то ли вернисаж. Кстати, как-то мне самому довелось увидеть ту самую злополучную фотографию на столе у одного из чиновников – какие-то черные тени, размытые в показавшемся мне зловещим тумане, из-под которого явно выпирал угол стола, накрытого грязной замусоленной скатертью. Фотография была черно-белой. Я же работал в свое время помощником у Мастера и меня вызвали к этому чиновнику для дачи, не помню уже каких именно показаний в качестве свидетеля».
* * *
"И все же Ваш тезис ошибочен в корне, и меня Вы не убедили,- продолжает настырно канючить Петтруччио,- эротизм голоса штука, возможно, и эфемерная, как Вы пытаетесь нас убедить, но скажите на милость - о чем повествует в таком разе этот самый голос? Ведь любые слова здесь изначально излишни, они неизбежно теряют смысл, который им предписан изначально. В опере, например, мы восхищаемся чувственностью, которую пробуждает в нас мелодичность, чистота, тембр и гармония голоса, но укажите мне дурака, который пришел бы в восторг от содержания, вложенного в либретто! И чем великолепней опера - возьмем хотя бы Травиату или Аиду - тем банальнее и площе в ней сам текст. О чем-то ведь..."
"Дамы скучают,- раздраженно напоминает Доктор. И в самом деле – Нелли (рыжая ирландка в хламиде) задумчиво ковыряет пальцем в ноздре, уставившись в потолок, а Надя (брюнетка из Румынии) мирно посапывает с присвистом, точно закипающий чайник, обняв доктора за шею обеими руками. "А? - оживляется она с последними словами доктора,- что, уже время?"
“Разговор как разговор,- размышляет про себя приструненный Петтруччио,- полупьяный, но с задним планом, когда все сказанное с одной стороны вроде как на виду, а скрыто, приглушенное неопределенностью. В частности, у Доктора - с виду и не скажешь - тщательно выбритая блестящая лысина, разве что чуть розовей обычного; типичная личина обывателя, а, поди, разберись, что у него на уме - наслаждаться любовью под хоралы Баха: такое где еще вычитаешь, а вычитаешь так и не запомнишь, пожалуй... “ "Нет, нет,- смеясь, отбивается брюнетка,- я - Надежда, а Нелли - вот она". "Это правда? - тяжелый взгляд Доктора ложиться тенью на лицо соседки Петтруччио,- значит Вы..."
"Я Нелли Мак-Маб! — с вызывающей гордостью произносит рыжая,- а Вам не спится, что ли?" "Нелли Мак-Маб,- размышляет спокойно вслух доктор, водя рассеянно ножом по тарелке,- ирландка 28 лет, это хорошо, очень хорошо... Мак-Маб, Нелли, компаньонка некой сеньориты Л., ныне матроны Монтег, не так ли? Если мне не изменяет память, Нелли бесследно исчезла с улиц и площадей Вероны лет так пятнадцать тому назад, прямо перед свадьбой девицы Л... Куда Вы задевались тогда, мадам? Милан, Лондон? Пожалуй, что нет. Стойте, кажется в это же самое время некто сеньор Монтег отправился в Лозанну с какой-то девицей, лицо которой было прикрыто шарфом до неузнаваемости, и через несколько дней вернулся, уже один, после чего примерно с полгода спустя через посредничество Котито, этой старой сводни, девица Анджелла ммм... Мадам, Вы случайно не подкрашиваете волосы хной?"
Хламида нервно шевелится под горячей рукой Петтруччио. "Послушайте, Тиберио,- решительно вмешивается он в разговор,- не кажется ли Вам, что Вы себе позволяете, а? А Вы? Вам смешно? - конец фразы адресован брюнетке, та моментально трезвеет. "Xa-xa,- раскатисто громыхает доктор,- наша маленькая Мак-Маб, сеньор - можете предположить себе подобное? - посвящена в небольшую семейную тайну, последствия которой, будучи она оглашена, могут оказаться для всех нас, да и не только нас, весьма и весьма значительны. Видите ли, сам я посвящен и во вторую часть тайны, благодаря моему служебному положению. Мне, мой дорогой, известно, к примеру,- он затягивается сигаретой и выпускает сосредоточенно несколько колец одно за другим,- что некто Рауль, известная нам всем фигура, та самая, с кем Вы безуспешно, как мне кажется, пытаетесь в последнее время сойтись накоротке... уж не по наущению ли Вашего родственника, Комиссара Вероны? Впрочем, я не охотник до чужих тайн, если что и знаю, то исключительно по служебной надобности: сходитесь, интригуйте - Ваше дело. Так вот, господин Рауль, да будет Вам известно - для многих это давно уже секрет Полишинеля - вовсе не родной сын упомянутого выше сеньора, того что ездил с девицей в Лозанну - об этом, кстати, известно и самому сеньору, которому вообще до фонаря вся эта возня вокруг семейных истин, ему был лишь повод лишний раз покуролесить - доктор откидывает шутовской поклон в адрес рыжеволосой,- но вот первая часть тайны - кто же является настоящим отцом этого оболтуса - известна также и сеньорите Мак Маб, впрочем, я догадываюсь, кто бы это мог им быть. Сеньор же пребывает в отношении этой части в полной неизвестности, равно как, я полагаю, и сеньор отец ребенка. Скажите, сеньорита..."
* * *
Некоторое время собеседники молча и сосредоточенно разглядывают фотографию. Рауль предложил было полностью очистить ее от пыли полностью, но, к его удивлению, Страж наотрез воспротивился логичному, казалось бы, предложению. "Это было бы против принятых у нас правил,- пояснил он несколько раздраженно, как показалось Раулю,- кроме того, все здесь ясно и так и, если ясность эта и не понятна на настоящий момент клиенту, то в том никакой беды нет, она раскроется ему позже в строго подходящее время. Правда, во всем, что касается времени, необходимо быть особо осторожными, взять хотя бы знакомый уже пример о вечным и в то же время ограниченным по времени карнавалом. Или, скажем, принцип относительности. Одним словом, проблемы с интерпретацией времени существуют, и они не столь уж несущественны, как это может на первой взгляд казаться - вспомним известную притчу о бабочках и Чжуан Цзы. Как соотносятся между собой время Чжуан Цзы и время бабочки? Непростой вопрос. Самые свежие исследования по нему дают парадоксальные на первый взгляд результаты: время каждого Персонажа умещается в неизмеримо малое мгновение другого. Известно ли, например, Раулю, что (так считает и наука,
славящаяся своими средствами исследования и методами сверхточных измерений) самые длинные сны человека длятся считанные секунды непосредственно в процессе пробуждения. Если не сказать, вообще происходят в одновременье. С точки зрения бодрствующего сознания, разумеется". Рауль поспешил заметить тут Стражу, что, по правде говоря, все эти умозаключения с превеликим трудом поддаются его пониманию, возможно, по причине их некоторой сумбурности, а, может, и усталости и зевнул, как бы в подтверждение сказанного. “Не спорю,- незамедлительно согласился Страж,- в конце концов, они здесь вовсе не для того, чтобы забивать свои головы всякими околофилософскими премудростями - для этого существуют университет, Институт Востокознания, ну и прочие там по идеологическому ведомству. И, вообще, всю эту словесную чехарду он затеял сугубо по причине скуки, вполне понятной для человека, да еще в его положении,- Рауль невольно отметил про себя, что страж снова не упустил случая лишний раз подчеркнуть, что и он, Страж, принадлежит человеческому роду,- представить только себе - вечный Карнавал! Но он, Страж, понимает также, что все на свете имеет свои разумные пределы, в том числе и самая увлекательная беседа с клиентом. И теперь настала пора всецело предаться созерцанию проступившего сквозь слой пыли изображения, тем более что тема их беседы практически исчерпана и, вообще, у него такое ощущение, что двери вот-вот распахнутся и для его собеседника, и поэтому им не следует особо мешкать и т.д. и т.д. Рауль нашел, что Страж - личность весьма любезная, на что тот пробормотал нечто невразумительное, похоже как выразил благодарность, но Рауль уже всецело отдался созерцанию - как выразился бы его неугомонный собеседник.
Фотография, точнее, полоса на ней, очищенная от пыли поражает воображение Рауля. Во-первых, она, полоса, похоже, что медленно, но неукоснительно расширяется, оставаясь в то же самое время в своих прежних размерах. Но поразительнее всего, это изменение самого изображения: оно становится более ярким и лица, которые поначалу казались, ему расплывшимися (словно смотришь на них сквозь очки с сильной плюсовой диоптрией) хоть и уменьшились слегка в размерах, зато стали заметно четче. Например, смазанное пятно, расположенное чуть повыше центра полосы, превратилось в миловидное лицо женщины, в котором Рауль узнает знакомые черты своей матери, леди Монтег, правда, со скидкой на весьма юный возраст. Судя по фотографии (если, конечно, фотограф не особо напирал на ретушь) ей там не дашь больше пятнадцати, и, тем не менее, по всему чувствуется, что перед зрителем вполне зрелая девица, причем, как показалось Раулю, не лишенная кокетливого обаяния, судя по лукавому прищуру миндалевидных глаз. И опыта, сказал бы доктор,- подумалось еще Раулю. Мать держала в объятиях чью-то начинающую лысеть голову, крепко прижав ее к груди (все остальное так и осталось погребенным под слоем пыли, которую Страж категорически не позволял очистить до конца) и когда Рауль вгляделся в нее (голову) повнимательней, то вздрогнул от неожиданности: голова эта смотрела на него теперь из глубины перспективы донельзя живыми глазами, он даже улавливал чуть заметное подергивание ресниц. И голова эта вовсе не была головой его отца, да и наивно было бы, наверное, предполагать такое - что с того, что она его мать? Тем не менее, она казалась ему издали знакомой. "Это барон,- шепнул сзади Страж; увлекшись, Payль и вовсе позабыл о его существовании,- мне уже пора, будь внимателен. Напоследок открою тебе третье важное свойство комнаты. Ты полагаешь себя мужчиной, но тут это не всегда так. Прощай же". Рауль резко оборачивается, но в комнате никого нет и, тем не менее, он готов поклясться, что слышал шепот вполне ясно и отчетливо и даже понял, наконец, кому принадлежал голос. В смущении от последних слов он расстегивает сорочку, и смысл последних слов Стража с ужасом доходит до его сознания: он оказывается женщиной. И, похоже, что всегда так оно и было.
Между, тем, в комнате становится заметно темней и прохладней. Откуда-то сильно дует,- соображает про себя Рауль,- значит, с комнатой что-то происходит. До этого он не наблюдал здесь сквозняка. Присмотревшись повнимательней, он замечает, что одна из портьер, которую он по ошибке, совсем еще недавно еще, принимал за часть закрашенной на три четверти пустой стены, чуть заметно колышется, точно от ветра. Возможно, это и есть выход, на который намекал ему Страж,- промелькнуло у него в мыслях,- и комната, наконец, отпускает его? 0н раздвигает ее, но тут же утыкается носом в такую же закрашенную холодную на ощупь стену. Резко обернувшись, он ошарашено застывает на месте, услышав отчетливо еще один хорошо знакомый ему голос.
* * *
"... сеньорита, как Вам удалось бежать тогда из Швейцарии?"
В наступившей звенящей тишине голос Доктора прозвучал по-особенному грубо. Потом сам собою завертелся вхолостую диск тюнера. Вайссмюллер безмолвной глыбой с застывшим на лице неописуемо мрачным выражением перегораживает на всякий случай единственный узкий проход в коридор. "Понятно,- тихо, но с язвительной интонацией в голосе продолжает доктор, не сводя настырного взгляда воспаленных безжалостных глаз с лица ирландки,- Вы что-то имеете сказать, Вайссмюллер?" "А? - очнувшись, склоняет в почтении голову набок гигант,- great pleasures for You, monsignor! Я биль тот сами метродотль, а девочка звали то ли Гуриел, то ли,- он пальцем в задумчиво скребет затылке под удивленными взглядами собравшихся,- мадамзел Ремисс. Ja! ja! Он бил крупны кажеца грузынка, а morning мой там находить лесница из веровка, прочний, хороши веревка. И била ишо одна господин,- эльзасец пристально смотрит на Доктора, тот прикрывается рукой, словно от яркого света,- он прятался сено и все смотрел, смотрел,- следует этакий волнообразный жест рукой,- но я видел его тайком. И ещо я видеть господин Тибалт..."
Странный шорох перебивает эльзасца на полуслове. "Посмотрите туда,- шепчет, давясь страхом, брюнетка,- оно шевелится!" Дрожащая рука ее указывает на одну из портьер, за которой, если верить планировке, должна размещаться пустующая ниша. Все застывают на месте. Еще через мгновение раздается грохот от разбиваемого глиняного, как кажется, предмета, и из-за полога вываливаются черепки и осколки коричневого цвета. "Похоже, что кувшин или цветочный горшок,- замечает одна из девиц. «Нас подслушивали,- бьется в истерике румынка, вырываясь из объятий доктора. "А, ловушка! - вопит разъяренный доктор. Он резким движением выбрасывает вперед зажатую в кулак руку, из которой, поблескивая, торчит металлический, похожий на чурку предмет. «Пистолет,- догадывается Петтруччио. Почти не целясь, доктор стреляет в Вайссмюллера. Тот, не издав ни звука, валится на ковер, точно подкошенный. В последний момент Петтруччио перехватывает застывший взгляд эльзасца и с ужасом подмечает зловещую, как ему кажется, ухмылку на лице мертвеца. "Дело в том,- спокойным голосом констатирует доктор, перезаряжая пистолет,- что этот подонок и есть главарь той самой террористической шайки, которая расправилась под Тосканским мостом с одним местным банкиром. Уж, не с Вашим ли отцом было дело, а, Петтруччио? Я давно уже слежу за ним, но только сейчас он попался с поличным”. "Нет, нет,- девица в хламиде пятится назад, выставив ладонями вперед руки. "Да,- хладнокровно произносит доктор и после повторного щелчка ирландка сползает на ковер. «И она тоже,- продолжает доктор,- его сообщница. А теперь,- он медленно поворачивается в сторону Петтруччио, тот в панике срывается к дверям, но, спотыкнувшись о бросившуюся ему под ноги брюнетку, валится рядом с бьющимся в предсмертных конвульсиях телом в окровавленной хламиде. "А теперь пора поставить точку над всей этой историей,- доктор хладнокровно колдует над пистолетом,- знаете, мой друг, я ведь не советовал ей выходить рано замуж, тем более за почтальона. Видите, к чему приводит, когда не слушаются моих советов?" "Скорее, доктор, слышите? - одергивая на себе платье, торопит румынка,- вертолеты уже на подлете". Она распахивает настежь окно и Петтруччио слышит немолчный приближающийся рокот моторов. Ветер врывается в помещение и бешено кружит по комнате, бесстыдно задирая хламиду на остывающем дебелом теле Мак-Маб. "Айн момент,- произносит с заметным акцентом Доктор и, обернувшись вполоборота, целится в барахтающегося на полу Петтруччио, который со смешанным с восторгом ужасом (в который раз за короткий промежуток! И сердце точно туземный там-там) обнаруживает вдруг, что, невзирая на предательски трясущееся непослушное тело, сам он не испытывает в настоящий момент ровным счетом никаких чувств. Мозг его начисто лишен каких бы то ни было мыслей или воспоминаний детства тем более: просто пустота в самом прямом ее смысле. На его глазах проступают слезы. "За Тибальта,- тихо, но торжественно чеканит доктор. Петтруччио успевает подметить на его лице подобие остывающей ухмылки мертвого Вайссмюллера. "Убей же его,- теребит Доктора за рукав Надя,- Только ради бога, поскорее" "Поздно,- с сожалением, не глядя на нее, отвечает Доктор и вставляет дуло пистолета себе в рот. Помещение заполняется вмиг вонючими выхлопными газами и peв моторов поглощает все остальное.
* * *
Там, в комнате (теперь уже сам Рауль отделен от нее портьерой), судя по доносящимся громким крикам и непонятной возне, новые посетители, целая группа. Он слышит обрывки какого- то спора, в котором пару раз мелькает и его имя. Некто ломаным голосом - по акценту вроде иностранец - дает показания, что ли. Рауль делает неосторожное движение рукой и странный предмет, напоминающий общими очертаниями пустой цветочный горшок, но полый, стоящий на самом краю ниши, падает на пол и с грохотом разбивается вдребезги. "Нас подслушивают,- визжит отчаянно высокий женский голос, за которым следует звук, похожий на треск разрываемой, по шву эластичной ткани и нечеловеческий вопль - «Ловушка!" Похоже, что Доктор. Рауль невольно пятится назад и натыкается спиной на холодную стену – двери, судя по всему, так и не раскрылись, возможно, в последнюю минуту заел какой-то механизм. Раздается два коротких хлопка с полутораминутным интервалом, судя по характеру хлопков - пистолет русской марки с глушителем. Рауль слышит глухой стук от падения двух тел падения. «Скорее, доктор, скорее",- раздается все тот же визгливый женский голос,- вертолет уже здесь". Порыв ветра с шумом распахивает створки окна, и воздушная волна срывает тяжелую занавесь, за которую прячется Рауль, но никто не обращает на него внимания. Раздается еще один выстрел, третий по счету, и когда Рауль открывает глаза - от сильного ветра, смешанного с песком и мелкими осколками битого оконного стекла, бьющего упругим внахлест потоком прямо ему в лицо, Раулю пришлось таки зажмуриться - то видит перед собой незнакомое погруженное в полумрак помещение, похоже, раздевалку для спортсменов: рога вешалок упираются ему в спину, а из слегка приоткрытой (пальца на два, три от силы) двери, скорей всего в смежную видимо в душевую, валит густой пар. Сам он теперь лежит, как оказывается, на деревянных нарах и чья-то заботливая рука - очевидно, он так и заснул за созерцанием фотографии - какой? хоть режь - не упомнить теперь - скорее всего, все того же постылого Стража, так раздражавшего его, успела, подложить ему под голову вчетверо сложенный пиджак. Рауль вскакивает на ноги, озирается по сторонам и обнаруживает совершенно незнакомую комнату (кажется, нечто подобное он проделал и несколько ранее - голова точно сплошь набита мягкой упругой ватой) и, как назло, пустую. Здесь нет и намека на окна - все стены напрочь глухие, если не считать чуть приоткрытой двери, из-за которой, смешавшись с полоской света вот уже сколько времени валит густой маслянистый пар. До него доносится какой-то странный отталкивающий звук - словно хрюкает полусонная свинья. Рауль пробирается к дверям, но не пройдя и трех шагов спотыкается в темноте о нечто мягкое, податливое, валяющееся на полу. Он опускается на корточки и в узком секторе света карманного фонарика узнает знакомое лицо мертвецки пьяного Петтруччио. Он теребит его за воротник, но Петтруччио только переворачивается набок и храп прекращается. Рауль прикрывает теплое тело валяющейся рядом рогожей и неожиданно убеждается в том, что постепенно и сам превращается обратно в мужчину. Наконец он добирается до душевой и наталкивается, чуть в глубине на еще одну дверь, за которой тянется длинный пустой коридор со многими, запертыми на увесистые замки дверями и ответвлениями, теряющимися в расползающемся полумраке. У одной из дверей, на которой сорван, кстати, замок, ему слышатся пьяные голоса и женские крики, вроде как знакомый - тот самый голос, что торопил совсем недавно Доктора на вертолет. Он только было собрался постучать и спросить дорогу, как дверь распахнулась сама и в ее проеме появилась пьяная рожа вахмистра с огромными рыжими усами. "Вам чего? - спрашивает заплетающимся голосом жандарм, раздраженно теребя правый ус,- Вам, господам, пребывание в подсобных помещениях без особой на то надобности не рекомендуется". "Отпустите женщину,- неожиданно для себя самого тихо с угрозой произносит Рауль,- что Вы делаете?" "Хм,- прыскает вахмистр,- а какое, позвольте узнать, Ваше господское дело? Мы простые слуги, а потому будьте добры, уйдите и не мешайте нам отдыхать так, как мы это умеем". "Да закроешь ты, наконец, двери, недоносок,- доносится все тот же женский голос,- устроили тут сквозняк, а нам что..." "Слышите? - шепчет испуганно жандарм,- а Вы-то, небось, подумали... Одним словом, разыщите в конце коридора свой выход и не лазьте в чужие двери,- здесь повсюду наткнетесь на тупик".
