ФАВН

Аэропорт

И - резкий металлический режущий слух звонок. Женщина по-прежнему плещется под струями душа. "Ванду? - Шлеймахер тих и учтив,- позвоните попозже. Нет, нет, все в порядке. Попозже, говорю"- он кричит, перебивая уличный шум, врывающийся через растворенное настежь окно, и со злостью швыряет трубку. "Милый,- голос из ванной по обыкновению мил и сладкозвучен (точно у нимфы, завлекающей путника, нимфы, развалившейся на покрытых мхом пнях у самой болотистой прогалины),- кажется, телефон?"

"Ванда? С чего ты взял, что я Ванда?"- укутанное в халат существо с распущенными волосами смотрит стеклянно и капельки воды поблескивают на коже светлячками,- ха-ха! Взгляни-ка на себя в зеркало, ты чем-то напуган?» - нотки заботливости и тревоги. Маленькая шлюха с окраин города, куртизанка а lа... Нет, только не все с начала. Но почему она отрицает то, что имя ей Ванда, ей то, что с того? Что скрывается за всем этим? Этот странный звонок, маленькая только что искупавшаяся женщина, внешне пышущая красотой и здоровьем - представить себе только ее омерзительные внутренности, обтянутые блестящей шелковой кожей, требующей умопомрачительного внимания и ухода - сразу ощущаешь позыв. ''Александр, Александр,- укоризненно кивает она,- тебе еще не надоели твои странности?" И еще звонок. "Затвори окно,- роняет она на ходу, устремляясь к телефону.

Ванда (Ванда?) говорит тихо, прикрывая трубку ладонью и косясь временами украдкой в его угол. Шлеймахер старается не реагировать, но это ему удается недолго. Слабое напряжение на мгновение возникает между ними, ему даже кажется, что он различает еле заметную серебристую паутинку, раскачивающуюся в воздухе. Девица натужено смеется, и Шлеймахер, не выдержав, убегает в уборную.

"Ну и беспорядок!"- Ванда любовно ерошит его волосы, подливая в чашку чая,- может, подарить тебе расческу?" Ш. недовольно дергает головой, и Ванда заходится клекочущим смехом. «Да;- вдруг вспомнив,- вчера о тебе справлялись".

Колокольчики на часах: дин-дон-дин. Отчаянно завизжали под окнами тормоза и следом же выхлоп, густой, похожий на взрыв. Полицейские свистки, ругань под окнами. Ванда смеется, и вазочка, опрокинувшись от резкого толчка, пачкает вареньем скатерть. Шаги на лестнице дип-доп-дап. Половина десятого - через полчаса его ждут на углу Ансельмос возле бистро, как его там, где бифштексы из печени в густом томатном соусе с луковой подливой. Двое с деньгами и паспорт. Тин-тин-тин, отчего смеется Ванда? Поясок ее халата развязывается, но она не обращает внимания и разве что не катается лишь по ковру от хохота. Смешливая девка - покажи лишь палец.

-"Ванда!- Шлеймахер с размаху бьет ладонью по стол. Маленькая женщина обиженно отворачивается, чуть подрагивая плечами. "Я не Ванда,- повторяет она глухо,- убирайся. Тебя должно быть уже ждут. Ну же!" Он неслышно подходит сзади, мягко обнимает за плечи. Она оборачивается, и в глазах ее вспыхивают узенькие щелочки гнева. "Подонок! - пытаясь дотянуться ногтями до лица,- после тебя на душе - как в кухне после званой вечеринки: одна немытая посуда с остатками жратвы. Да человек ли ты? И зачем..."