* * *
Когда Петтруччио, стряхнув оцепенение, поднимается, наконец, с пола, то находит комнату разительным образом измененной - не то, чтобы это была другая комната, просто сейчас она аккуратно прибрана и пуста - когда же и кто умудрился убрать трупы, не говоря уж об остатках ужина? - а за сдернутым пологом помимо ожидаемой ниши, по обе стороны от нее появились две совершенно неотличимые двери с резными ручками в форме лежащего на песке сфинкса. Он подходит к дверям поближе и, поколебавшись, протягивает наугад руку к одной из ручек. В этот самый момент неожиданно и быстро распахивается соседняя дверь и на ее пороге возникает улыбающийся гладко выбритый молодой чиновник со странным головным убором в руках. "А! - радостно восклицает чиновник,- Сеньор Петтруччио! Очень мило о Вашей стороны обратиться именно к нам за помощью, не дожидаясь вызова"
"Ни о чем подобном я не помышлял,- протестует Петтруччио,- я всего лишь собирался выйти из комнаты".
"Но ведь Вы уже вышли из нее, сеньор,- улыбается чиновник,- как же, в противном случае, Вы оказались за ее порогом? Что же Вы стоите? Заходите, Прошу Вас".
Они оказываются в узком и длинном, похожем на коридор помещении с той лишь разницей, что в помещении совершенно отсутствуют двери, кроме той, через которую они только что вошли. Параллельно одной из стен тянется длинный стол, накрытый потертым зеленным сукном и с тремя высокими креслами за ним, а прямо напротив - грубая деревянная скамья, покрытая потрескавшимся от времени суриком. "Садитесь, сеньор Петтруччио,- ласковым голосом приглашает сидящий в кресле чиновник средних, как показалось Петтруччио, лет. Лениво тасуя засаленную колоду игральных карт, он жестом руки указывает на скамью,- у нас к Вам несколько неотложных вопросов, если Вы не возражаете".
"Вы знакомы с почтальоном? - насупив брови, неожиданно сердито спрашивает молодой чиновник, напяливая на голову странный, похожий на колпак, убор,- того самого, о котором проговорился Доктор, помните? И чья сестра тогда бросилась под поезд?"
"He понимаю, о чем таком Вы толкуете,- искренне недоумевает Петтруччио,- Доктор, правда, говорил там о чем-то похожем, но, признаться, я был пьян и слегка рассеян и, возможно, и пропустил кое-что из сказанного мимо ушей. Поверьте мне ..."
"Тем хуже для Вас,- меланхолично перебивает на полуслове другой чиновник,- ведь правда, так или иначе, всплывет наружу, или Вы так не считаете? Чтож, извольте в таком разе ответить на второй вопрос: когда Вы в последний раз виделись со своим братом?"
Странно, Петтруччио никак не может припомнить не только последнего раза, но и то, как зовут его брата. Но и про то, что брат как таковой существует, у него не возникает и тени сомнения. Вероятно, поэтому чиновники и приходят к ошибочному умозаключению и то и дело подозрительно косят в его сторону. "Все верно,- проговаривает, наконец, чиновник помоложе,- в общих чертах все так, как мы и предполагали. Похоже, что они и в самом деле вовсе не родные..." "Вы не правы, коллега,- возражает ему пожилой,- то, что уважаемый в обществе сеньор отмалчивается, может попросту свидетельствовать и о том, что он не желает распространяться на эту тему с в сущности незнакомыми ему людьми..." "Почем Вам известно? - не отступается молодой,- факт тот, что он молчит, а это значит..." "А откуда Вы знаете, что это значит? - обижается старший,- разве на этот счет получены какие-то новые инструкции?" "Ну, не будем ссориться при постороннем,- младший пытается сгладить острые углы,- чтож, Вы свободны, свидетель. Пока свободны. Коллега Вас проводит".
"Не подумайте, бога ради, ничего такого и не придавайте особого значения словам этого молокососа - выскочки,- затараторил чиновник, как только они оказались за дверью,- все это простое расследование. Коллега излишне самонадеян, считая, что ему...
Ну, в общем, все это по неопытности, я и сам в молодые мои годы был не лучше, с годами это пройдет, уж поверьте. Потом в последнее время ему некоторым образом, как бы это выразить, сопутствовала в делах удача, вот он и возгордился сверх всякой меры. Он почти перестал покидать судейское помещение, и это не могло не сказаться на его психике, тут весьма специфический воздух. Но молод, молод! Все это так прискорбно,- чиновник качает осуждающе головой,- поверьте, мы долго колебались, прежде чем решиться Вас побеспокоить, но что поделаешь, если сам Комиссар полиции бездействует! - оказавшись за пределами комнаты, чиновник совершенно теряется и превращается в суетливое напуганное существо с трясущимися от нескончаемой канцелярской работы руками, подобострастно заискивающее даже перед незнакомцем ради малой толики снисхождения к его субтильной персоне,- Позвольте тут раскланяться с Вами,- Петтруччио вдруг замечает, что на самом деле чиновник безнадежно и дремуче стар и, вдобавок, картавит и страшно близорук,- я очень сожалею, что не имею права надолго отлучаться из судейской, иначе непременно проводил бы Вас до города. Но вы не отчаивайтесь - по прямой, через барханы, здесь не более трёх миль. Идите так, чтобы полярная звезда всегда находилась бы от Вас строго по правую руку. И, умоляю, никому ни слова, о чем Вас тут расспрашивали - за Вас ручался сам Доктор, иначе разве мы посмели бы провести допрос? Не судите нас слишком строго и не забывайте - строго по правую руку".
Смешно расшаркавшись на прощание, чиновник исчезает за порогом, громко хлопнув громко за собой дверью. Усмехнувшись, Петтруччио медленно спускается по ступенькам, держась левой рукой за деревянный поручень. Перед ним до самого горизонта расстилается безжизненная серая пустыня, освещаемая тусклым светом луны. Надо бы попросить у чиновников воды на дорогу, хотя бы термос,- решает он и возвращается обратно, однако, распахнув двери - неужели он ошибся? - наталкивается неожиданно на Доктора, развалившегося на раскладушке в незнакомом совершенно помещении со сдвинутым в угол столиком с остатками веселого ужина. Петтруччио машинально садится в свободное кресло, расположенное вполоборота к Доктору прямо напротив старой задрыпанной ширмы, откуда до них доносятся оживленные женские голоса. "Не следовало так доверяться Тибальту,- обращается к Петтруччио Доктор, сокрушенно покачивая головой,- не следовало..."
107
10. ВЗРЫВ
"And it's a time now, - Вайссмюллер выводит одурманенного пакистанца на корты,- look here, you must do it. You haven't any other chance, understand? So, from this point to down and then right, right and left. Remember? You must kill him. And don't joking with us! We'll put you everywhere. Took?”
Зажав сверток под мышкой, "араб" неторопливо плетется мимо затемненных трибун. Прожекторы включены лишь на треть накала, да и то не все - только у ворот, где столпилось немало людей. Островки освещения. Кто-то пытается выкрикнуть в микрофон очередное сообщение, возможно и важное, но тщетно: никто его не слышит, к тому же болван техник, отключив все усилители, успел уже смыться. "Вы не знаете, что за болваны развели тот костер? - вьется вокруг Беназира Ансельмо,- неужели опять постарались твои соотечественники?" "Оставь ты его в покое,- советует лохматый саксофонист,- разве не видишь, он уже нагрузился!" "Я тебе не нравлюсь, бедуин?- младшая игриво передергивает бюстом прямо под носом у пакистанца, но, заметив безнадежную отрешенность во взгляде мужчины, опускается устало на землю,- да ну тебя, придурок,- в голосе ее звучит разочарование,- девчата, действо закончено, собирайтесь". Мимо них, выкрикивая на ходу ругательства, проносится группа охранников с двумя собаками и огнетушителем... "Ату, ату,- свистит им вслед вся компания,- все на борьбу с пожаром!" Младшая Ансельмо, томно перевалившись с боку на бок, картинно отдает честь.
"Да ерунда все это,- мычит, зевая, Петтруччио,- какого рожна мы потащились именно к этим воротам? Ты уверен, что малыш правильно нас понял?» Доктор задумывается, не переставая, однако, исподтишка следить за небритыми личностями в тюбетейках, подозрительно снующих возле потушенных жаровен и котлов с остатками различных каш. "Их становится все больше с каждым новым годом,- замечает он вполголоса Петтруччио,- а вон тот, долговязый с повязкой на рукаве, который с тюбетейкой на лысине, видишь его? Присмотрись повнимательней - это же сам Комиссар! Он что там забыл?" "Вот так новости,- обрадовано восклицает Петтруччио,- а ведь плов, признай, был как настоящий, я и сам его с удовольствием перепробовал". "Что же, по-твоему выходит,- ехидно замечает Доктор,- получается, бравые парни из секретки не в состоянии, если потребуется, сносно состряпать какой-то там плов, да еще и на твой вкус?"
"Я не это имел в виду,- смущенно оправдывается Петтруччио и в голосе его сквозит легкая обида,- а все-таки, какого рожна мы поперли именно к этим воротам, не проще ли было выйти с того же места, откуда мы сюда заявились?" "Цэ-цэ-цэ,- цокает языком доктор,- малыш правильно поймет, ты не беспокойся, ведь не только я предупреждал его об этом. Или тебе не терпится снова напороться на эльзасца?" "Как,- удивляется Петтруччио,- разве не ты застрелил его на моих глазах из пистолета?" "Что за чушь? - удивленно вскидывает брови дугой Доктор,- ты разве не знаешь, что я никогда не носил при себе оружия, даже в те незапамятные времена,- он на мгновение мечтательно закатывает к небу свои мелкие поросячьи глазки,- да и что, вообще, творится с тобой сегодня?" "Ничего особого,- смущенно бормочет Петтруччио, смахивая платком проступившую на лбу испарину,- все это кровь, закипающая в жилах от зноя похоти ... Выходит, ты не стрелял в Вайссмюллера?" Доктор смотрит на него как на ненормального, затем, обхватив руками снизу живот, заливается мелким дребезжащим смешком, выразительно покручивая указательным пальцем у левого виска. "Спроси у него об этом сам,- с трудом проговаривает он в паузах между приступами накатившего смеха,- вон он, возвышается в центральном ярусе с двустволкой через плечо, охотник!"
Эти двое у колонны,- размышляет Тибальт,- до чего же напряженный у них вид, словно ждут чего-то, а, может, и кого... Притом без особого на то желания. Неподалеку от него бодро марширует вразнобой взвод потешных ирландских стрелков, выдувая невпопад бодрую кельтскую песенку из рожков самых причудливых форм. Двое или трое из них устало держат в руках волынку, позёвывая от скуки. "Смир-рно!- бодро командует офицер в умопомрачительной овечьей папахе и с эполетами, возможно, поручик (армейские чины - тайна за семью печатями для гражданского Тибальта),- ну-ка, ребята, а теперь "Вперед, к горным высям" Пободрей попрошу. И с двенадцатой цифры".
"Эгей, Тибальт,- окликает Тиберио,- послушайтесь-ка врача. Вид у вас неважнецкий. Не надышались ли снова травки?" "Не Ваше дело, хрыч,- огрызается Тибальт. "Или красотка какая Вас покусала,- подхватывает в тон Петтруччио,- Доктор, Вы знакомы с красотками Тибальта?" "0, да,- с сарказмом тонкого ценителя отвечает доктор,- если не ошибаюсь, одна из будущих Ваших артисток подрабатывает у меня медсестрой и в бешеном восторге от Вас. Браво, Тибальт, вкус у Вас по этой части отменный, надо признать. Кого, если не секрет, Вы намерены забрать с собой в Париж вместо забеременевшей Жозефины? Могу отрекомендовать одного красавчика" "Не слушайте его, Тибальт, — смеется Петтруччио, шутливо хлопая Доктора по плечу,- помните о своей высокой миссии - просвещать культурой народы планеты, мистер Кот-в-сапогах". Тибальт печально ест их глазами,- отстаньте от меня, сеньоры, не Вы мне нужны". "Значит, Вам не нужны мужчины,- уточняет Петтруччио,- разрешите тогда..." Потерявший самообладание Тибальт набрасывается на него с кулаками. "Стойте, стойте, Господа,- поспешает со стороны третьего корта к месту стычки Рауль,- как же Вам не совестно, постыдились бы хотя бы седин Доктора, что ли!" "Сказали б уж честно, лысины,- угрюмо гундосит Тибальт. "А Вас, Монтег, никто не звал вмешаться,- напускается на Рауля Петтруччио,- с тобой же,- он презрительно сплевывает в сторону Тибальта,- я еще сведу счеты, крысолов ты этакий!" Он утирает кровь с носа, прикладывая смоченный холодной водой платок. Доктор суетливо хлопочет рядом, разматывая длинный моток бинта. "Давайте отойдем в сторонку,- увлекает за собой Тибальта Рауль,- я прошу Вас, подальше от греха. Разве Вам не известно, что Доктор, ко всему прочему, еще и известный на всю республику тайный осведомитель?" "Монтег, Вам действительно не стоило вмешиваться,- подавленно замечает Тибальт,- не пойму, что Вас связывает с этими подонками? Знаете, я поначалу принял за Вас по ошибке вон того голубоглазого, как его..." "Петтруччио,- догадывается Рауль,- Вы ведь говорите о том, кто подрался недавно с Вами?"
"Да, да, Петтруччио, значит. Я слышал, Вы вроде собираетесь с ним на пару в Пизу? Не делайте этого" "0ткуда Вам про это известно,- удивляется Рауль,- Доктор, правда, делал мне какие-то намеки, но ничего еще, в сущности, не решено". "Рауль, Рауль,- сокрушенно качает головой Тибальт и глаза его становятся печальны под цвет "сизый в осень",- да если бы не так, то почему Вы очутились сегодня в моем театре? Подумайте над этим. Ведь Вы пришли туда с этим, как его, Петтруччио?" "Верно,- признает Рауль,- но, повторяю, ничего пока еще не решено окончательно. Скорее всего, из этого вообще ничего не получиться". "Вы мне нравитесь,- устало признается Тибальт,- и потому мне хочется, чтобы у вас было как можно меньше неприятностей из-за меня. Хотите совет? Держитесь, по возможности, подальше от моей примадонны. Она мне хоть и родственница, но, между нами, порядочная уже стерва, несмотря на молодость. Не про Вас девица. Хотя и ей далеко до проделок ее собственной матери". "О ком Вы говорите,- не понимает Рауль. «Как? - удивляется Тибальт,- Вы что, и в самом деле такой недогадливый, чисто девственник? Да насчет Лаиссы, черт вас возьми, дочери баронессы фон Коппель, моей двоюродной сестрицы, кстати,- Тибальт церемонно отвешивает шутовской полупоклон,- и, как она сама считает, Лаисса, то бишь, своего папаши, барона Фон Коппеля. Самое интересное, что так же считает и барон-придурок. Словом, держитесь подальше от этой затхлой семейки, и чем дальше - тем безопаснее. В особенности это касается Лаиссы, если только не хотите перебежать дорожку Доктору, насчет которого Вы сами только что меня основательно просветили. Что Вы так на меня смотрите? Одна беда с вами, желторотыми птенцами! Вам что, неизвестна сомнительная подноготная этого закоренелого бабника и эсэсовца в душе? На что ж Вы тогда... " "Что... по какому праву...- захлёбывается негодованием Рауль,- вы... непорядочный человек..." "Бросьте,- грустно обрывает его на полуслове Тибальт и в голосе его звучат нотки безнадежной усталости,- Вы ведь еще благодарить меня будете за своевременное предупреждение и дельный совет. И не рисуйте себе пасторалей там, где давно уже одни руины. Неужели Вы до сих пор всё полагаете, что дети зачинаются лишь при законном браке? Оглянитесь! Да будь по-вашему, мир давно бы выродился. Что до меня, то я ни о ком не возьмусь дать свидетельства относительно его законнорожденности, в том числе о Вас, да и о себе тоже, если это Вас так трогает. Никто, запомните, никто, кроме самих женщин не в состоянии достоверно знать об этом, да они и сами порой толком того не ведают". "Но это же чудовищно,- Рауль в полной растерянности,- а как же барон..." "Что Вы так печетесь о чужих детях,- испытующе смотрит на него Тибальт,- еще будет время озаботиться о собственных. У барона наверняка имеются собственные дети, так этот или другой - какая разница? Жизнь продолжается при любом раскладе. Вопрос лишь в том, кто за кем числится. Но, похоже, в последнее время и это мало кого волнует. Потенция барона в свое время была - дай бог другому и, даже нескольким. Это ведь лишь к старости он увлекся мальчиками, да простит меня бог, если что. К чему я выкладываю перед Вами все эти мерзости? Хотя, если, толком разобраться, что во всем этом предосудительного - каждый умирает, как умеет. Да Вы и сами так думаете, разве что не хотите признаться в этом самому себе. И не судите людей строго - ведь в сущности любой из них в конечном итоге может оказаться, если дозволяет возраст, Вашим же отцом. Тот же барон Коппель, к примеру. Ho, простите, я и в самом деле слегка притомился, а потому сейчас Вас оставлю, хоть мне и приятно беседовать с Вами. А насчет Петтруччио, постарайтесь, все же уклониться под благовидным предлогом от поездки в Пизу, или отложите ее, на худой конец, если я пока что Вас не убедил".
* * *
"Послушайте меня внимательно,- тихо говорит Доктор,- недопустимо, если Вам не удастся сманить его на пару недель в Пизу, может получиться крупный скандал. Роман с Лаиссой... Вы же понимаете, что это невозможно, а этот желтоперый так и вьется вокруг нее петушком целый вечер. Но и это - полбеды: у нашей мадмуазель Лаиссы имеется конкурентка..."
"Так и Вы заметили? - спрашивает Петруччио,- жгучая блондинка с подведенными глазами?" "Скажите проще - рыжая,- хладнокровно замечает доктор,- разумеется. И я знаю, а не замечаю, к Вашему сведению. Вам известно, что незнакомка сия не от мира сего?" "Она что, ненормальная? - удивляется Петтруччио, облизывая пересохшие губы. "Что такое? - Доктор буравит колючим взглядом собеседника,- да это же известнейшая румынская террористка Надя Кодряну, хоть и пытается сойти за аристократку. Но и это еще не вся беда - имеется еще и третья соперница, которая глаз не сводит с лакомого кусочка". «Так кто же она, не мучьте доктор,- сдается Петтруччио,- уж не Котито ли?" "Оставьте в покое мою вакханочку,- злится Тиберио,- и не смущайте меня, старика, на склоне земных, так сказать, лет. Третья - это сама баронесса". "Фон Коппель? - срывается с уст Петруччио, и он поспешно зажимает ладонью рот и далее уже шепотом,- но ведь баронесса..." "Тсс,- предупреждающе шикает доктор,- вижу, разнюхали что-то про баронессу. Но только, ради всего святого, не вслух, достаточно уже того, что болтают про нее слуги! Она самая. Липнут же, стервы, как мухи на сладкое. Теперь-то Вы поняли, насколько это всем важно, убрать щенка подальше от кошек и не иначе как под негласный надзор? Как, кстати, Ваш нос?" "Ничего, терпимо,- роняет смущенно Петтруччио,- кажется, кровотечение, наконец, прекратилось, только платок вот безнадежно испорчен. Так вот отчего дядюшка юлил все вокруг да около, воздух, видите ли, в Пизе целебен... но, будем осторожны, он возвращается". «Вот и отлично,- резюмирует Доктор,- давно уже пора на выход, разве не так? Теперь, когда Вы знаете почти что все - действуйте. Что за черт, нельзя ли поосторожней?"
Иностранец, судя по характерному загару - араб - едва не сбив с ног Доктора, с немалым трудом уворачивается от столкновения с возвращающимся Раулем. Некоторое время все трое озабочено провожают его взглядами. «А, ладно,- отворачивается первым Петтруччио,- ничего особенного, обыкновенный недоумок. Пошли!"
И в этот самый момент раздается взрыв.
* * *
В эпицентре опустевшего вмиг пространства, растопырив руки и вперив неподвижный стеклянный взгляд в тонущий в полумраке купол, лежит развороченное взрывом, тело Тибальта. Нескольким раненным оказывают в сторонке помощь. Из уголка тонких сжатых в улыбку до посинения губ убитого сочится небольшая алая струйка. "Готов,- бормочет наклонившийся над телом Доктор,- еще один... уходите, разойдитесь, сюда направляется Комиссар!" "Но кто мог это сделать,- кричит Рауль. "Араб, араб,- отвечают несколько разрозненных голосов из толпы,- держите его, вон он, вон!" Пакистанец почти что добрался уже до турникета, никто и не пытается ему помешать, скорее даже, наоборот - с суетливой готовностью расступаются перед ним, освобождая дорогу. И в это самое время откуда-то из темноты раздается выхлоп как у хлопушки, а еще через секунду, Беназир как подкошенный, опускается на пол. "Прямо в сердце,- заявляет Комиссару Доктор,- с одного выстрела". "Никто не заметил стрелявшего? - строго вопрошает Комиссар. "Нет,- спокойно отвечает Доктор,- все мы были заняты разговором, а стреляли, судя по траектории, откуда-то с той трибуны, тут многие слышали выстрел". Толпа взволновано загудела. "Кто это вы,- спрашивает Комиссар,- нельзя ли поточней?" "Отчего же, Ваша светлость,- доктор ни на миг не теряет чувства достоинства,- Я, Петтруччио и молодой Монтег"
"Это правда? - уточняет Комиссар у вынырнувшего из темноты Сотейщика. Тот молча кивает Комиссару. "И, тем не менее,- Комиссар испытующе смотрит прямо в глаза Доктору, тот, усмехаясь, отводит взгляд в сторону,- и, тем не менее, постарайтесь завтра же переправить Рауля в Пизу. Под любым предлогом. Мы же распустим в городе слух, якобы несчастного прикончил именно он. А затем объявим, спустя некоторое время, разумеется, комендантский час и карантин. У Вас все готово к объявлению карантина?" Доктор утвердительно кивает. "Ну и отлично,- продолжает Комиссар,- я на Вас надеюсь особо. Коли удастся обделать все без особых проволочек, то мы сумеем тогда воспользоваться создавшейся ситуацией с умом и по- быстрому навести в городе образцовый порядок. Чему Вы все время улыбаетесь?" "Понимаю, Baшe превосходительство, виноват,- без капли иронии отвечает Доктор, все случившееся как нельзя на руку операции "Чумный Город" "Именно,- подтверждает твердым голосом Комиссар,- через год, помяните мое слово, от силы полтора вся Республика ляжет под наше наблюдение. Республика Чумы - отличнейшее было бы название, не правда ли?"
Его превосходительство довольно смеется пущенной им же шутке. "А что пакистанец? - опомнился вдруг как бы невзначай Доктор. "Пакистанец? - хмурится Его превосходительство,- а что пакистанец? Да кому он нужен? Вы меня удивляете, магистр - мавр и есть мавр, поступайте, как сочтете нужным, меня же он впредь волновать не должен".
"Не беспокойтесь, Ваше превосходительство сеньор Комиссар,- верноподданно шепчет доктор, провожая взглядом серебристый мерседес,- беспорядка в делах мы не допустим. Ну а труп? Да что ж такое может не сгодиться в нашем хозяйстве?"
113
1.ПОЕЗДКА
Серые тени - время к вечеру, погода пасмурная - спотыкаясь на поворотах, стекают отвесно вниз со склонов плоскогорья, утыканных вразнобой рыжими кустами можжевельника. Остатки газеты с жирными следами - в нее была завернута съеденная дорожная курица, приготовленная Розалиндой - прилепились одним краем к окну и развеваются точно обрезки поруганного стяга. Столб, еще один столб - где-то за одним из них, утерянных в лабиринте, составленном из одной кривой линии - долгожданная Верона, город детства и безрассудств, город весны и смерти - кстати, вот и еще одна черная кайма на одном из обрывков куриной газеты. Каждый день кто-то умирает, и кто-то рождается, но о последних писать не принято, разве что в крайне особых - "у японского микадо родился наследник престола" и в том же роде. Можно подумать, что он завоюет весь мир. А что? Токио - столица мира - хм, звучит весьма импозантно.
В вагоне воняет куриными остатками и Валентин пробуждается.
Колеса поезда бум-бам-бум-грум. Станция, мимо которой проносится скорый, уносящий время по пути в Верону, кажется, абсолютно безлюдной и полна битого кирпича - точь-в-точь как на площади Восстания после одной из недавних манифестаций. Кирпичная пыль вползает сквозь щели вагона и заполняет ржавчиной пространство купе: ржавая неубранная постель, ржавый искореженный столик, ржавое отражение собственного лица в покрытом ржавчиной зеркале: треснутое зерцало на дверце купе, словно врата, ведущие в потусторонний мир. В лице Валентина, смотрящего на свое отражение (а, может, наоборот - в отражении лица Валентина, смотрящего на Валентина откуда-то из далекой и находящейся всегда рядом бездны) появляется нечто ирландское: так девочка - подросток играет в классики прямо под круглой как блин луной. "Как лисица,- мелькнуло в мозгу Валентина. Лисица оборачивается рыжей девушкой, сидящей у окна купе. Неожиданно она начинает громко смеяться, стараясь не смотреть в сторону Валентина, и выбегает из купе. «Словно Кортасар,- шепчет побледневшими губами Валентин.
Толстый - полтора обхвата - проводник вламывается в купе и вместо того, чтобы потребовать у пассажиров проездные билеты, с шумом плюхается на лавку, широко расставив при этом ноги. Так широко, что сидящей в уголке малоприметной даме с вуалью приходится порядком потесниться. "Как жирная потаскуха,- мелькнула в голове мысль и хихикнула. Со лба проводника на толстые румяные щеки сползают жирные капли соленого пота (или по жирному лбу сползают эти чертовы капли - тавтология, игра слов). Проводник пыхтит и отдувается, хлопает время от времени ладонью по собственному брюху, словно в барабан. "Опять убежала? - спрашивает толстяк, обращаясь вроде как к Валентину, и подмигивает,- ничего, у меня вот..."
А Вы в Верону по делу - интересуется проводник после второго стаканчика, скомкав, бросает его прямо на пол,- извините, что спрашиваю. Сейчас мало кто посещает этот Богом забытый город просто так, без определенной какой-нибудь цели. А у Вас имеется цель? - проводник прищуривается, потом долго водит пальцем перед самым носом Валентина,- у человека не может не быть цели, если даже он о ней и не знает. Человек, ык, существо историческое, а у истории, то есть в истории, то есть тьфу... одним оловом - исторические цели - ведь говорят так, не так ли? А значится прав, если ты - ведь говорят так, не так ли? А значится прав, если ты человек, то и цели у тебя должны быть человеческие, а не собачьи или, вот - ык - курячьи. То есть, нет. Курячьи - мозги, в общем то. Вы меня понимаете, мой друг? Все Вы понимаете, не смотрите на меня так странно. Человек и цель - это почти как стрела Зенона. Синонимы. Вы удивлены? Не надо, не надо аплодисментов,- он утирает слезы засаленным рукавом,- когда-то и я учился на лингвиста, все эти проклятые смуты - вмиг запутали всю мою жизнь. Да, мой друг. Жизнь ныне - сплошная лотерея: сегодня один билет, завтра другой. Как знать,- лицо его смотрится неожиданно трезвым, и, если не заляпанный пятнами подворотничок, он вполне бы сошел за респектабельного господина,- может, я завтра стану майором или еще каким иным начальником, скажем, капельдинером. Ваше здоровье!"
Валентин встает, потягивается и, зевая, уходит в тамбур. "Вот видите, я вам говорила,- подает из угла голос дама со спущенной вуалью,- он - потенциальный преступник! Вы даже не проверили у него билет! Впрочем, у таких вот типов всегда при себе целая кипа билетов на все случат жизни. А заметили, как он уклонился от ответа на ваш вопрос, преследует ли он какую-либо цель в Вероне? А вы,- дама вдруг делает круглые глаза и поправляет вуаль,- Вы сами, случаем, не из его ли шайки, сообщник?"
"Заткнись дура,- говорит устало проводник,- иначе я потребую билет и у тебя. Он снимает башмаки и задумчиво стирает с них дорожную грязь.
"Старая амазонка,- бурчит он под нос, растягиваясь на, полке поудобней. Дама слышит его и потому испуганно жмется в затемненный угол. "Гаси свет, кому я говорю! Человек просто ищет свою сестру и не догадывается, что все, кому не лень давно знают об этом: тайна человека рано или поздно всегда находит поддакивающее ухо"
Валентин, облокотившись рукой об решетку, курит, прокручивая в уме снова и снова разговор с проводником. Труп этот, сказал проводник,- нашли истерзанным вон в том самом месте. Но не Рема, нет, того прикончат позднее или он сам наложит на себя руки - такая нынче молодежь: мало кто из них превращается впоследствии в степенных горожан ... Впрочем, поживем - увидим. Я вам предсказываю: гора трупов до самых небес - вот что такое Верона завтра. Но этот был особенный: мало, что разрезанный на куски, но и обкромсанный до неузнаваемости. Да что там обкромсанный Вы бы видели своими глазами. По сводкам полиции, они там нашли не одно, а аж три оторванных уха. Не один, не два, а целых три! Вы понимаете - потерпевший держал про запас при себе чье-то оторванное ухо - вот какие тут кипели страсти. Нет, не такое простое это дело, подобное возможно только у нас, среди веронцев. Бьюсь о заклад, что сегодня на вокзале собралась уже куча зевак в ожидании специального комиссара из Рима. Вы бывали в Риме? Моя мечта, я даже ношу всегда при себе набор открыток с видами Римского виадука. Не желаете поглядеть? Ладно, ладно, потом как-нибудь, на досуге. Да, убийство будет расследовать сам комиссар Римской полиции. Вы представить себе не можете, до чего это необычно для такого захолустья как наше! По этому поводу на вокзале будет играть представительный оркестр. Да, да, у нас есть даже свои оркестры. Сами понимаете - похороны, свадьбы: есть на чем разгуляться искусству. А, впрочем, Вы сами не тот самый комиссар (лицо проводника искажается гримасой подозрительности и неприятия, но она почти сразу же исчезает)? Нет, нет, конечно - у Вас прямое, открытое лицо, к тому же Вы, как я понял, веронец? Но какого черта Вас несет тогда обратно в Верону?"
Лес за окном стремительно надвигается навстречу, полный зева любопытствующих менад, упрятанных в шелест листвы - слышишь их дыхание? Шум ветра под перестук колес.
А какое, в сущности, ваше дело, прохожий? - еле ворочает заплетающимся языком пьяный гренадер в джинсах с обвязанной вокруг головы желтой юбкой,- разве Вас о чем-то просят?"
Девица с золотым зубом в обнимку с гренадером покатывается с хохота. Гренадер
щекочет ее пальцем, и она то и дело повзвизгивает. Удаляясь, оба поочередно оглядываются на Валентина, и каждый раз взрыв хохота возобновляется с прежней силой. "Он спутал тебя с порядочной девушкой,- стонет сквозь смех гренадер,- тебя, Розалинда, каково, а? Не так ли, уважаемый прохожий?"
Валентин углубляется дальше. Пьяный гренадер с подружкой теперь стоят неподвижно и провожают его взглядом до самого первого дерева за окном. "Будем последовательны,- шепчет гренадер на ухо подружке, но Валентин странным образом не только слышит все дословно, но и ощущает пьяный угар на собственной щеке,- хочешь, Розалинда? Еще? Будем! Ха-ха-ха!"
"Постойте,- кричит вдруг девица вдогонку Валентину,- Как это Вы обо мне подумали? Как вы могли подумать обо мне такое? Купидон - странное имя для здешних мест... неужто вам кажется, что я похожа на тех, кто уносят с собой в могилу собственный мир красот? И разве сыщешь там что либо, похожее на любовь с милым дружком, да и вообще, с кем попало? На это я не способна, не так ли Бенволли? Я ведь не в шутку женщина, понятно тебе? Взгляни-ка на моего Бенволли, прохожий,- лихой стрелок. Уж он то метко целится в свою цель, а попав, никак не может угомониться: только доспевай быть достойной кобылой такому жеребцу. А Вы, сеньор? Эй, куда Вы? Есть у Вас разрешение на ..."
Но Валентин уже ничего не слышит. Он отворачивается от стекла и понурой походкой возвращается в купе. Менады за спиной фыркают от злости и, Валентин снова ощущает странное жжение в желудке.
"...то и верно! - хлопает себя по толстым ляжкам проводник. Взаимонеприязнь за время его отсутствия, похоже, дала течь. Дама с вуалью сидит теперь почти что рядом с верзилой (если посмотреть с той точки, где находится Валентин, то может показаться даже, что они соприкасаются лбами, но это - иллюзия) и даже вуаль ее вроде как скошена набок. «Хоть он и веронец - продолжает толстяк, не замечая бесшумно вошедшего Валентина,- но, бьюсь о заклад с Вами, дорогая синьора (дама хихикает), он не узнает теперешней Вероны. Даже такие чопорные дамы, как Вы, моя дорогая, бесстрашно разгуливают в самых подозрительных закоулках городского парка, причем глубоко за полночь. А чего стоит только престижная премия ЮНЕСКО, которой отметили недавно наш город за безупречное благопочитание и безопасность на улицах? В бытность мою олдерменом - вспомните, какая живая строчилась у нас жизнь? Драки на каждом шагу, дуэли, пьяные кутежи! Куда там нынешним, им такое и не пригрезится! А та история с полной обоймой трупов, ну, помните, что нашумела на всю Европу: Таймс, Дойче граммофон и даже Комсомольская правда, орган этих юных несносных коммунистов России. А, это Вы,- он только сейчас замечает вошедшего Валентина,- присаживайтесь, на вас лица нет, все эта вопиющая вонь и антисанитария! Мы как раз вспоминали тут без Вас прежнюю Верону. Помните? Серенады, галерея фонтанов, фейерверки не реже раза в месяц и, главное, трубочиста. Единственный трубочист был на весь город, он же был и нашей главной достопримечательностью, покамест из Мантуи не провели к нам парового отопления. И он, бедняга, на том зачах, спился и умер в кой то месяц от безделья. А ныне? Да разве это жизнь?"
"Mon chiere, не волнуйтесь,- мечтательно воркует дама,- мы все это видели, пережили и отлично помним. Этот мир сохранится в Сердце нашем..."
"Что мне от Вашего сердца,- сердито обрывает проводник,- если и морды кому не набьешь, будь ты хоть трижды пьян! Ухахокаться к кришнаитам, чтоб не помереть от скуки. Тьфу ты, жизнь!"
"Скажете тоже,- отмахивается с притворным испугом его собеседница,- Вы хоть представляете себе, как будете выглядеть с бритым до блеска черепом, пусть даже и в чалме?"
Все смотрят в окно. Вдали чернеет какая-то дыра. "Въезжаем в Тоннель,- поясняет проводник,- просьба ко всем пристегнуть ремни и воздержаться от курения,- и добавляет с гордостью,- построен по решению муниципалитета за счет средств управления тюрем, высвобожденных от экономии затрат на питании для узников: хоть некого и сажать, но провизия по-прежнему поступает по железной дороге согласно расценкам и нормам за позапрошлый год".
"Полнейший абсурд,- замечает дама, ее вуаль и вовсе скосилась набок, обнажая левую часть лица; она, кажется, не замечает этого, увлеченная разговором,- какой же смысл использовать железную дорогу, если кормить, как Вы говорите, некого? Из-за этого и читаем в газетах что ни божий день новое сообщение о железнодорожных катастрофах. А тоннелей я вообще боюсь еще с детского возраста, они напоминают мне нечто ужасное, особенно как представишь себе исчезающий в его дыре поезд. Такое впечатление, что его навсегда заглотнула земля. Я даже посещала в свое время психоаналитика. Целых три сеанса. Потом он начал говорить какие-то гадости, я пожаловалась олдермену и ..."
"Не надо волноваться мадам,- проводник пытается ее успокоить,- я все преотлично знаю, не помните - этим олдерменом был ваш покорный слуга, а вот кто был врачом... Вы случайно не запомнили его лица?" Вопрос проводника обращен явно к Валентину (когда он только успел обратить на него внимание? Вопрос: сколько проводников уместится на конце иглы? Ответ: ни одного). Валентин пожимает плечами и отворачивается. В зеркале купе отражается тот же вопрошающий изгиб грузного тела и мутное расплывчатое пятно напротив - дама успела отодвинуться в затененный угол, ошущаешь спиной ее ядовитую улыбку из-под вуали. "Я думаю, что его вышвырнули из города,- тихо произносит Валентин, чувствуя, что должен что-то сказать, чтобы убрать со своей персоны вопрос, зависший в прокуренном помещении. Неприятное ощущение. Проводник отворачивается. Молчание.
"Зима здесь мягкая,- прерывает молчание дама,- но все равно..."