Шлеймахер отворачивается. Ванда валится на кровать, укрываясь простыней с головой. Кто мог справляться о нем по телефону? Что за странности! И почему именно у Ванды? Эти двое, может ловушка? Но что он сам того не ведая мог натворить такого? А, впрочем, разве это так уж и важно? Справлялись, вот оно что! Значит, травля продолжается, и профессор был прав. "Эти не оставят тебя в покое,- кажется, так он сказал, или что-то в этом роде. Стояла осень и желтые листья, медленно кружа, опускались на их непокрытые головы. «Но почему?- удивился он,- что я такого им сделал? Ведь я их даже не знаю". «Это неважно,- качая головой, с грустью проговорил профессор,- я слышал, они просто мечут жребий, что-то вроде метки с черепом, как в дешевых дневных фильмах о пиратах. И если выпадает метка, то ты обречен на погоню. У них не задаются вопросами или сомнениями. Ты ведь их вовсе не знаешь, поверь моему опыту, недаром мне доверили кафедру. Мне повезло,- в голосе профессора довольство, благополучное, чисто мещанское довольство,- тебе могу лишь дать совет: полагайся на собственные ноги. Ну что тут поделаешь, если так оно вышло? А жаль, я возлагал большие надежды на Вашу диссертацию, ведь она почти что готова. Еще какой-нибудь год, и Вы стали бы моим ассистентом. Но теперь... теперь я понимаю: любые мои советы будут не к месту. Этот жребий, он разделяет людей непроходимой и порочной стеной. Благословляю тебя - это единственное, что я могу оставить тебе на память. Ну, разумеется, если понадобятся деньги и прочее..." Старик поднялся со скамьи, в глазах его стояли слезы, "Ты прости меня, я очень виноват сынок, прости, если сможешь". «Но вы-то причем, профессор?- удивился Шлеймахер,- не принимайте все так близко к сердцу. Может, тут просто какое-то недоразумение". Он сам не верил этому, но надо было как-то успокоить профессора! "Ты не знаешь всего сынок,- профессор судорожным движением запахнул ворот плаща и отвел глаза в сторону. Его белоснежные волосы сливались с листьями в медленном минорном танце,- да, не знаешь. Это ведь я написал на тебя донос. Ведь мой родной сын тоже среди них, ну тех, что мечут жребий. И он очень гордится своим делом. И, что самое страшное, временами и я бываю страшно горд за него". И старик быстро засеменил прочь.

Кто может надоесть по чертиков - так это маленькая томная женщина, особенно, если она не внушает тебе доверия. А ведь поведение Ванды (или как ее там) и в самом деле вызывает у него недоумение. Ну, какие могут быть секреты у обычной шлюхи, да еще со своей подругой, как она пытается теперь представить утренний звонок? Она напомнила сейчас Шлеймахеру вдруг о профессоре - неспроста же это случилось. Что-то общее на мгновение почудилось вдруг ему в их внешнем облике, но он тут же отмахнулся от этой мысли: голову надо держать свежей, не позволять ей засорять себя вздорными и беспочвенными фантазиями, иначе можно прозевать настоящую опасность. И все же, что ни говори, а Ванда подозрительна, и недооценивать ее тоже не дело. Из окна на него смотрел шпиль католического храма, увенчанный строгим, лишенным инкрустаций, крестом из бетона - за два квартала отсюда. Шлеймахеру вспомнился ксендз: убеленный годами и сединой старик, картавящий точно еврей и все о девках и первородном грехе, ну и, конечно же, о СПИДЕ. СПИД вторгался в жизнь отовсюду - с афиш, рекламных проспектов, журналов, телепрограмм, путеводителей по городу, он грозил Шлеймахеру костяшками пальцев с плаката проезжающего мимо трамвая и даже с рекламно-слащавого журнала "Женский Союз Востока", в рядах которого до сих пор нет этой страшной заразы, благодаря их добродетельным женщинам, трескучей пропаганде правильного образа жизни и непрекращающейся борьбе с гомосексуалистами (ЖСВ – общество без педерастов, отстает разве что наркомания - вот тут загнутся даже и в Союзе, чье имя все чаще и чаще стало встречаться теперь в сводках Интерпола. И что? При чем тут вообще ЖСВ с его добродетельными женами). Двое его друзей из балетного класса успели прихватить эту гадость и перезаразить ею добрую половину общих знакомых, но не Шлеймахера - ведь ему сужден иной жребий, а, значит, судьба в некотором смысле бережет его или, точнее, пасет, приберегая для исполнения собственного, неведомого пока, предначертания, и, как следствие, он может без опаски переспать с любой певичкой из хора или даже с последней подзаборной проституткой, что, впрочем, обычно и происходит. Иначе ему не выдержать этого адского напряжения, когда ты знаешь, что кто-то, о ком ты не имеешь ни малейшего представления, преследует тебя по пятам за не ведано какие грехи, просто глупость, какой-то кретин вытащил не ту метку. Кто они? Организация масонов, банда преступников, половые извращенцы, тайная полиция? Вопросы, вопросы, вопросы... Ванда заперлась в уборной уже минут пять, не слишком ли много для женщины? Он вдруг вспомнил, что видел там утром на низенькой полочке зеленый пластмассовый телефон, прямо под цветной фотографией из порнографического календаря. Плохо дело, Александр,- подумал он про себя с жалостью,- второй звонок за утро и опять с секретом. Пора сматываться.