"А, вы слышали,- перебивает ее проводник, обрашаясь снова к Валентину, дама обиженно фыркает и снова забивается в темный угол,- я ведь работал в свое время олдерменом! Да и сейчас готов послужить моим согражданам верой и правдой, да вот времена, к сожалению, изменились: новые люди, новые веяния. Мы дико отстали, мой друг. Но им я не завидую,- разгоряченный водкой, он грозится кому-то в окно кулаком,- у них совершенно новые методы: честные поединки ушли в прошлое и сейчас в почете донос..."
"Разве по ним ещё применяют меры, я слышал, вышел закон..."
"Меры? - презрительно фыркает бывший олдермен,- меры применяли в свое время мы, а эти сопляки все берут на заметку и еще пишут дрянные фельетоны в городской газете. Да и что они понимают в мерах? Неужели им кажется, что быть взятым на заметку гуманнее, чем, если к вам применят меру? После меры вы чисты как новорожденный, а вот заметка следует за вами черной тенью весь остаток вашей жизни, отравляя каждый миг вашего существования. Нет, иные нынче времена, сеньор. В прошлом году, к примеру, в поместье председателя оппозиционной партии на огороде был обнаружен его собственный труп с отрезанной головой. Как вы думаете, что показала экспертиза? 0на зафиксировала факт самоубийства, а когда по сигналу заместителя прибыла комиссия из Рима, догадайтесь, кто ее встречал на перроне? Ни в жисть не достучитесь: тот самый председатель оппозиционной партии, успевшей за это время стать правящей. Председатель в два счета добился пересмотра дела на основании собранных фактов и упрятал за решетку по обвинению в убийстве председателя нынешней оппозиционной партии, того самого, кто стоял тогда во главе правящей. Разумеется, обвиняемый в свою очередь опротестовал решение суда в Римской прокуратуре, и та же комиссия прибыла вторично. Потребовали эксгумацию, но труп за это время сгнил, и эксгумировать стало нечего. В столице, дабы не допустить перерастания скандала в международный конфликт (один из председателей был, оказывается этническим китайцем, или китаец этот сидел у него в предках - теперь уже не упомню) решили освободить из-под стражи отбывающего срок, а, чтобы история случайно не имела б продолжения, отправить его консулом в Гоминдановский Китай, взяв с него предварительно подписку о неразглашении, ну вы в общем догадались, какой именно государственной тайны. Мы, стоящие в стороне от этого темного дела обыватели, можем лишь строить догадки, что там у них произошло в натуре - труп то был!"
Поезд ныряет в тоннель и в купе загорается тусклый свет сигнального освещения. Одуревший Валентин проскальзывает в тамбур и почти сразу наталкивается на двух подозрительно небритых субъектов - похоже, что их подслушивали. Один из них, в длиннополой шляпе, надвинутой на затылок, громко и протяжно зевает, даже не пытаясь отвернуться приличий ради. Второй, более молодой и, как видно, неопытный делает робкий шаг навстречу Валентину, потом тушуется и застывает на месте с разинутым ртом. Из верхнего кармашка его пиджачка торчит наружу остро заточенный карандаш. В конце вагона кто-то громко хлопает дверью в уборной.
"Это вы, Валентин?" - спрашивает второй.
Мрак за окном вагона гулко отдается звоном в крохотном кусочке мозга. Один, два, три, четыр... бум-бам-бам-бум-бам... Рот молодого беззвучно открывается и закрывается... точно немое кино. Тапер сидит за потрепанным коричневым пианино: бум-бам-бам... «Вы помни... бум-бам-бам... там, кажется в самом конце июля, или, когда, в среду... бам-бум-бам... похоронной процессии?"
Улыбка рассеяно ползет как улитка по щекам, полных горьких слез: слезятся в каждом тоннеле, что это? Что за чертовщина? Что им от... кого, то есть, надо? Кто Вы такой?
"Почтальон он,- буркает человек в шляпе и снова зевает.
"Почтальон, почтальон я,- радостно закивал молодой, словно почувствовав поддержку,- почту разношу вот по вагонам; газеты, журналы там, депеши... Вы Валентин? Я вас разыскиваю без малого лет двадцать. С того самого воскресенья... вы помните, когда танцевальный марафон стартовал? Напрягите свою память. Если вы действительно Валентин, то у меня для Вас телеграмма от брата - Мерк.., Марк...- не помню уже фамилии, все таки такой долгий срок, но телеграмма у меня тут, в соседнем вагоне. Подумать только - отдам ее вам на руки и свободен, совсем свободен. В сущности, только Ваша телеграмма у меня и осталась - все остальное давно уже донесено до адресата, а новые письма разносит другой человек".
Тогда. С самого утра шел дождь, такой же, как и вчера при отправлении из Мантуи. Медленный, въедливый, скользкий... Розалинда? Быть того не может. Тогда она еще жила в Вероне, а он уже с год как переехал в Ман... ну, конечно же, он был в номере с проституткой от Жаклин. Он хорошо помнит ярко-желтый ядовитый пеньюар. И проститутку и даже тупую головную боль... Нет, не то. Он проснулся в одино-
честве, и было это вовсе не в Мантуе. Но где это могло быть? Неужели, снова в пути? Верно! До переворота, как это предсказывала левая пресса, оставалось ровно 23 дня. И все же кто-то лежал рядом с ним в постели, хоть и было это в пути. Стоп! Какое знакомое лицо... этого может быть! Это лицо похоже на почтальона. "У Вас есть сестра? - спрашивает Валентин, с трудом не срываясь на крик. "Моя сестра умерла, сеньор,- глухо отвечает молодой,- преступник так и не был найден. Якобы бросилась под поезд. Мне больно вспоминать об этом, сеньор".
Валентин решительным жестом отстраняет собеседника и возвращается в купе. "Что вы как маятник, - замечает ему дама. Она уже успела напялить на себя пестрый халат и забраться под одеяло,- и куда делся этот проводник? Отлучился в уборную и обещал скоро вернуться. Но прошло уже более полчаса, а его все нет. Послушайте, если Вас не затруднит, сходите, посмотрите, что с ним такое. Может, человеку плохо".
"Я здесь,- отзывается грузный мешок в углу купе,- и никуда я не отлучался. Мадам показалось или она задремала. А в уборную вам идти не стоит - она запломбирована. На короткие рейсы пользование туалетом не предусмотрено железнодорожными инструкциями. Кроме служебных, но то и понятно - ведь персонал выполняет по три-четыре рейса за сутки".
Женские стоны за стеной становятся отчетливей. Она там рожает, что ли,- с явным то ли раздражением, то ли брезгливостью морщится дама,- как будто для этих дел невозможно подыскать более подходящего места. Впрочем, что с них взять, бездомных, знаете, какие они нахальные! Специально, чтобы попользоваться транспортной медицинской помощью - иначе их ни один роддом не примет. Вот и про уборную. Ведь все это он лжет,- она кивает в сторону проводника,- ему совестно в этом сознаться, вот он и прикрывается выдуманной наспех инструкцией. А все равно мы не можем поймать его за руку - кто ее нам выдаст на руки? Так вот, туалет заперт не потому, что его не положено, я сама видела. Какой-то маньяк заперся в нем еще с прошлого рейса и требует начальника поезда. Типичный примерчик еще одного бездомного. Их ведь не всегда различишь - многие из них с виду похожи на благородных особ. Только по манерам и таким вот диким выходкам. Нет, государство просто обязано вмешаться, на мой взгляд, в этот вопрос и раз и навсегда навести в этом деле порядок. Иначе всем нам, собираясь в дорогу, придется тащить с собой и ночные горшки. Это не трудно, надо просто обеспечить всех койками и рабочими местами, чтобы было чем расплатиться за койку. Ну а если и это не поможет - придется строить особые лагеря с охраной..."
"Государство вмешается, дорогая моя,- замечает проводник,- когда сочтет нужным, а вам вот как paз нечего совать в его дела свой палец, ему и без вас видней - что, когда и как зажимать... но что это?"
В вагоне становится совершенно темно, но через пару минут зажигаются аварийные лампочки. Дверь купе распахнута отчего то настежь и на пороге возникают те двое, что торчали в тамбуре с непонимающе рыбьими глазами.
"Проводник, вы не знаете, почему мы въехали в тоннель,- робко интересуется тот, кто представился почтальоном,- я езжу по этой дорого не первый год, но такого что-то не припоминаю".
Толстяк, похоже, что, освоился слегка в обстановке. Голос его звучит ровно и вселяет уверенность во всех пассажирах, сгрудившихся у дверцы купе. Даже дама и та смотрит на них без испуга, только стоны роженицы становятся громче, несмотря усилившееся эхо от перестука колес.
"Пассажиры,- говорит он тихо и проникновенно, но, тем не менее, голос его доходит до каждого,- друзья мои и соотечественники! Не поддавайтесь никакой панике, попрошу вас. Все идет пока по графику, и причин для особого беспокойства нет. Строго говоря, между нами, это печальное обстоятельство смущает несколько и меня, но давайте сверим с маршрутным листом,- он достает из кармана мятый кусок миллиметровки, густо испещренный перекрещивающимися линиями и полустертыми карандашными надписями поверх,- видите,- он тычет пальцем,- вот в этом самом месте старое зачеркнуто и приписано сверху непонятно чьей рукой, к тому же еще и чернилами,- он пытается рассмотреть лист на свет, поднеся его вплотную к лампочке,- похоже, на почерк начальника последней станции, тоннель. Ее хотели проставить еще в Мантуе, но я им не дался. Еще посмеялся над ними - обюрократились типа. Но, как видимо, начальство и на сей paз оказалось правым и это меня радует больше всего, поскольку вселяет уверенность в его всемогуществе, а, следовательно, и в стабильность. Мне же не хуже вашего известно, что никакого тоннеля на пути следования нет, но вот вмешивается рука простого учетчика - это ведь одна из самых низких ступенек начальства, его так сказать, молодые корни, будущая кровь и жилы, но даже его вмешательство обладает столь могучей силой, что мы с Вами ныне пребываем в тоннеле в абсолютном неведении, чем это все кончится! Что же сказать тогда о диспетчере или начальнике станции, по воле которых отпечатаны билеты и скорректированы время отбытия и маршрут? Ну и потом, что вас так смущает - раз тоннель, так тоннель, тем более, что горы здесь небольшие и все это продлится не более трех-четырех минут".
"А Вы уверены, что мы вообще едем? - неожиданно спрашивает Валентин,- вот, прислушайтесь" .
Все умолкают, и воцаряется мертвая тишина, если не считать стонов за перегородкой.
"Возможно, звукоизоляция,- неуверенно замечает кто-то, спустя пару минут,- нет, что ни говори, здесь что-то неладное" - "Господа,- растерянно вклинивается снова проводник,- я уже несколько минут изучаю самым тщательным образом маршрутный лист, но в нем нет и намека на тишину или хотя бы остановку. Одно из двух: или мы стоим, или звук должен доноситься, ведь доносился же он раньше, значит звукоизоляция тут не при чем. Давайте попробуем все вместе открыть окно!"
Холодный ветер со свистом врывается в купе и вырывает карманное евангелие из рук почтальона. «Ай,- завизжала дама,- держите, держите мою шляпку!" - "Опять нет звука,- с растерянным видом заключает почтальон, теребя правое ухо,- но откуда, в таком случае, этот несносный ветер?"
"Аэродинамические испытания,- небрежно роняет человек в шляпе, не выпуская изо рта потухшей трубки,- где-то в этих местах, насколько мне известно, военная зона, что-то вроде испытательного полигона. Впрочем, посмотрите и убедитесь сами".
Все поворачиваются в его сторону. Вдоль тамбура действительно снуют взад-вперед какие-то люди в скафандрах и с предметами, отдаленно напоминающие музыкальные трубы. Все заворожено пялятся на них, пытаясь (особенно Валентин?) разобраться в назначении того, что люди в скафандрах держат в руках. "Может, это какое-то новое оружие,- вполголоса кидает реплику кто-то. "Тсс,- человек в шляпе прикладывает палец ко рту,- не следует обращать на себя их внимание".
"Сколько это может продолжаться? - истерика охватывает даму,- что эти водолазы здесь делают?"
Люди в скафандрах оборачиваются на крик и, сомкнувшись тесным строем, запихивают всех в тесный четырехугольник купе. Стоны за перегородкой прекратились,- меланхолически отмечает про себя Валентин, когда рука в тяжелой свинцовой перчатке, судя по всему, рука офицера, всей тяжестью ложиться на его плечо. Валентин ощущает ее непомерную массу и ледяной холод сквозь толстый свитер. Он невольно прогибается и в этот момент рука исчезает с его плеча, властно указуя на распахнутое в пустоту окно. "Прыгай,- догадывается человек в шляпе,- один из нас здесь лишний. Ведь купе изначально предназначено для четырех человек и пятому среди нас не место!"
"Но ведь он же проводник! - удивляется Валентин, показывая на толстяка. Неожиданно все начинают смеяться. Даже дама, которая буквально несколько минут тому назад разве что только что билась в истерике. "Вы ошибаетесь,- давится сквозь смех проводник,- в этом поезде все мы пассажиры, вот мой билет! Вопрос только в том, на кого выпадет жребий зайца. Похоже, что на сей раз - на вас, так что не обессудьте и не таите на нас зла. Мы тут ни при чем, ведь купе не в состоянии долго вмещать всех желающих".
Скафандры беззвучно подхватывают Валентина за руки и рывком выталкивают его ногами вперед сквозь разбитый проем. Валентин успевает лишь краешком уха ухватиться за звуки, раздавшиеся, как ему показалось, в этот момент из репродуктора - все то же знакомое бам-бум-бам. И поезд на большой скорости исчезает из виду.
"Очнитесь, сударь,- кто-то теребит его за плечо,- вам здесь спать не положено. Это скамья для женщины с ребенком".
Валентин с трудом размыкает веки. Знакомая физиономия толстяка наклонилась над ним всей своей пахнущей дешевым одеколоном массой, кажется, вот-вот их губы сольются в поцелуе. Из-за его спины выглядывают два взъерошенных рылообразных лика, помощники, судя по всему.
"Вам нездоровится? - участливо спрашивает один из них,- Вы в состоянии отвечать?"
"He заблуждайся,- строго одергивает его второй, видимо, старший по чину,- его просто-напросто выкинули из вагона, ты что, забыл? Со многими так бывает".
"А,- догадывается толстяк,- с Вами, значит, первый раз такое случается в поезде? Тогда понятно. В первый раз все испытывают некоторое смущение, что проявляется в заторможенности реакции, учащенном пульсе - точь-в-точь как сейчас у Вас. Открытие чего-то нового всегда ошеломляет в этом возрасте, а Вас к тому же с первой же попытки выкинули из вагона. Но все равно, Вам здесь находиться не положено. Тем более, что скамейки выкрасили совсем недавно"
"Ну и что с того,- раздраженно пожимает плечами один из помощников,- оно уже час как высохло, убедитесь сами. Вот как раз облупленное место... просто Бенволли никак не может привыкнуть к здешней аэродинамике. Запомни Бенволли,- обращается он нарочито развязано к толстяку, хотя тот и является вроде как их общим начальником,- скорость движения воздуха обратно пропорциональна времени, затраченному на обсыхание краски. Чем сильнее ветер, тем быстрее сохнут скамейки. А то, что из-за этого нам приходится по пять раз в сутки перекрашивать все эти деревяшки, то пусть тут болит голова у интендантства, обеспечивающего нас белилами..."
"А Вы нам сейчас мешаете,- гнусавит другой помощник, очевидно у него насморк, да и не удивительно: при таких-то сквозняках; только сейчас Валентин замечает ведерко с краской и малярную кисть в левой руке у гнусавящего,- подвиньтесь хотя бы, у нас еще не одна скамейка до следующего поезда...
"И на каждой, представьте, себе, по выкинутому,- раздраженно роняет толстяк,- так что наших людей понять можно, мы просто физически не можем тратить на каждого столько времени".
"Ну-ну, не надо горячиться,- произносит кто-то из-за спины,- оттащите его просто в сторонку. Видите, тут уже набралось порядочно народу».
И в самом деле. Валентин обнаруживает вдруг, что их небольшая группка окружена плотным кольцом женщин (в основном женщин), увитых плющевыми венками. Кое кто –
даже с детишками. Их горящие глава амазонок беспокойно перебегают с одного участников действа на другого. Синие, разодранные по бокам плащи беспрерывно шевелятся отрезками как бы от ветра, обнаруживая нечто бесконечно женское, как и тоска в их серых пустых глазах, тоска Геи по оскопленному Урану. Глухая беспробудная тоска в богом забытой подземной станции.
Валентина быстро отводят к длинным баракам под бравурные звуки марша, льющихся из огромных матовых репродукторов, установленных по одному на каждую крышу. Откуда-то издали доносится еле слышимый затухающий гудок паровоза.
Медленное танго ржавыми звуками сменяет бодрящие аккорды "Эрики". «Как вам наша музыка,- участливо опрашивает толстяк,- похоже, что нравится. Иначе не стояли бы, разинув рот. А теперь пожалуйте сюда".
Они оказываются в узком длинном коридоре, вдоль левой выкрашенной зеленью стены которого тянется бесконечный ряд узеньких дверей, теряющихся за поворотом. Вдоль другой, глухой и обшарпанной и испещренной надписями - полки с откидными сиденьями, на которых расположились усталые люди в однообразной одежде. У каждого в руках грязный дорожный узелок.
"Это все - выкинутые,- объясняет толстяк,- все ждут вызова. Займем-ка покамест очередь".
Валентин не успевает опуститься на скамью, как одна из дверей открывается и в ее щели появляется изрезанное морщинами раскосое лицо. "Кто здесь Валентин? - спрашивает оно сердитым и безмерно уставшим голосом,- в комнату 224 к господину майору. Поторапливайтесь! Вы свободны лейтенант. Не забудьте послать поздравительную открытку господину майору - его дочка благополучно разрешилась".
За дверью - просторный затемненный кабинет, обклеенный пестрыми обоями, причем донельзя безвкусно подобранными, что сразу же бросается в глаза, несмотря на царящую духоту и темень. Обильно пахнет мастикой и свежими сосновыми щепками. В углу у задней стенки - пузатый корейский телевизор (выключен). В самом конце стола маячит в полутьме нечто, подвязанное белеющей накрахмаленной, судя по всему салфеткой, которой оно не спеша вытирает уголки засаленных губ. "А, это Валентин,- удовлетворенно констатирует нечто,- чтож, проходите, присаживайтесь. Нет, нет, не сюда. Вон к тому журнальному столику". Столик сервирован на двоих. "Сегодня у нас утка по-деревенски,- явно рисуясь, поясняет нечто,- кстати, можете звать меня просто майором. Курите? Ну и правильно, всегда успеем. Главное сейчас - перекусить с дороги, да и мне не помешает подзаправиться. Вы не находите?"
Валентин сдержанно благодарит и принимается за завтрак. "А Вы не догадываетесь, почему именно Вac выкинули из вагона? - спрашивает его, прищурившись, майор. Валентин неопределенно водит плечами,- да это и неважно,- роняет вскользь сотрапезник,- кстати, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома. В определенном смысле это и в самом деле ваш дом. Точнее, наш, общий и в нем нам и никому иному, заметите, сообща наводить порядок. Вы согласны? Согласны, вижу по глазам - вы вовсе не из тех несносных выскочек, что следуют по пятам за кучкой мерзавцев, горлопаня несусветные лозунги на всех перекрестках. Но Вы, Вы то другой, совсем не такой, как они. И с Вами можно иметь дело. Как запросто, а заодно и элегантно разделались Вы с утиной ножкой! Нет, врожденная добропорядочность и благонравие прут от Вас как из пивной бочки, такому просто так не обучишься. Не утруждайте себя ответом, мы и так наперед знаем, что вы скажете. Из ваших же анкет. Как видите,- он помахал перед носом Валентина пухлой папкой,- о Вас мы знаем практически всё. Или почти что все. В любом случае заведомо больше, чем Вы сами про себя знаете. Вам еще водки?"
"Знаете, Вы мне определенно нравитесь,- благодушно рыгает майор,- доливая рюмку Валентина до краев,- и потому я разрешаю Вам продолжить дорогу, позвольте только высказать одно соображение, так сказать, в плане напутствия. Разумеется, я думаю, нет особой нужды предупреждать Вас, что все это, включая меню, должно оставаться строго между нами"
Валентин утвердительно кивает головой с набитой уткою ртом. "Не знаю, как и начать,- жмется майор,- Вы ведь веронец?"
Валентин снова кивает в знак согласия. «В таком случае одолжите мне, пожалуйста, 30 крон до нашей следующей встречи".
"Ну чего ради Вы сели в именно в этот поезд! - сокрушается майор уже стоя на пороге,- комиссия, скажу вам по секрету, сейчас разбирается с Вашим случаем: как могло случиться, что поезд Верона-Мантуя-Верона последовал по запрещенной ветке, ведь там даже не должно было быть подсоединяющих рельсов. Теоретически все мы это понимаем. Но практически! Тут Вы на себе прочувствовали, что такое наше практически! Вот свежее донесение. Как видите, я не намерен скрывать от Вас что-либо. Во всем, оказывается, виноваты крестьяне окрестных сел - они беспрерывно тащат в свои деревни все новое и блестящее, подменяя его старьем, совершенно не считаясь с генпланом строительства железнодорожных путей. Вот и подсоединили не в ту сторону. Наши саперы просто не поспевают за ними, отсюда сплошь и рядом такого рода казусы. Впрочем, замечу, Вам в чем-то и повезло - не всякому удается хоть раз побывать на нашей подземной станции, будучи в ясном уме. Ну, прощайте, пора. Идите, все время сворачивая влево при случае, и рано или поздно Вы попадете в Верону. Тут особо и заплутать то негде".
Уже закрывая за собой парадную дверь, Валентин услышал, как майор подозвал двух официанток и негромко приказал им сервировать столик для следующего посетителя. Стояла глухая ночь, Валентин теперь был совершенно уверен в том, что он и в самом деле доберется до Вероны без каких-либо попутчиков. А если и нет, то не видел в том особой беды.
Где-то за холмами полыхнула и затихла автоматная очередь. Так и должно быть,- додумал он с удовлетворением,- иначе хаос и бесконечная мгла. Мгла без единого просвета. Он уже словно видел перед собственными глазами тоненький шпиль городской ратуши. Только бы не поднялся ветер,- подумал он про себя,- а то и заплутать тут недолго.
Валентин шел уже третий час, а дорога оставалась все столь же однообразной: серые песчаные холмы, шуршащие от ветра под неизменным лунно-матовом освещении. Почва тянулась рыхлая - видно недавно здесь прошлась гроза, и шаги вязли, застревали в ней как в тесте. Иногда слышались все те же короткие автоматные очереди - иной раз чуть послабей, иной - посильнее, как будто Валентин кружил вокруг них до эллиптической траектории. Верона временем упорно не желала появляться.
Два или три раза ему слышался отдаленный собачий лай. Один paз он даже остановился и прислушался, но, так и не сумел определить, на самом деле это были собаки, или ему почудилось. Первоначальный запал бодрости грозил окончательно сойти на нет, когда метрах в пятидесяти от него что-то взорвалось с оглушительным грохотом, взметнув в воздух огромный фонтан бурой пыли. Когда облако рассеялось, Валентин заметил на самом краю образовавшейся воронки сидящую как бы в глубокой скорби фигуру. Это был первый человек у него на пути после того как он покинул станцию.
Валентин попытался навести, у человека кое-какие справки касательно своего дальнейшего пути (человек это оказался коротышкой, почти карликом с густой прядью жухлых волос). Карлик только глупо ухмыльнулся - похоже, он был уже в стельку, и еле проговорил всего два слова: грядущему быть. Все последовавшие расспросы карлика не смогли выдавить из того ни звука, даже не удосуживаясь наклонить голову в сторону Валентина. Обойдя его с левой стороны, Валентин с удивлением обнаружил, что карлик давно уже спит.
Пройдя пару сотен метров Валентин неожиданно натолкнулся на огородное пугало с развевающимся по ветру местами прохудившимся шарфом. У основания крестовины копошились какие-то странно-серебристые в лунном свете мелкие ящерицы. Пугало навеяло на его мрачные воспоминания, и он даже не заметил, как сначала присел перед ним на корточки, а потом так и уснул, опрокинувшись от усталости на песок.
Когда он открыл глаза, то даже не сразу сообразил, что за время его сна мир снова и разительно изменился. Он сидел теперь на неудобной деревянной лавке, поджав под себя ноги, и два ствола угрожающе подпирали ему бока. За длинным столом перед ним, шагах в десяти, стояло три кресла, из которых два были пусты, а в левом как-то боком (что показалось Валентину несколько странным) сидел знакомый ему уже человек в шляпе, но на сей раз на его голове возвышалось целое замысловатое сооружение, напоминающее отдаленно полый цилиндр. Прямо перед человеком на столе лежал чистый лист бумаги и рядом же стоял недопитый граненый стакан с чаем, в котором плавила измочаленная долька лимона.
- Вы тоже идете в Верону? - спросил человек и странно улыбнулся.
- Не знаю,- честно признался Валентин,- вообще то поначалу у меня вроде не было сомнений, но потом я похоже, сбился с тропы и сейчас мне все равно - лишь бы куда-нибудь выйти...
- Следовательно,- с нескрываемым удовольствием заметил человек,- можно смело констатировать,- он что-то быстро записал на бумаге и тотчас прикрыл запись рукой, воровато при этом озираясь по сторонам, да и голос его звучал хоть и торжественно громко, но как-то фальшиво, словно он говорил не от себя, а для кого-то и явно стремился, чтобы этот кто-то (не Валентин) услышал его как бы ненароком,- Вы достигли своей цели. По существу, нам осталось только уточнить, является и достигнутая цель конечной. Но пока что мы не будем этого затрагивать. Скажите лучше, Вы догадываетесь, почему именно вас выкинули из поезда?
Валентин собирался было что-то ему возразить, но слова стали вдруг комом застревать в горле. Дайте воды,- попросил он конвойного. Тот в замешательстве кинул взгляд на человека в странном головном уборе. Человек поморщился. "Ну, конечно же, чего вы ждете, если Вас просят?"
Стакан холодной воды лишь поначалу кажется спасением, но мгновением позже понимаешь, что все впустую. Словно от воды сохнет еще быстрее. "Странно,- говорит сидящий за столом (сейчас их уже вроде как двое),- странно все это получается. Вам не кажется, коллега?» Вопрошающий переводит взгляд на Валентина. Сейчас уже трудно сказать, кому обращен вопрос: человек в головном уборе тоже, похоже что, растерян. "Включите радиоприемник и убирайтесь вон,- командует он конвойным.
Радио играет танго во всю мощь. "Ну, а сейчас вспомнили? - спрашивает сидящий в кресле,- и не пытайтесь отпереться: Вас опознал почтальон".
Валентин тупо смотрит прямо на сидящего. "Но он же молод, как он может знать, что тогда произошло тогда между мной и его сестрой?"
"Дело в том,- замечает человек в странном уборе,- дело в том, что он играл только роль, и, признайте, справился неплохо - если не возраст, вы, несомненно, заподозрили бы что и насторожились. А так позволили себе расслабиться и незаметно для себя совершили промах. Грубый промах, не делающий Вам чести".
"Какой же,- меланхолично спрашивает Валентин,- говорите прямо. Разве Вы не видите, как мне все это безразлично?".
"Ещё бы,- ухмыляется обладатель убора,- на вашем месте я чувствовал бы себя совершенно так же. Но позвольте заметить, что Ваше любопытство при подобных обстоятельствах уже само говорит о многом. Мистер Koп... чертова фамилия, вечно вылетает из головы... подробно доказал это в классическом своем памфлете "Дарвин или чудеса с обезьяной. Читали?"
Валентин отрицательно водит головой. "Ну, так вот,- продолжает человек в уборе,- хоть это и запрещено, Вам я все же окажу. Видите, какое я испытываю к Вам доверие? Почему? Другой вопрос, мне очень не хотелось бы терять сейчас на него время, да и, поверьте наслово - для Вас это не представляет ровным счетом никакого интереса. Одним оловом, Вы выдали себя тем, что перепробовали селедочный салат у майора, даже не подозревая о том, что это был скрытый тест. Разве вам не бросилось в глаза, что сам майор не ел селедки?"
"А если я не попробовал бы селедки,- с недоумением спросил Валентин,- разве в этом случае что-нибудь изменилось?"
"Да,- сухо вмешался второй чиновник,- тогда бы селедку пришлось съесть майору. И в этом случае Вы заняли бы его место, а он - Ваше".
"И куда бы делся майор? - удивился Валентин,- получил бы понижение в должности, был бы разжалован в конвойные?"
"Нет,- невозмутимо ответил человек в уборе,- он оказался бы здесь, но расплачивался бы за свои грехи и перед другими судьями».
"Вы хотите оказать,- снова удивился Валентин,- что Вам не безразлично, кого именно Вы судите?"
"Разумеется,- подтвердил человек в уборе,- если было бы иначе, то Вас не выкинули бы из вагона и судили бы обычным гражданским судом, если вообще бы судили. Дело в том, что этот суд - особый, да вы и сами об этом догадываетесь. Трудно поверить в то, что вся окружающая Вас обстановка не показалась Вам странной. Вы согласны?"
"Я не понимаю,- выказывает недоумение Валентин,- ведь если тот молодой человек на поверку не что иное, как талантливый актер, как утверждает Ваша светлость, то у Вас, по сути, ни одного живого свидетельства и даже особый суд не имеет прав на подобное судилище".
"Вы ошибаетесь,- бесстрастно замечает второй чиновник,- причем дважды. Во- первых, Вы не можете знать, на что имеет и на что не имеет прав особый суд, и, во-вторых, в том, что у суда нет живого свидетельства. Хочу заметить, что особый суд в еще большей мере, чем обычный, нуждается в этом. В отличие от гражданского, он вообще не мыслим без живого свидетеля, причем не подставного".
"Я не вижу здесь свидетелей,- возражает Валентин,- кто они, ваши свидетели?"
"Я,- тихо произносит человек в уборе,- я настоящий брат той самой женщины. Потому-то я здесь и главный, а этот человек, - он указывает на чиновника,- мой сообщник".
"И каков же будет мой приговор,- у Валентина медленно холодеют щеки,- или..."
"Вы узнаете об этом в свое время,- обещает чиновник,- все зависит только от Вас самих, точнее от Вашей памяти".
...и Валентин пробуждается. Колеса поезда Бум-бам-бум-грум, бум-бам-бум-грум, бум-бам-бум-грум...
128
2. ВАЛЕНТИНОВ ДЕНЬ
Улица наперехлест, далее вверх по переулку. Округлое одутловатое лицо попутчика, поросшее щетиной, пыхтящее под ухо - толстый, молодой, в аляповатой красной рубашке с тупоконечным коротким галстуком и в пиджаке - в такую-то жару! Несет в руках, тащится следом - правая вытянута на весу, зажимающая в кулак длинный, словно короткая пика предмет - букет яркоалых калл. Полуденный солнцепек орыжляет недельную щетину лица каймой над пиджаком - мешковатый, твидовый - тот самый пиджак! -черного цвета с тонкими серебристыми полосками - провинция! Руки его - со следами земли и оливок - что тебе надо, чаду, затесавшемуся в богемный полумрак города, присосавшемуся к нему алчно крепкими присосками? И шагает - бодро, не отставая, все время рядом. Ради?
Свиньи - грязные, бесчувственные, алчные в бурых пятнах. Небритый верещит языком, не переставая немолчно неизбывно. Раздражение растворяется в кровь, разносится по сосудам, поражая печень, мозг, желчь - плоть трещит под солнцем. До истерики: черное, красное на попутчике, трамвае, перед глазами - куда не отвернись, кружа кусливыми мухами в мыслях. Их жала острия. День дробится, начиная с самого утра - добивает, взрывается рыжими тенями в мозгу: дурное предчувствие. Громом грядущее горбится. Сегодня непременно настойчиво. Стучится об дверь сокровенным смыслом предстоящего: открытая одному, только одному - о, Господи, какое это одиночество! Тайна! Похоронные колокола бьют неслышные: бум, бум, бам - невыносимый перезвон синеющей меди... Не его. Нет, и его тоже - большие пышные похороны. Гробовой день с приспущенным траурным флагом на фронтоне трехэтажного дома. Всегда тяжко одному, словно Фауст внутри круга, пентаграммы.
Ха-ха! Все произойдет сегодня, непременно произойдет, прорвется, наконец, вылезая гноем наружу - все это время накапливающееся, хранящееся где-то под сердцем еще со времен, предшествующих рождению - вот оно! Сидящее занозой, старой подзабытой всеми наполовину историей в огромном коленкоровом переплете с потрепанными временем страницами с обгрызенными краями - предмет особого внимания в свое время. История, древняя как дерево с дуплом во дворе в четыре обхвата (кажется, дуб). Или нет - История словно дупло, глубоко гнездящееся внутри твоего ствола; старое позабытое дупло, покинутое последним обитателем семейства рыжих белок; почему именно белок? Не знаю, возможно, из-за мягкого меха. Или, может, все же дерево, глубоко пустившее свои корни в изгоряченном веком мозгу - бессознательно и без поспешности подчинившее себе бессознательное, диктующее заранее уготованную роль - крест человеческий на захолустном перекрестке мироздания, моя собственная вина, заявившая о себе миру одновременно с моим рождением в час первого крика: старинная извечная изначальная вина - когда почувствовал в первый раз ее морозное дуновение, приправленное для солидности внушительной дозой серы? Вина и оправдание в долу - рвётся наружу, требуя разрешения в обозначенный час в мирском судилище. Иду навстречу, ибо куда еще идти, находясь на перекрестке бездорожья?
Встряхнувшись резко, возвращаюсь обратно из покрытых плесенью глубин памяти в обыденный город улиц и лета, обнаруживая себя увязшим по горло в мелком происшествии, вобравшем огромную армию - уверен, что так оно и произойдет спустя некоторое время, известен даже адрес - авенида Бросас 17, типовой четырехэтажный дом, средний подъезд, чернеющий прохладой статистов, зевак, уставшей до одури от нескончаемой суеты толпы родственников со специально предусмотренными на подобный случай печально-торжественными, исполненными могильного пафоса повинностями: Там-та-тарам-там-тарам-тарам-тарам! Медь духового оркестра, строгая музыка - все во фраках, взятых напрокат из бюро Кипридиса, одноглазого грека по кличке Полифем - и терпкий запах натруженных до мозолей потеющих летних ног обладателей пересохших от беготни глоток. О, небо, как держится сей необтесанный чурбан за свои полумертвые цветы рядом? Все они - кто пограмотней, кто повыше — такие, такие, такие! Господи, изыдет и свет с проклятого солнцем неба! Предстоящее пред нами (мной и им? Какая до расплывающегося горизонта вязкая дымка!) - неизвестная, незнакомая, погруженная в полумрак комната со сквозняком с вытянутым в длину черным под красным сукном ящиком, пожимание рук, сидящих по полукругу: одному, другому третьему, да кто же они, Господи, кого и в глаза не видел и не увидишь потом? Страх вдруг когтит изнутри коршуном: боязнь оступиться, кукарекнуть невзначай у изголовья в самом центре предстоящего ритуала под обстрелом внимательных накрахмаленных глаз. Светится, святится. Что нужно им всем до меня, знакомым и незнакомым доселе покойника?
На деле все проще и обстоятельней, как и должно: дорога заворачивает круто вниз - как вроде и не должно. Спросить у прохожих, позвонить по телефону, еще раз уточняя адрес, что следовало бы сделать еще накануне, в предыдущий день - вчера сегодня словно вечность за твоей спиной. Запах вечности, пахнущий сыростью склепа, грациозный, как и сам траурный марш. На незнакомой улице телефон - слабый советчик - улица (цель) номер дома, вот, пожалуй, и все. Маловато, к тому же сплошные условности, загромождающие время и место действа. Вот оно, здесь, наконец. Трепещется, словно уловленная в сети рыба, в звонким
смехе беспечной оравы из молодых длинноволосых парней и смешливых девушек в тени между проходом из дерев и зданий возле сточной канавы. Две златоглазки волоокие - чуть в сторонке - солнце наливает их глаза блеском. Нимфы у ручья (автомат для продажи газированной воды, неработающий). Края их тоненьких платьиц из ситца в голубых васильках в руках у ветра - дует справа, вздувая пыль от земли. Нимфа глядит и вовсе не так - уверенно, давясь смехом потаскухи, взгляд ее заживо ест небритого попутчика с брюшком. Самсон и Далила. Как звать тебя, Далила? Самсон узнает, ему и спускаться к иссохшему руслу реки. Откуда она здесь, в городе канав и тротуаров, в городе без мостов? Самсон узнает - узнает ли? Дорога вниз к пересохшему руслу, когда же было оно полно воды в последний раз? В тот самый paз, откуда берет начало моя история, моя вина, мой синий, далекий Дунай!
Та нимфа (что повыше, как тебя звать, мордашка?). Темная от загара кожа, волосы
рыжим огнем и сбоку - чуть раскосые вещие смоляные глазки на хитрой лисьеподобной мордашке - лисица, лисица! - и другая рядом - подзуживающе полуобнявши - черноволосая, в соломенного цвета парике. Девушка со светлой шелковистой кожей на обнаженных частях тела (руки, ноги, голова, часть груди?) с карими глазами: стыдливо скромна как школьница и акцент, сильно посаженный грудной акцент девицы из Трансильвании - такой не прочь бы отведать
терпкого играющего в жилах огнем преисподней вина. Игрища взрослых людей. Боятся за платья - ветер крепко сквозит насквозь, смешно наполняя сердце волнующим гулом. Знакомое, и это - знакомое: Самсон отходит - на минутку. Откуда взялись тут эти бабы, тут, среди дерев в зарослях камышей у пересохшего старого русла? Пахнет дунайской волной.
Сбоку тихо незаметно кошкой, пестрая фигурка с глубоким вырезом декольте и в тысяче черно-красных лоскутах, ленточках, подвязках, с огромными серьгами из мельхиора - черное, красное платье, колыхаемое изнутри взволнованной грудью местной медсестры на досуге. Погадать тебе? Цыганка мотает головой, лицо серьезное - дайте ладонь. Руки холодные как озерная рыба. Я Ансельмо, подруга покойного, Вы его близко знали?