* * *

И все же без закусочной на Ансельмос ему не обойтись, размышляет Шлеймахер, очутившись в повседневной уличной толчее (так удобней затеряться, на безлюдной улице человек как на ладони, к тому же один на безлюдной - это всегда вызывает нездоровое любопытство, как полиции, так и мелких уличных грабителей - бррр!). Особенно после того, как ему пришлось в спешном порядке ретироваться из теплой и уютной по-кошачьи квартирки, оставив с позором в руках маленькой кандидатки в очередную краткосрочную пассию почти весь свой багаж - слава богу, у него хватило ума держать материалы в кожаном портфеле, мотаясь раз в три-четыре дня по пригородным камерам хранения, ну и наличные как всегда, в карманах - и, что самое обидное, прежний паспорт с кучей визиток, по адресам которых сейчас соваться небезопасно. Скорее всего, девица Ванда или как ее там, работает на одно из двух: на местную полицию (мягкий вариант) или его преследователей, тех самых, среди которых ныне (и присно) сынок профессора (вариант покруче, эти то церемониться не станут, да вдобавок еще и поиграют напоследок как кошка с мышью). Больнее всего, невольно подумалось Шлеймахеру, осознавать не то, что ты обречен, а сама возможность глупой заторможенной ситуации с кошачьей игрой, когда ты уже труп, но еще бегаешь, прилагаешь какие-то усилия, а кто-то с усмешкой, а то и пьяным ржанием скалит откуда-то сверху зубы по твоему случаю... Он отогнал мрачные мысли, сейчас ему необходима ясная голова, очень ясная. Итак… Без бистро эму не обойтись, это ясно (читай, без нового паспорта). Но вот тут есть над чем поразмыслить. Идти напрямую, на ура, как было вчера условлено между ними, сегодня откровенная глупость. Может, конечно, и сойти с рук, и ничего во всем этом не окажется тайного, содержащегося в двойном, а то и многомерном, дне сегодняшней реаль-ности, но, откровенно говоря, шансов на такой благоприятный исход не так уж много, чтобы так вот, очертя голову, поставить все на одну карту, в конце концов, можно попытаться раздобыть паспорт по другим каналам, это займет две, три недели от силы. Недель! Есть ли хоть одна у него в резерве? Весьма сомнительно. Липкий страх, проступивший на спине потом, отозвался слабыми позывами в желудке. Нет, попытаться (осторожно, не очертя голову) необходимо, а уж если не выгорит - что поделаешь - вот тогда и выступит на передний план первая запасная неделя, хоть и обойдется это ему не одну сотню седых волос… Gut! Решено. Сейчас в первую очередь необходимо пробраться незамеченным в бистро и оценить обстановку. Жаль, подвела девка, она оказалась весьма полезной ему именно в такой ситуации, но что толку сейчас в его сетованиях? В сущности, то, что произошло сегодня утром между ними и есть проявление той самой стены, о которой предупреждал его профессор, талдыча на скамейке в осеннем парке. Шлеймахер юркнул в магазин и появился снова через некоторое время, неся в руке увесистый сверток. Какой-то человек в помятой одежде, рыгнув, незаметно отшатнулся от стены и, насвистывая полет шмеля, увязался следом, не вынимая из карманов рук. Шлеймахер, так и не заметив бродяги, тем не менее, в первом же попавшемся подземном переходе нырнул в платный туалет. Его преследователю ничего иного не осталось, как отвернувшись к витрине, ждать в снующей по переходу толпе преследуемого. Через пять минут тот вышел обратно в несколько ином наряде, не забыв приклеить пышные усы и изменив, насколько это возможно, прическу. Пакет со старой одеждой (сверток в руках мог бы засветить его в глазах незамеченного им наблюдателя; действуя чисто интуитивно, он, тем не менее, поступил безупречно) он предусмотрительно оставил на сливном бачке. Только через пять минут бродяга забеспокоился и стал приставать к прохожим с невнятными требованиями - его, мол, приятеля зарезали в уборной, а вахтерша ни в какую не пропускает его внутрь из-за неопрятного внешнего вида, да и к тому же у него, как назло, нет мелкой разменной монеты заплатить за вход. Кто то, мягкосердный, вызвал, наконец, полицию. Та тщательно обследовала все углы и кабинки, не преминув заглянуть и в подсобку. Трупа, само собой, не обнаружили, а сверток, ознакомившись с его содержимым, передали дежурной на хранение под расписку. Бродяга тем временем распоясался вовсю, обозвав заведение грязным притоном и вертепом бандитов и, поскольку успел изрядно надоесть даже сержанту, решено было прихватить его с собой в участок, не столько для выяснения личности, сколько для вправления мозгов, как пообещал ему сержант. Однако тут подоспели невесть откуда взявшиеся санитары с носилками, и версия сержанта насчет мозгов бродяги неожиданно получила косвенное подтверждение в глазах столпившейся полукругом общественности в лице проходивших мимо местных зевак. В задержанном признали сбежавшего на неделе пациента районного психдиспансера, страдающего манией преследования, причем в весьма своеобразной форме. Санитар с нарукавником старшого смутно припомнил про некое подобие истории болезни и про то, что все родственники пациента и в самом деле в той или иной мере и в разное время оказывались в числе жертв всякого рода злоумышленников. Сержант грязно выругался и пошел забирать назад сверток. Про бюро находок, недавно открытом при управлении, ходили всякие слухи, на что не преминул намекнуть лишний раз старший санитар. "Ладно,- оборвал его раздраженно сержант, – который уже вызов за день - и все впустую: увели корзину с бельем из еврейского квартала, разумеется, бесследно, так они умудрились раздуть это событие если не до вселенских, то уж до планетарных размеров наверняка. Другое - сосед отравил кошку соседки (оба - пара старых калош, проживающих пенсию, причем он вроде как был ее первым мужем) и снова вопли на всю улицу, ну и подобная им дребедень. Сержант замычал, прикрывая рукой рот,- все равно Вы обязаны назвать фамилию его владельца". "Шура Шлеймахер, это же шмотки Шуры Шлеймахера,- радостно завопил кто-то из зевак. «Не Вас спрашивают,- огрызнулся прерванный санитар,- ну да, Шлеймахер, что я не вижу сам? Можете вот проверить по паспорту, торчащему синим уголком из кармана". Бродяга все это время стоял, чуть наклонив голову, и по очереди поглядывал то на сержанта, то на санитара. Его грязный засаленный платочек почти наполовину вывалился наружу и из ноздрей безобразно торчали ватные затычки. Завизжали тормоза. «Шлеймахер так Шлеймахер,- отмахнулся сержант,- мне то что, только правильно отметить в книге вызовов. Профессия?». «Да сумасшедший он, псих,- выкрикнул кто то из толпы. «Все равно,- отрезал сержант,- значит, записываем - Шлеймахер?" Бродяга начинает проявлять признаки нетерпения, под его ногами расползалась грязная лужа. "Все свободны,- сказал сержант,- смотри у меня,- и тупо погрозил кому-то в толпе фуражкой. "Прощайте, сержант,- приветливо помахал на прощание ручкой санитар, подсаживая пациента в крытую с решетками на окнах машину,- следующий раз - очередь за Вами". Часы на башенке пробили одиннадцать, и толпа стала потихоньку рассасываться. «Что за шум,- почесывая в затылке,- спросил Гаспарини, подойдя к стойке бара в бистро напротив. "А, Гаспарини,- засмеялась Ванда, запустив в посетителя колечком табачного дыма,- сплошная скука, какой-то арабский террорист..."