Самсон поодаль чуть, смеется, перебрасываясь или бранясь в шутку с Надей и Нелли, кажется? Обрывки их фраз доносятся сквозь монотонное бормотание медсестры холодным пальцем, заблудившимся в теплой ладони. Доносятся и вязнут в ее быстром бормотании. Надя, Нелли - странное восточное имя. Надя - словно в сердце страны сарматов (шутка Самсона). Ансельмо цепляется за ладонь, тараторит о чем-то быстро, сбивчиво, словно опаздывая на поезд. Рука моя плетью безжизненной плоти и - обвисла беспомощно, только слабые мурашки бегут вверх от ладони, словно бьет слабым током. Все внимание на Самсоне и его нимфах - откуда в этом городе у меня столько знакомых на лицо прелестниц? Впрочем, Самсон - лицо доверенное, все необходимое в быту - лекарства, аборты, всякие штучки-дрючки из-за границы. Сердце снова - стучит, словно чувствует приближение чего-то важного, очень важного - в перебранке этих двоих таится зловещий непонятый долу смысл, облаченный пустыми любезными улыбками, смысл, предназначенный, возможно тебе одному, но от этого не становящийся доступнее. Бормотанье ветра и медсестры глушат его, оставляя одни бесформенные обрезки, и смысл ускользает, пощекотав на прощание в ноздри...
Самсон оборачивается, кричит что-то под грохот проходящего мимо трамвая. Машу головой для виду, и он отворачивается, не прерывая беседы и смех. Бормотанье разрисованной куклы с холодной рукой - "...длинная линия любви и зло, линия Марса... большая... ясная..."- бормочет, сбиваясь,- "...редкая ладонь... возле холма...". Самсон возвращает накидку рыжей, отливает бронзовым загаром. Пустоцветка. Обрывок, похоже, ирландка(?)-"... за дом и другого тут нет". Самсон благодарит долго, долго. Чуть не забыл про цветы, болван, запутавшись в приветах тому, другому, третьему. Деревенские - такие все... Наконец, следуют прощальные поклоны, кивки, поцелуи, покачивания головой и улыбки про себя под тенью вербы. Ансельмо торопится, сбивается криком в полушепот, словно боится чего-то, или, может, его "… и тут сливаясь, убегают, сплетаясь, вдаль... не забудь - фотомастерская на Бросас в трех шагах от колоннады, где будка точильщика..." Вдруг умолкает, не отрывая руки, из чего она? Ах, да! Приторный вкус помады во рту - запахи, запахи, запахи на зависть собачьему миру, глаза стынут не мигая, хочешь крону? - Что? - округлая как луна,- подавись сам своей кроной, засунь ее... барсук! Убегает, завидя Самсона - ату, серая! Глаза попутчика в блеске смешинок: Фьюить! Что нагадала тут Вам, все та же дорога в фотомастерскую на Бросас? - хитровато-плутовской прищур, как у македонского посланника: жирный и сальный двумя угольками из березовых дров.
Исчезла, как растворившийся сон - недовольно, рассержено чем-то вроде, неужели монета тому причиной? Слова - как забытое сновиденье: звучат в ушах голосом - не разобрать слов, одно ощущение слова, как сквозь вату в барабанных перепонках. Дорога снова пошла вверх. Так сказала Хада,- голос Самсона подстать его безликому взгляду. Какая Хада? Хада и Лина? - ...мы так кличем их, близких подружек не принято звать по паспорту, словно законную жену или родственницу, - Лина - Нелли? А Хада как? Ах, Хада это Нелли! Понятно... Лина - Надя?! - Тссс! Без имен, а то вернутся еще... Нам тут уже близко лишь дорогу перейти, а там... Славные девушки, не правда, господин? Дорога, дорога, дорога... Неслышно ноет в желудке после вчерашнего: тянуче слабо протяженно. Небо всматривается в оставшуюся раскрытой ладонь, словно заправский шпион, око бога. Пустое небо над головой - оранжево-зноящее: ни облачка, лишь одна белая полоска след канувшего вдали самолета. И вдруг - знак. Раз за разом: перевернутое сердце на ладони, стрела, застывшая в полете, и лезвие с капелькой алой крови (помада от ее губ, влажных, ищущих забытья в ...). Ненависть и кровь, капли крови розами на черном бархате откуда это, зло и любовь? Вновь жлобистый купец из графства Суссекс? И зло, и любовь, и жизнь ... сладострастье в злосчастьи, крепкие же жилы у Жизни. Непохоже, что. Пора. В поход вдогон за толстяком. Камень брошен и уже летит. Какой еще к чертям собачьим камень? Жребий, ну... Почему все снова неестественно как то, словно воздух как разбитое стекло? А? Так неестественно и властно: камень, камень, летящий камню вдогон.
Пыжусь, подлаживаясь (и только?) под серьезный и беспечный тон сопутчика - избавиться от щемящего "груза предчувствий": смутная беспричинная, казалось бы, тревога, нимфы у пересохшего русла, Далила, гадающая по ладони в отсутствии Самсона, камень и хохот и снова - камень, камень... Интересно о Самсоне: молчит, о чем говорилось там, с рыжей Хадой и ее подружкой, Надей, вроде как. И почему стал вдруг так мрачен? Удручен ли известием или же жара тому причиной, тяжелая жара, накрывшая город прозрачным оранжевым колпаком - нечем дышать, точно лето нам мстит за бездарно мягкую зиму. Будто тебя погрузили по горло в застоялый тихий пруд с перегретой, точно кипяченой, водой и кваканьем ленивых лягушек, а с берега лезет в глаза плакат "Купаться запрещено, повышенная радиоактивность!"... Впрочем, Самсон, он здоровяк! Один только галстук в строгую горошину многого стоит в такую жару!
И совсем словно недавно, точно неделю, ну полторы от силы, а на деле тому, пожалуй
что, года как три, если не более: сидим вдвоем c Котито - вечер? летнее кафе в парке, напоминающее о храме Венеры в Пизе. И разговор - странно своеобразный насчет Анджеллы, а ведь, если вдуматься, совсем, что деваха, если и сейчас ей более тридцати не дашь - в ту пору уже за десяток лет право, как замужем: баронесса фон Коппель. И, само собой, что речь зашла и о Тибальте - Тибальт и Анджелла - какие только не ходили в ту пору слухи, один пошлее другого. Как и водится в большинстве такого рода анекдотов и случаев - не в курсе всех сплетен был, пожалуй, лишь один человек, конечно же, сам барон - особо странно было слушать про все это из уст прожженной сводни (ибо кто не знает в Вероне про Котито?) с
чисто человеческими нотками в адрес барона и супруга леди Анджеллы. Стареем, Котито? Странный исподлобья отрешенный взгляд и смешок - сухой, точно кашель, полный отчужденности и укора - человек же! И кому какое дело, кто спит в постели барона в его отсутствии - люди что преты - были такие духи, слабые духи Земли и пустынь - следил бы уж каждый за своей постелью, люди же, все ведь от бога, к тому же еще и католики. Вот она, зависть людская, и баронесса то в чем виновата, если и, правда, в конце - концов, не родной же брат ей Тибальт. А если и родной? С чего это выдумали про табу и скверну? Как бы иначе произошел человеческий - вдумайся: сначала были лишь Адам и Ева, ну с этими все в порядке, в конце концов, их такими и сотворили изначально, но потом?.. Что если бы дщерь их не согрешила б единокровным братцем - неважно, Каин там, Авель и кто еще - от кого бы произошли все остальные? Как не крути, а в основе всего человечества не может не лежать инцеста хотя бы на начальной части его эволюции. Может в том и можно усмотреть вину и первородный грех человеков, но ведь нельзя не признать, что у них и выбора то не было - не с коровами же, в конце концов (кстати, откуда возникла легенда о Минотавре?). Жестоко все, что от Бога, если же нет, то приходится признать, что запреты подобного рода - ничто иное, как выдумки ханжей. Так что баронессу она и не думает осуждать, любовь есть любовь, ведь любой роман раскрой, а святость ее не подлежит ни в одном из них хоть какому-то пересмотру или порицанию, даже случай с русским паровозом. И это порядок? Это мораль? Да плевать она хотела на все это пуританское семя, как бы они не назывались там: католики, православные, баптисты, адвентисты какого-то там дня или мусульмане. Все одно - двуликое лживое племя ханжей.
Совсем недавно было это - летний разговор с Котито (а ведь есть что-то неуловимо еврейское в ведьмочке сей, заставляющее вспомнить вдруг про Аэндоррскую ворожею) на террасе кафе в парке и вот сейчас - один из тех, о ком шла тогда речь... одним словом, нет его среди нас, живых, а горе второй вновь, как и тогда, притча во всех язецях: двоюродная вдова, двусмысленное положение при живом супруге: не пойти - равносильно признанию (двоюродный, как-никак), пойти - как же дозировать тогда порцию горя, если оно - искренне? И ты сам идешь к... туда, где Анджелла ныне - королева мрачного бала: порядок, приличия, как соблюсти должную меру? Три года то, бог мой! Тогда уже в голосе Котито помимо искренне сочувствующей поддержки, пару раз сквознуло и что-то холодное, но и понятно - какая из женщин радуется успеху своей подруги? Как она сказала: серебряная молодежь, все эти мелочи быта, детали туалета, манеры - все оттуда чуждое, полное мещанского благополучия. И даже доктор (уж не в нем ли, собственно говоря, коренится сердцевина всех этих хитроумных переплетений), объединяющий двоицу в магический треугольник: она, баронесса и доктор. Что стояло за ее странными словами, о какой магической связи шла там речь? Спросить тогда я не осмелился, и, думаю, не зря - вряд ли какой ответ удовлетворил бы мое воображение, втихомолку рисующее одну картинку развратнее другой. Котито, Анджелла, Тиберио и выпадающий из этой цепи Тибальт, какая у него роль в этой бешеной пляске страстей (достаточно было только видеть сверкающие глаза Котито - а я видел их, и, клянусь, то были глаза прелестницы пумы - дикие, красивые, полные огня) и не из-за той ли роли, так и не высказанной вслух в тот вечер, обрел он сегодня сей печальный покой? Доктор - страшный человек, тихий незаметный как паук, плетущий вязкие сети мошкам - в таком духе он, между прочим, и высказался однажды: люди - что мухи, мрут и липнут к сладкому. Кто знает, чем не угодил ему Тибальт: старики - народ вообще мстительный, а если уж речь идет о Докторе! Я возразил, очертив другой магический треугольник - из меня, баронессы и Котито, объединенных одной ненавистью - все к тому же Доктору. Ответом мне была усмешка, жуткая усмешка Котито, понимающей все с полуслова и полный яда тихий вопрос, адресованный даже не ко мне, а в пустоту: "Если б не Лаисса..." И все. Как всуе это пусто и глупо сейчас, когда нет Тибальта, нет и Котито, нарочно, что ли, уехавшей на целую неделю на остров, на виллу к Доктору, зная заранее, что я непременно приеду, в отместку за тот давний вечер, за те подслушанные слова, сорвавшиеся непрошено с губ тихим шепотом - "если б не Лаисса!.."
И все напрасно: лето, зной, еще одно лето - к чему теперь умножать бессмыслицу? Вспомни-ка Тибальта, сколько, раз ты его видел за это время? Раз пять от силы, ну может и в шестой. Помню, как сейчас - мельком - на банкете после дебюта Лаиссы - какой успех! Я ведь, признаться, никогда не был предрасположен к новым знакомствам и - не будем лгать самому себе - вообще никаким: каждое новое имя словно вырывает из моей плоти вместе с душой крупный кусок мяса. Все мое тело усеяно невидимыми кровоточащими язвами и у каждой - свое имя: Анджелла, Коппель, Тиберио, Тибальт, Котито... стоп! Совсем недавно видел его отдыхающим на Лазурном берегу, видел и не подошел. И сейчас - никаких сожалений, только на дне лиловая муть осадка от отчаянного одиночества, тень порвавшейся нити, тонкой нити трех сестер, вечных прях, словно мир держится на сплошных ткачихах - китаянках, гречанках, египтянках и даже исчезнувших в незапамятное время хеттаянках. И вся эта армада ткачих ткет, ткет, ткет беспрестанно. Страшно. А когда он подошел к столику в ресторане - там, у, озера, мир тесен, тесен - мы снова не пожали рук, ограничившись легкими сухими кивками, впрочем, он был изысканно вежлив. Знал ли Тибальт, предчувствовал, что видимся мы в последний раз? Впрочем, что ему до меня, да и мне самому, с какого бодуна все припомнилось, зачем я вообще помню об этом? Что за разъедающая ум и душу боль не оставляет в покое и притягивает, подобно магниту непонятно к чему. Ведь иду же я на похороны, примчался аж из самой Мантуи - чего ради? Стоить ли топить в забвении тихое предчувствие грозной, забытой всеми живущими Истории, столь властно, пусть и незримо, заявляющей о себе сегодня? Слышащий да слышит! Ведь не секрет, что круги наши (мой и Тибальтов) не пересекались, не считая Анджеллы, но не из-за бабы же, пусть недурной. Впрочем, и в письме Котито тоже говорилось о схожих ощущениях, кого же она не поделила о Тибальтом?
Раз уж Котито, то дальше. Отчего и ты не уехал, подобно ей, на собственный остров? Да мне и не надо было ехать, я уже "был на острове", хуже того вернулся обратно по одному лишь слуху - смешно и говорить. История держала нас здесь цепко, от нее я и бежал в Мантую. Тщетно! У меня не нашлось собственной басни, хотя поверили бы любой, даже самой дохлой выдумке – только одна лишь правда о причине, по которой я приехал, смехотворна и непонятна, о ней не поведаешь и исповеднику, не говоря уж об остальных. Такое не говорят вслух, не доверяют и бумаге. А если б и довериться? Сомневаюсь, нашлись бы для него слова. Причина? Возможно, я думаю, в Анджелле - новый треугольник: я, Анджелла, Тибальт - все мы оттуда, из той истории, старой как мир повествования. В той истории я, кажется, убиваю Тибальта, и Анджелла знает об этом. Тут уже не спасут никакие доказательства - был я в Вероне, не был - все это не имеет касательства к той Истории, разыгравшейся на рубеже веков у глубоких вод Дуная, Дуная моих снов. И в той истории на мне вечное клеймо убийцы, только оно одно и притянуло меня обратно, в город моего настоящего детства. Что и говорить, мне и самому Анджелла зачастую видится не иначе, как раздвоенной - с русыми и вороньего крыла цвета волосами одновременно и два ее разных лика неоднократно уже сливались в единый в моих и без того издерганных снах, обращая их в беспробудный кошмар. И Котито оттуда же, только у нее - другая река, другой Дунай - ничего это не меняет в действительности. Будь она рядом в эту минуту - все было бы проще, иначе. Да что и говорить - можно было б хоть на ее груди... Но нет, это не ее история, оттого небеса и
озаботились и разлучили нас, послав ее к морю, истоку иной реки, разделенной какими-то сутками в пространстве. Ей, Котито, не к лицу красное и черное - не ее это цвет, не ее, священной дщери из легиона храмовых проституток, ипостаси Гекаты и Кибелы.
Самсон; неторопливый малый, средней упитанности, но с брюшком, в картузе хаки с козырьком навыворот. Уйдет. Куда, почему - не имеет никакого значения, пусть, где-то глубине и промелькнет по
предательски невзначай засевшая чуть ли не в подсознанье вороватая мыслишка - не отпускай ни в коем случае, не отпускай, слышишь? Смотрю на него со спины - типичная фигурка капеллана при его летнем плаще-дожде-
вике, скверно, весьма скверно: священник - дурная примета. Меня пробирает озноб - нельзя ему уходить, хоть и сам толком не поймешь - отчего. Воздух вокруг снова напрягся, замер, вот-вот лопнет, с сухим режущим по сердцу треском. Уж не связан ли и он странным образом с той Историей, порождением моего глухого безумия? И снова отчетливый голос, слышимый мне одному - его уход это всему конец. Но ведь в таком случае это и облегченье, так отчего же все во мне отчаянно протестует против его ухода? Таково уж, вероятно, всесильное предопределение - уйдет, влекомый невидимой бесшумной и неодолимой силой. И мы идем, идем пока рядом, словно воин и капеллан, две разных судьбы на скрытом от нескромных взоров перекрестке, идем вдогонку за брошенным камнем, ступая натруженными ногами на раскаленный дочерна асфальт беспечно раскудахтанных улиц. Идем навстречу.
Самсон зашевелился, смотрит украдкой, словно не решаясь высказать вслух нечто, отчего никак не уклониться, но чему пока не поспело время. Говори же, не мучай,- тороплю его в мыслях,- ну же, быдло деревенское. Аж зубы скрипят в тишине - говори же быдло. Конечно же — вот оно: сестра и племянник... очень ли неудобно... родственники, они народ простой, не поймут... ладно? Все ладно. Съезжаются, как мухи на мед. Вы не еврей? Взгляд на момент становится злым, насторженным и затем тихо печально - нет, мы из деревни, лучше все же пойти - перебьются малость на вокзале, ничего с ними не случиться, лучше уж так, чем... разговоры. Говори же, говори, чернь, выкладывайся до конца наизнанку. Солнце отворачивается и движется медленно на запад - чем не малый солнцеворот? Все идет, как и шло, как идет и будет идти тысячи тысяч лет, и они все с востока на запад, отбрасывая черные тени на грешной земле, земле предков, земле потомков - всех, но не нашей: каждое сегодня лишено опоры в настоящем - выверты потерянного времени, ускользающего неслышимыми струйками промеж пальцев точно песок или вода. Уходишь? Ну а чего ждешь от меня. Отпущения? Каждый ищет свое сам, это как добывай хлеб в поте лица своего. Все идет, как идет и потому последняя попытка:
- Может не стоит тебе и в самом деле суетиться? Народу и так дай Бог?
Что-то недоуменно шевельнулось на бородатом лице, какой-то неуловимый пустячок, штрих. Учуял подвох, но никак не может понять, в чем тут фокус и потому робко, осторожно, крадучись:
- Но почему же? - смотрит, продолжая соображать и наконец:
- Я же успею до заката.
- Не обращай внимания, глупости все это.
И оборачиваюсь, мрачнея с лица. Про себя (строки всплывают перед глазами - четкие, черные на белизне шелестящих бесшумно страниц, но как в перевернутом зеркале - почти по арабески) - нам всем конец суждён (умиляют две точки над "е") и это вовсе не ложь, хоть дико и непонятно. До цели уже близко совсем - и тому, кто идет рядом, не отставая. Пускай - не придется хотя бы самому тащить в руках эти глупые алые цветы, горящие на солнце, точно капли дымящейся крови на кончике копья - метнуть его нам предстоит.
- Дорогу знаю я - провожатый сбоку тихо, шепотом, вдруг замечаю, что во рту у него не хватает переднего зуба, отчего и слабое шепеление. К чему он это? Помню, как спрашивал дорогу еще там, у русалок со странными именами-прозвищами: Нелли - Хада, Лина - Надя, Линонадя, Неллихада, Хаданелли, Наделина... Опять заводишься? Стой, уже недолго, не трать пустых слов и мыслей. Самсон уходит вперед и приходится прибавить шагу. В расплавленном мозгу копошится уже целый рой - клубок черных и огненно- рыжих змей, словно мысли - и тут сливаются, переплетясь, и уходят вдаль, вглубь времен по обе стороны настоящего единственного времени. Следом торопятся новые - то затихая, то усиливаясь, раздирая по ходу меня, запрятанного в глубине собственного тела, точно запеленатого, по всем восьми сторонам света, подобно огненнорыжему Сету. Мое отношение к Анджелле - змеи Ликаона! - нечеткое, полное не- и двусмысленных наносов, нарочатое, нечистое втуне точно незаконная преступная любовь вассала к своей королеве - так и видится ядовитая улыбка Котито. Бог мой! от всего этого сумбура голова идет кругом. Злорадство мое по поводу гибели Тибальта - какая приятно постыдная сладость заключена в этом чувстве, словно снова звенит в ушах тихая колыбельная песня матери - сродни зависти мелкого незадачливого графомана, коими кишит наш распрекрасный город - непонятное скрытное чисто животное злорадство от низкой, но близкой естеству самца мысли - ведь не исторг же у девы жених любви залог, уйдя бездетным! Жена ли тому причиной, он ли сам — как знать, теперь уже не скажешь. Может все тот же влажный ветер проклятой Истории, погнавший на остров сводницу Котито, меня же в захолустную Верону, гасит и гасит снова искры чуждого ему пламени - все запутано ныне в миру - и гнусное потаенное желание разделить о ней, на сей раж русоголовой, самому пустующее ложе - то единственное, что движет вперед Историю, оставаясь, тем не менее, сокрытым в тени жгучего солнца, смеющегося с заоблачных высот похабным зноем.
Прочь и вон! Не следует терять головы - куда как не разумнее забыть, оставить начисто собственные постыдные намерения и страсти, тем более что со-путчик вполне пока в силах поспеть на свой вечерний поезд. Запах похоти - и с какой стати жалеть мне ее? Жалеть! Неудачное слово, какое там! Не слышен голос разума тому, кто впал уже в ярость порожденных собственным распаленным рассудком безжалостных видений, фурий, беспощадно жалящих на солнцепеке: словно облеплен о головы до ног белесоватыми слепнями и подвешенный на огромном, свисающим с небес крюке. Мерно раскачиваешься на ветру рядом с синюшным трупом в рубашке, помеченной еле заметным крестиком. Подвешен, облеплен, распят на дыбе пространства и времени и все еще полон неутоленного желания - твоя дыба, твой крест, роль и судьба. Роль и судьба - две перекладины креста. Вот еслиб согласилась бы... Прочь, прочь - как гадко, противно, липко в душе самому, словно варвар, осмелившийся мять сорочку на плече благородной римской матроны своей волосатой лапой, замаранной по локоть в крови. Пятна, пятна, пятна...
Прыжок, второй... На дне ямы все тот же крупный камень - черный базальт или обсидиан, зловещий камень беды на рыжесвежем красноземе. Точно дети, утратившие разом разум. Цель уже рядом - рукой подать: узкий проход, чернеющий за переходом. Двое подростков из подворотни выскакивают с гиканьем из засады, с криком, отдающимся от стен эхом, несутся по улице вниз, перебрасываясь по футбольному пустой консервной банкой
из-под джема. Поворачиваюсь, и Самсон торопливо отводит взгляд своих пугающе-черных невыразительных глаз скотника с мясобойни. Встряхиваюсь. Воспрянь из ямы гул и пыл: кажись, подул ветер. Что же такое горит в моих глазах, словно обожгло вдруг небритого - отпрянул в сторону разом, ворчит, потупившись - я здесь лишь потому, что вам угодно было взять меня с собой. О чем он? Да... скорбеть и впрямь уж не след. Животная слепая ненависть к покойному, к Вероне вообще, к Самсону, к мальчуганам с консервной банкой тошнотой подступает к горлу волнами: нельзяж живым скорбеть с мертвых вечно, несправедливо - ведь всем нам предстоят бесконечные вариации одного и того же предначертанного пути. Про себя: "Утратили вы разум разом"- с тоской, стоя в узком проходе, точно в ущелье меж скал. И вдруг они по краям покрываются рябью подобно отражениям в лужах, словно грозясь обрушиться, раздавить, стереть меня со всем моим мирком под грудой обломков в пыль. Еще мгновение и не выдерживают нервы: оборачиваюсь. Позади, на фоне зданий стоящий плотно застывший в камень с неподвижной ухмылкой, руки в карманах, насвистывая шлягер. Самсон. Во мне вдруг оживает безумная надежда, зажигая на щеках лихорадочный нездоровый румянец. Две линии судьбы на ладони (накаркала пророчица!) вдруг оживают, сплетаясь в борьбе, ярости и любви напополам с ненавистью к той, которой в давние (набившая оскомину история никак не оставит в покое) забытые всеми времена был дан обет: колдовское зелье волшебницы вытравило на время из памяти сердца эту строгую даму с волоокими (опять!) глазами в черную смоль, но вот срок его действия истек вместе с приходом вещуньи, зазывавшей настойчиво в фотомастерскую. Помнишь? Когда это было, в каком моем сне или яви? Проклятый землей, людьми и Богом сладострастник, преисполненный тончайшей из болей, одинокий в трясущемся, уходящем в никуда, вагоне Мантуя-Верона. Хорошо, Самсон неподалеку, под рукой, если что - туповатый потомок крестьян, ни о чем не догадывающийся - и оба, взявшись за руки, входим во двор.
Внутренний двор, дерево, почти в центре - бук. Дом предо мной точно наскальный замок в лучах лениво пламенеющего усталого к вечеру солнца: черный, стремящийся в синь. Волны людей и цветов - черное, красное, опять черное - приливы, отливы и опять сначала... Голова трясется, пытаясь сбросить наважденье с глаз; красные цветы вокруг гвоздики, розы, каллы, ирисы, хризантемы, сплетенные в гигантский ковер атласными черными лентами на венках. Солнце зажигает в окнах беснующееся пламя: длинные узкие бойницы в скалящихся лицах соседей: ощетинились, готовые к бою. Повсюду люд - горожане, соседи: слепились ко двору смерти в толпу невидящих розовощеких лиц. Примкнуть, затеряться в ней, глазами пожирая знакомых: никого. Одни пустые лица без глаз, слившиеся в единый безобразный Лик. Самсон кружился волчком, словно в замысловатом шаманском танце, вращая дико глазами - да уймись же, наконец! Обостренная незащищенность - тысячи пугал со всех сторон готовых в любой момент исполнить неизвестный приказ. Неуютно в большой комнате без потолка - небо как купол - накрывает взбудораженный голос толпы. Черные пятна - толпа нарядилась по случаю, пряча за пазухами ножи, отвертки, цепи, серпы и даже камни; мельтешат в ужасающей духоте, дробятся островками и сливаются вновь. Одна безмерная тревога накладывает серый отпечаток мути на тысячи вогнутых лиц, объединяя их всех в единый порыв. В шуме и гвалте муравейника прорастают и гаснут в одночасье (в несколько жалких минут) полосы сумасшедшего хохота, механического, чужого, разнузданного. Пустота, холод и обезличенность. Досада и страх донимают вконец - чужой, чужая, чужое, чужие, очень чужие... И глубокая печаль к себе самому - кто есмь, куда и откуда идешь, путник? Жалость комком в горле, жалость к себе, к овдовевшей деве, что любил и ненавидел (фу, какая глупость!), жалость к покойнику, кого почти не знал. Бурлящие страсти расползаются по телу, затопляя с головой реквиемом по собственной заблудшей в давно прожитых сумерках душе, по разуму, подсознательно продолжающему плодить все новые и новые вариации бесполезных, утративших силу архетипов, развеянных прахом и пеплом еще на заре мира образов. Знал все и забыл, а, может, просто отказываюсь вспоминать — какая разница? - прикрывшись от всего и всех надежным до поры щитом спящей памяти.
Взад-вперед, вверх-вниз внизу у самых ног вонзаясь цветами в глаза, уши, нос, мозг - кроваво-красное жало копья в руках бородатого Сaмcoнa. Морщусь брезгливо ненавистью вслух: скорбеть вам, сударь, не к лицу. Он. И яро про себя: плохо же вами за вежливость приятель награжден, любящие веронцы - омыт обряжен; о, сколько враз заботливых вдруг рук! Какую дань платить понапрасну! Втуне - зло не произошло б, не поощряй вы зла. Какое зло, господа? Кто знаком мне тут - вокруг одни добропорядочные, заплаканные как бы лица, черней вороньего крыла. Траур. Лицемерие!
Нищий у створки дверей рядом с крышкой от гроба. Примостился у стены, похоже, что слепой. И вдруг мелькнет невзначай вдалеке чуть кучка полузнакомых девиц - приглашенный хор плакальщиц с прикрытыми едва грудями - выстроились наготове в тени. Мелькнет и исчезнет за новой волной бесконечно скорбящих. Высокий долговязый местный пастор - длиннополая мятая шляпа в беспокойных руках - бормочет сквозь гвалт глухо в диссонанс: "Зло нами самими взращено внутри наших сердец, ибо, веруя, остаемся язычниками доселе". О, знакомая боль и порок, шаблон из все той же забытой книги. Нищий-слепец уже ближе. Шум продвигаясь, мрачнеет глохнет гасится. И - тускнеет свет - тут среди цветов уже не место смеху. Сдержанные улыбки, кивки, приветствия - увяло все, опало разом ниц. Уймись же и сам, уймись поскорей и грех свой тайный не ставь в свою заслугу. Уймись, скиталец: все здесь не при чем, с чего тебе обнажать душу? Глянь - как тайком выбирается со двора капеллан.
Вперед! Мне предстоит лишь к трупу подойти. Вдруг рисуешь себе перед внутренним зрением - сбившаяся у порога толпа, пожирающая взглядами в упор, вся незнакомая родня и Анжела в фальшивых слезах у изголовья брата. Бежать, бежать отсюда прочь! Кто позже смеет утверждать, что свой не отдал долга трупу? Ушел же Самсон в последний момент. Да и к чему? Но нет, ведь просто оправдаться лишь тем, кто сам не виноват. Иссиня огромные невидящие глаза Анджеллы ищут меня по всему свету. И все же, в чем же тут вина, что умер кто-то? Непросто, ох, все это рожденному с виной - вся жизнь его - сплошное искупление древнего, лежащего на нем греха той утонувшей в прошлом поры, греха, достойного и самого Каина. Тут неважно - когда, зачем и за что - требуется лишь быть достойным своей собой самим неведомой вины. И все же - за что, Господи? Глухая дробью дрожь мурашками сотни игл - как сильно язвит в душу, и, хоть серьезно уязвлён - тут не до скидок, когда подходит время. Слева от дверей - обитая бахромой с красными краями крышка. Остановись, еще есть время, беги назад. Слепой нищий сидит на голом полу, в руках клетчатый кепи, полный медяков. Кровью налиты незрячие очи исподлобья пустые без зрачков обращенные кверху. И глупая песня грустит под бледный перезвон медяков. Глохнет, глохнет, двор морем шумит шагах в четырех от незадачливого чтеца. Тихие бубенцы цыганок гаснут, догорая вдали дин-дон-дон. Стоящий рядом один лишь хромой в почтении склоняет набок кучерявую голову, внимая слепому декламатору через каждые 4 такта (куплет). Кто звал их сюда, сокрытых гонцов Аида? Неожиданно рядом с хромым возникает Петтруччио, киваешь ему холодно — кивок бесчувственный в ответ. И отвернулся. Постыдный смех подкатывает к гортани соленой волной, скалится, обнажая в улыбке зубы, желтые от никотина. Сбежалась свора как на праздник солнцеворота - воронье на поклев глаз. Ужас - покойник, красный от водки слепец, Петруччио, Самсон и - толпа, толпа... флибустьеры падали - сколько накопилось слепой злобы! - не исчерпать и до половины, черпай хоть век - все втуне. Кинутая монета кубарем звякает о пол, подпрыгивая шариком от бетона, и долго катится ребром - решка! Нищий шарит клюкой по полу, нашел, опустил в кепку и снова - дзинь! Подправь галстук и ты - подправь, подправь, чтоб не краснеть пред всеми за свой убогий вид - ха-ха! Чья-то маска кривит ухмылкой рот. Полутемный подъезд на пути - людей в нем все же пореже и тише. В какую ж тягость - приход таких гостей? Ступеньки считаются в уме сами: одна, две, три... десять... восемьдесят шесть! Восемьдесят шесть всего, одинаковых, ровных близнецов, застывших в камне. Хоть двери и настежь, воздуха все равно - стоялый и спертый совсем. Облокотясь об стену, смотрит молча на меня в упор. Взгляд строгий, усталый, беспомощный - барон, муж Анджеллы. Признал, кивнул, кивком в ответ. Проходите, она там. Руки не подает, однако - вконец взопрел с утра.
Потрескавшиеся местами стены как десны старика - вот - вот выплюнут мостом наружу. В спешке тороплюсь внутрь, вслед за очередным... Стоп! На двери меловый, еле приметный крестик; скалится скелетом в усмешке. Неприлично - остановись, отдышись - слышишь, стук в груди? В прихожей, наконец, забирают из рук букет, уносят вглубь коридора. Один цветок, преломившись, падает на пол под чей-то стоптанный каблук, и алый сок брызжет по сторонам. Ничего. Никто не заметил. Иду все внутрь и внутри - комната за комнатой и в каждой курят, курят, курят нещадно. Кто-то, благоухающий чесноком и водкой,
шепчет сзади на ухо: таков обычай. Кровь эхом бьет в мозгу- "бы-чай, бы-чай, бы..." Линии Любови и ненависти вконец сплелись в один общий мост над бездной, и ощущаешь себя за как стеклом витрины - выставленным напоказ, притом в черно-красном шутовском колпаке и куртке наизнанку. Толстяк впереди шепелявит губами. Прислушиваюсь - дурацкий куплет:
Когда в поход мы собирались,
Слезами девки заливались...
Толстяк оборачивается, вновь оказываясь бароном - узнал, расплывается в широкой улыбке, обнажив полусгнившие желтые от никотина зубы. Ессе Homo! - восклицаю мысленно, делая вид, что не заметил или не обратил внимания: если стоять боком или спиной, то песня почти неслышна.
Медленно отворачиваюсь.
Ессе Homo!
Небольшая продолговатая зала встречает настороженной тишиной и прохладцем с хватающим за душу профессионально поставленным плачем у открытого гроба - покойник смирно лежит головой к окну, ногами - к дверям. На стульях и лавках - близкие, родня в основном - гигантская черная подкова, шуршащая шепотом. Пришлось. С печалью и тоской и еще чем-то торжественно-невыразимым на сердце (когда это закончится, завалимся всей компанией в кабак) явился в свой час на скорбный зов. Покойник чинно возлежит на смертном ложе, осыпанный прощальной мишурой (тщательно обряжен, надушен, накрыт зазаманскими шелками, осыпан цветами по краям: розы, гвоздики и по одной - в петлицах прощального фрака), на ложе, обитом черным наподобие арнаутского бархатом, бархатном ложе с вышитым золотом орангутангом (фамильный герб, орангутанг как символ царя обезьян Ханумана), с сидящим на руке соколом. Анджелла, неутешная, в дальнем согнулась (у окна) углу: безумье и плач в глазах, сухих, красных от горя, будто не слезы печали, a кровь из них сочилась. Скрюченная от беды, в черном - словно горностай, угодивший в силки, чисто звереныш. Скорбный вид застигает врасплох - хоть и был к тому готов как бы - импонирующей не к месту дефиницией красного - румянец на щеках, глаза, гвоздика на декольте, маникюр на ногтях - все в черной масти - волос, траурного платья, перчаток и вуали. Два цвета в сочетании скорби, заземленного горнего (покойник, как-никак!) мира, рухнувшего Мира небес, придавивших обломками мир моего болезненного воображения. Вокруг Анджеллы - женщины в слезах - не те слезы - прфессионалки поджидают внизу выноса, здесь же - узкий любительский, наполовину притворный ансамбль. Прочим же не до слез - в часы скорби у людей близкого круга обязанностей хоть отбавляй и слезы - лишь одна из них. Секрет мне известный еще со времен похорон деда по линии матери - натираются луком и эффект готов. У многих аж тушь течет по щекам, оставляя на лице продолговатые размывы, пахнущие предательски луком. Ничего не поделаешь - традиция. И я сейчас - один на один с нею, Анджеллой и покой...
Покойник. Я смотрю на него, не признав. Легкое потустороннее недоумение сменяется первым пришедшим на ум объяснением - "все дело в самой смерти, резко меняющей лики многих, кого угодно, да хоть бы святых". Впрочем, и сам возлежащий не исключение - заметно длинней, чем полагаешь при жизни. Невольно залюбуешься им, хоть и не без скабрезной мысли (как в дешевой оперетте: ее любовник был достойный человек (в известном смысле)). Меня от всего переживаемого распаляет все сильней и сильней перед лежащим без движения трупом с баронессой в изголовье. Только сейчас ловлю себя вдруг на мысли, что не признаю в нем ни единой знакомой черточки от прежнего Тибальта, который, впрочем, и знаком то был разве что в общих чертах. Смерть не только вытянула его вдоль, но и привела в безупречный бездыханный порядок все остальные члены (исчезли даже мозоли на пальцах), украсив напоследок лицо легкой, чуть бледной улыбкой вечности. И думаю о нем уже тихо и без огня - на чужбине угас (кажется, он из Мантуи родом), жизнь насмарку, а мне вот - отпуск по случаю.
Вдруг резко белею с лица, опуская взгляд долу... Кровь, кровь проступает пятнами на усопшем, словно раны внутри вдруг раскрылись враз. Но откуда ей взяться сейчас, после вскрытия? Осторожно кося глазами в сторону, огибаю изголовье, кидая исподтишка украдкой на покойника прощальной взгляд, полный недоумения и с завистью - как же так? Солнце (в занавесках полно щелей) бьет в глаза лучом, полным пылинок, и уже не разобрать - померещилась ли кровь, или все произошло наяву. Подхожу нешумно к Анджелле, сбивчивым шепотом выдавливая по капле слова сочувствия - нужные слова нейдут, застревая в горле - кровь, откуда эта кровь - на лбу, на щеках и в уголках сжатых улыбкою губ? Ведь должно было быть вскрытие? Анджелла застыла в глыбу, языческий идол, обратилась каменной бабой. Полное оцепенение на миг и следом - порывисто глажу нежно по шелковистой коже руки. Голова ее нехотя приподнимается в мою сторону и мне с трудом удается заставить себя не свалиться на стоптанный ковер, встретив в глазах, где втайне ждал хоть слабой, но благодарности одну лишь ненависть и бездумный гнев. Она не узнает меня и все же в глазах ее - обращенное ко мне, как, впрочем, и всему остальным беззвучное яростное обвинение. И вдруг прозреваешь, начинаешь понимать, кого она видит перед собой, и осознаешь в себе самом с ужасом эту древнюю страшную правду о себе, о людях, о мире. Слепая сила ее безумных глаз отбрасывает меня рывком прочь, вглубь Времен задолго до рождения, в ту самую написанную и забытую историю, по следам о другой, куда более древней - задолго до Христа - истории, которую как крест несу в себе ныне в этом тщедушном теле и задолго до его рождения. Безумный вопрос, тот самый из трех простых слов, что был однажды задан самим Богом одному из братьев и нечем ни возразить на этот взгляд, ни соврать. И меня охватывает отчаяние: вспыхивает искрами, заставляет ощутить себя обманутым, обворованным на ночной дороге путником - словно все помнил и вмиг позабыл. История произошла и ушла прочь, отодвинувшись в Вечность, оставив меня (в который уже раз!) одного на обочине, так ничего и не прояснив в итого - вопросы, вопросы, все те же вопросы мухами Ореста. Она свершилась в тишине без посторонних глаз. Анджелла уже тупо смотрит в меня и опускает глаза. И никто не тычет в тебя пальцем, не смеется украдкой, ибо ты снова такой же, как все. Я даже не ощущаю себя чем-то задетым или уязвленным и это, как ни странно, мне нравится.
Рука у старца суха, холодна, оттянута редковолосистой кожей - одергиваю руку и прочь, прочь, прочь наружу подальше от этого кошмара. Глухо бормоча что-то на ходу, исчезаю в дверях... Кто-то, сидящий во мне, продолжает бормотать, не прерываясь и на миг под забытый звон серебряных колокольчиков и черная птица снова вырывается на свободу, клокоча на бушующее море: "...не стану докучать любовными делами, веди в своей тоске по брату хоть весь оставшийся век". И птица улетает, скрывшись за зыбким горизонтом разъяренных волн, оставляя меня в одиночестве на безлюдном песчаном берегу, ошарашенного чуждым, звучащим как бы из-за колеблющихся дюн голосом - "и по заслугам воздаст всем Господь в свой день и час" - и спотыкаюсь, словно слепой, о нищего на пороге. Безумие Анджеллы не проходит даром, наполняя меня изнутри чванливым гневом - " с какой стати жалеть мне ее, теперь и впредь?" А вокруг - слепая печаль, слепое безумие и слепое равнодушие - все ложь, ложь, ложь...
Шум во дворе - всё тот же шум толпы и близких и ... Шум возвращает меня во двор из безвременья - навстречу солнцу, что клонится к западу, расплющенному жарой и ветром свободным, свободным от пережитой Истории (или фрагмента? Так или иначе - сейчас для меня долгожданная передышка) и под ногами асфальт, знакомый асфальт, поджаривающий пятки сквозь подошвы парусиновых туфель, асфальт, от которого лениво тянутся к небу влажные испарения дня. Где провожатый, Самсон? Ищу глазами впустую: сестра с племянником, он говорил что-то, ждут - не дождутся. Вокзал, ждут: сестра - брата, племянник - дядю, вокзал - каппелана. Ба, знакомые лица! Их шестеро в толпе и примкнувший Петтруччио, твой молчаливый смуглый брат.
Люди, толпящиеся под навесом от солнца, окутанные с четырех сторон вязкой бурлящей массой людей. Кто-то спросил про Самсона. Отвечаю резко, вызывая на себя недоуменные взгляды - поспел к сестре. Поясняю, и лица слегка светлеют: главное даже не понять, а уловить внутреннюю логику: ушел - куда, ушел по причине, ушел - кто. И никаких расспросов далее. Может, поднимемся? - кивает Петтруччио. Волосы влажны потом, глаза блестящие, глаза скрипача. Был, отвечаю глухо, очередь де за вами. - Да ладно, медленно цедит Петтруччио,- и так обойдется; слышал, говорят, были вместе в ту ночь? Так это неправда, никаких там труляля, убит арабским студентом, и я стоял там рядом. Чудесно, говорю, там у водопоя? Петтруччио обижается,- почему у водопоя? Причем тут водопой? Все мы были на карнавале. Помнишь еще, какой день? А,- киваю в ответ,- на карнавале, ну и
прекрасно и вообще, ничего я не слышал, а баронессу жаль, хотя и поделом. - Ну тебя,- отмахивается Петтруччио,- не следовало, наверное, тебе возвращаться в Верону, особенно с такими мыслями. Но раз вернулся... Все вступают в разговор разом, отчего голова идет кругом, силюсь выдавить улыбку из себя, войти внутрь круга - видел его недавно...- и осекаюсь, поскольку к навесу подходит Тибальт.
Я, кажется, на днях где-то уже видел Вас - спрашивает невозмутимо Тибальт,- Вы не были случайно на открытии македонской ярмарки в Мантуе прошлым воскресеньем? Конечно же, я был, но просто язык не поворачивается подтвердить это или опровергнуть тому, кто должен сейчас лежать неподвижно на жестком прощальном ложе парой этажей выше. И, кроме того, не видел я его на македонской ярмарке, я знал, что у него неотложные дела в Вероне в связи с гастролями в Париж. Какая трагичная история, - не унимается Тибальт,- пасть от руки бездомного араба, говорят, там был целый заговор, Вы слышали? Убили и араба, сразу же. Неизвестный снайпер с трибун, убийцу так и не нашли,- и, раскланявшись, собирается уходить. Жара,- задумчиво произносит лысый мужчина в белом халате врача,- лет семь, пожалуй, такой не было, не следовало, наверное, торопиться с карнавалом. Бедная Анджелла,- качая головой, произносит Тибальт,- такая потеря, говорят, они были очень близки, пойду, выражу соболезнование.
Что с тобой? - Петруччио заботливо смотрит на меня,- не стоило того - тащиться в нашу дыру в такую жару. - Кто это,- спрашиваю его. Доктор Тиберио, ты же знаком с ним, помнишь... Да нет, я насчет того, который только что отошел; ну с кем мы говорили про македонскую ярмарку и ... кого, вообще сегодня хоронят? Ну ты и оригинал,- не сдерживается Петтруччио,- да что на тебя нашло? Это македонский посланник, он же...- Как посланник? - брови сами собой взлетают к небесам,- убили посланника? Да нет же, прыскает Петтручио,- ты разве не видел его только что: он еще поздоровался со всеми, и мне показалось, что он вроде как к тебе обратился. Я еще подивился - что такого общего может быть между вами. А убили... ты не читал похоронки?.. убили, конечно же, Тибальта.
Как они похожи,- шепчу я,- как... Да нет же,- удивляется Петтруччио, - прямые противоположности. Ну, разве что оба - страстные любители подледного лова.
Но я уже не слушаю слов, внезапно каким-то уму непостижимым образом, я ощущаю, что гроб наверху наверняка пуст, а я и есть тот самый Тибальт, которого прирезал какой-то араб и на похоронах которого я стою в безнадежном отчаянии рядом со своим братом. И потом, наконец, до меня доходит.
Толпа продолжает прибывать. Ну, мы пошли, -говорит Петтруччио,- ты подождешь нас здесь?
Вот и все,- думаю я, но не ощущай никакого облегчения,- я вернулся обратно,- и добавляю вслух: "преты".
И все цветы вокруг вдруг стали алыми.
142
3. ГИМН МАХАМАЙЕ
ПРИЛОЖЕНИЕ. Сов. секретно.
Резолюция:"комиссар Эскал"
Приложено к делу 34/18 "Doktor" кол-во копий: 3
Срок секретности: до 2100 года.
Написано графологически неопознанным почерком.
Обнаружено: хранилось у доктора Тиберио
Эксперт-графолог Краузе
ГИМН МАХАМАЙЕ
(трактат на индийскую тему)
Я сижу у выходящего на зимнюю улицу окна и грею, наслаждаясь тишиной, задницу возле печки. Взор мой пуст, а мысли, блуждающие в голове, подобны мухами: то затухают до полной неслышимости, то набрасываются с нарастающей силой подобно искрам ночного костра. Я ничем не занят и ясно осознаю себя. Это очень для меня важно.
Я, или то, что образует сейчас во мне Я, одиноко и стоит лицом к лицу с обширной и гладкой, без единой выбоины, простирающейся до небес и выше стеной, тщательно покрытой гладкими слоями белил. Стена эта, как мне сейчас кажется, имела некогда форму гигантского шара, выпрямленного впоследствии неизвестным мне способом. Возможно, на самом, деле, она и сейчас имеет форму шара, но когда предстает предо мной во всем своем величии, то принимает облик грозной простирающейся в бесконечность Стены. Я знаю о ней лишь одно - это мой Дух.
В такие минуты Его обычно тяготит мое присутствие, это и понятно. Для того чтобы обрести крылья, или, по-нашему, земному, стать безграничным, ему просто необходимо избавиться от меня, точнее моего Я, но проделать это Ему предстоит осторожно и до виртуозности аккуратно. Так, чтобы, во-первых - не задеть при этом меня (не моего Я) и, во-вторых, не допустить, чтобы мое место занял некий иной.
Когда то, очень давно - кажется, это случилось еще в детстве, я читал, пристроившись на скамейке под тутовым деревом отцовского сада, какую-то шастру, название которой давно выпало из моей памяти. Помню, стоял жаркий июньский день. Вокруг звенели стрекозы и мухи, и густо пахло резедой. Потом я прочитал эту шастру еще и еще раз. Порой мне казалось, что человек, написавший ее (ведь не могло же не быть у нее автора или, на худой конец, переписчика) бесконечно мудр, порой - что он попросту, по непонятно какой причине, морочит всем голову, а, может и непроходимо глуп. Временами - что он не имеет ровным счетом никакого понятия о духовном и Духе (соседский пастор, по просьбе матери трижды в неделю наставлял меня в Библии, комментируя прочитанные мною вслух в его присутствии отрывки). Сейчас, по истечении многих лет - целая вечность! - мне уже ровным счетом ничего не кажется - мне нет до всего этого совершенно никакого дела. Единственная моя забота, если можно так выразиться - мой собственный Дух.
Ибо этот коварный лицемер на деле является ни мной, ни моим. Я, пожалуй, еще соглашусь с определением, что Я - нечто вроде Его приложения (по терминологии великих мыслителей - Его Великое Заблуждение). Но в этом вопросе имеются свои, темные подводные течения, скрытые от ясного взора. Породив меня однажды (как считает Он) - чего Ему, учитывая последствия, делать, возможно, не следовало бы (по крайней мере, торопиться с этим), Он был заведомо обречен на то, чтобы потерять со временем сотворенное (удел многих авторов?). Ибо Он породил не просто нечто и даже не человека - ведь человек это по существу лишь форма и ничего иного - а Я. Теперь же этот лицемер с присущим Ему коварством то и дело пытается предъявлять на меня родительские права, суля, подобно строгому, но глупому отцу, то пряник в виде безграничного небесного блаженства, то кнут в форме глубокой бездны или тьмы превращений (метаморфоз). При этом Он требует отказов, но чего ради?
Вот ведь в чем закавыка. Глубокая бездна, при случае, если разобраться в этом вопросе повнимательней, угрожает Ему, а не мне. Безграничное блаженство - также достается на Его долю. Что же до меня, то Я умру, как и предопределено, умру с моей смертью. В сущности, вся моя жизнь - непрерывная работа по определению Его состояния после моей смерти (грубо, в первом приближении - рай или ад; возможны и иные градации). Но что если я заблуждаюсь?
Рассмотрим момент поподробнее. Предположим теперь, что Я и Он - одно и то же. Но тогда, став безграничным (Сам Дух уже безграничен по определению), то есть в некотором смысле - всем, я, естественно, перестану быть собой самим (частью этого Всего), что мало чем отличается от прекращения существования. Если же перерожусь в другого (oe, ую), я попросту стану тем другим (ой), опять же перестав быть собой. Возможно, Он и останется при этом тем же, только со свежими рубцами и царапинами, которые увлекут Его далее по тому, что по Его наущению порой именуются Путем, порой Сансарой. (Дух - тайный брамин). Он будет взирать как бы со стороны (не это сейчас важно) за различными Путями своими по телам, испытывающим радости и страдания, а подчас и муки, но мне то что до всего этого - ведь Я исчезну.
Мне кажется, Он просто забыл, что Я умру, и Его бессмертие не имеет ко мне ровным счетом никакого отношения.
Далее. Если Он достигнет, наконец, (если достигнет, уж Я то ему в этом деле не помощник; с какой статьи? Какое мне до Него дело, с Его успехом и неурядицами? К тому же я никогда не был трусливым эгоистом) каких-либо особых преимуществ или выгод на своем Пути, вполне может случиться так, что некий несчастный помешанный, в тело которого Он, как вселенский паразит, вселится, прочтет в себе (или в Нем) слова и обо мне и тогда Лицемер шепнет ему: "И это ты. Как же ты был жалок в свое время!" Но это не так, чтобы не сказать ложь. Это будет всего лишь память обо мне (те самые рубцы и царапины), пусть даже и идеальной памятью. Что до, собственно, меня, то мне все это безразлично, ибо к тому времени я буду уже надежно мертв — уж это то Я знаю наверняка: меня там не будет, а после нас, как известно - хоть потоп.
Тот, кому Он шепнет про меня, узрит меня, вероятно, в весьма жалком состоянии и заблудшим, но ведь это буду не Я, а всего лишь оценка, данная мне моим Духом. Мое тело – физическое, астральное, ментальное, да мало ли еще какое! - вкупе с вращающимися гунами и Таттвами, принадлежит Абсолюту. С этим я, по-моему, еще как-то могу согласиться. Абсолют - это нечто такое неопределенное, с какой статьи мне еще ввязываться в споры по этому поводу с заведомо прожженным диалектиком, моим Духом? 0н, Дух, тоже принадлежит Абсолюту - ну и пусть, соглашусь и с ним и в этом, ведь само по себе из этого утверждения не следует ровным счетом ничего - принадлежит? ну и что с того? Моя судьба, мои действия и поступки и прочая, прочая, прочая вращаются на Колесе Жизни, благодаря созданному Им (или воображенному?) аппарату насилия, именуемому кармой, причинно-следственным рядом или чем там еще. Не спорю и с этим. В Его власти посредством Колеса уничтожить меня, убить, родить... Стоп! Родить Он может и может, но кто дал ему право распоряжаться Им же рожденным? Типичный пример патриархального самоуправства. Я это не Он. Он это не Я.
Чего ради, спрашивается, мне помогать Ему одолеть меня? Ведь с моей точки зрения, это - страшная глупость, достойная разве что свихнувшегося на поле брани Арджуны. Впрочем, и тот, как мне кажется, вынес немалый урок из устроенного побоища на поле Куру, а, возможно, сумел и по достоинству оценить происшедшее с ним переживание - Бхагавт-гита хранит по этому поводу глухое молчание. Понятно, что и История ограничивает себя в этом моменте пустым и многословным перечислением всякого рода второстепенных факторов и предметов или, же сочиняет небылицы, в которые мало кто нынче верит.
Я-хрупок, ненадежен, конечен, но именно в этом, точнее, в моей Смерти, заключена чудовищная мощь и сила, хватающая через край - Я уйду в ничто, самое настоящее Ничто, Ему недоступное, а не нирвану или как там еще, при этом оставив на нем свой мой след или отпечаток, зазубрину, которая потащит Его дальше (получается, как бы по моему желанию), вниз и в сторону благодаря созданному им самим ярму колеса. Впрочем, при соответствующем настроении, я время от времени (правда, изредка) слегка потрафляю Его устремлениям.
Он - любящий, любимый, презренный, ненавистный, благородный, низкий. Абсолют или Брахман – да все что угодно, но только не Я. Потому как Я исчезну, изведенный Им вконец (впрочем, с этим далеко еще не все ясно), а уж Он то останется навеки и присно пребывать в своем изначальном блаженстве (недостойное, на мой взгляд, занятие - к чему стоило заводить всю эта кутерьму, страдающую чертами слащавости) страдая (показуха!) в то же самое время в своем новом воплощении именно благодаря тому чуть приметному следу, оставленному мной, недостойным.
Порой Он (Дух) заговаривается со мной (зачем Ему - это надо - одному Ему ведомо; кто знает, может - скрытный гуманист?): "Ну и кто же ты есть в этом случае?» Но я только глуповато посмеиваюсь вместо ответа, оставляя Его всякий paз, как такое случается, в очередной раз разочарованным мною. Он даже проявляет ко мне жалость! Но я и в самом не знаю ответа, он мне неизвестен. Кто может поручиться, что на самом деле нет меня или, скажем, Я соткан из тысяч и тысяч Его прошлых и грядущих перерождений, сфокусированных в настоящем? А потому я и не ломаю себе голову в поисках ответа на Его вопросы. Вот в этом-то Ему никак не одолеть меня в моем, по его мнению, заблуждении: пусть меня нет, и я ни что иное, как его Майя, но, согласитесь, где гарантии, что подобные разговоры в свою очередь не Его лишь пустой домысел?
Не усмехайтесь - вульгарных желаний (а они все вульгарны) у меня нет, а если бы и были, какое это имело бы значение? И чем сама по себе плоха вульгарность? Все это представляется мне крайне шатким и ненадежным. Что меня привлекает, то это лишь одно - мое абсолютнейшее заблуждение, моя Махамайя. Да и к ней я отношусь не вполне серьезно, хотя и обретаю в ней реальность и силу и делаюсь способным противостоять Гладкой Стене.
Конечно же, я умру, и это - Его победа, но в то же время и крупное поражение, ибо какая в этом разница для остающихся жить? Майя и Смерть - Его союзники, но и моя опора, корни, питающие меня и дарящие мне Свободу (не Его свободу, но Свободу от него).
В силах ли я и в дальнейшем противостоять Стене? Не знаю. 0на вовлекает мое в себя, будучи обладательницей пралайи, но только мое. Впрочем, может и это не так, ибо Я, по крайней мере, успею всласть насмеяться над этим дилетантом (моим Духом), когда буду при Смерти. Пусть Он посмеется позже, когда Я уже умру, но при моем иллюзорном существовании Он так и останется безответно осмеянным.
И еще. Он утверждает, будто Я пребываю в иллюзии. Несчастный! В иллюзиях пребывает заключенный во мне джива (благодаря опять-таки мне, а не Ему, между прочим), а это - далеко не одно и то же. Относительно же меня самого в иллюзии пребывает мой Дух или Абсолют или Брахман. И эта Иллюзия и есть Махамайя.
Р.S.1 Если я не существую на самом деле, а являюсь всего-навсего Его иллюзией, то как же он, хе-хе, одолеет меня в споре и в споре с кем? Ха-ха! Причем этот кто к тому же и (хи-хи) иллюзия Его самого!
Р.S.2. Когда я умру, пусть лучше поломает себе голову над парой простых вопросов.
1.Мир существует. Почему?
2.Допустим, Мира нет. Как?
И один сложный. Что видит Царь Обезьян, стоя на краешке указательного пальца Будды?
Внизу - приписка рукой Господина Комиссара. «Старый развратник! Прикидывается утонченным Ценителем философии и поборником нравственности! А девок то трахал - будь здоров! Из мемуаров извлечь, но сделать это по возможности тактично и незаметно. Дата и подпись"