* * *

Ничего подозрительного вокруг бистро, да и на входе Шлеймахер не заметил. В гардеробной тоже пахло как обычно - чуть приправленный слабым налетом нафталина, запах жареного картофеля и кислой капусты на фоне зеленого полумрака, уплотненным глухим рокотом голосов. Он остановился у зеркала, подправил кончики усов - только бы не отклеилось сейчас,- подумалось при этом с некоторой опаской. В зале было спокойно, впрочем, время было раннее, публика только начинала стекаться в преддверии 12 часов - времени первых перерывов в окрестных офисах: клерки, щебечущие секретарши, маклеры бирж в потрепанных напоказ джинсах, но при галстуке или просто завсегдатаи: чистая пища и свежее пиво для желающих, рюмка водки или шнапса и, конечно же, кофе или мороженое на выбор. Кофе хоть и подозрительных оттенков, но на вкус как обычный, что, естественно, возбуждало поначалу слабый интерес, особенно в момент, когда в первый раз подносишь к губам чашку с содержимым, подозрительно смахивающим на помои. "Не особенно и торопитесь,- флегматично предупредил официант-распорядитель, появившийся из одной из угловых дверц,- Роза в декрете и картофель весь разварился." Швейцар с пышными усами фыркнул в кулак. «Черт с ним, картофелем, сынок,- назидательно прогнусавил он, словно у него заложило нос,- главное здесь - пиво. Кровь ячменного бога. Добро пожаловать, сеньор". Шлеймахер посторонился, и посыльный мальчишка прошмыгнул у него из-под руки. Швейцар с официантом (уже оба) испытующе смотрели на него в упор, плотно сжав губы. Потом официант пробормотал что-то напоследок, но Шлеймахер не подал и виду. Швейцар вполголоса затянул привычное свое: Исраел, Исраел. В его глазах блеснула на миг слезинка. Официант вызывающе загоготал и Шлеймахер почел за благо не задерживаться более в гардеробной.

И все же напрасно, что ни говори, он не удосужился,- хотя, говоря по-честному, времени на это уже не оставалось, но ведь он даже не удосужился подумать об этом в свое время. Это его и тревожило сейчас – следовало поплутать по городу, меняя метро и трамваи, перед тем как посетить бистро! Этот официант с наколкой номера на запястье, что он имел в виду, намекая на Розу?- Шлеймахер никак не мог припомнить за собой грешки, связанные именно с этим заведением, инстинктивно он всегда обходил его стороной: клерки, мелкие шлюшки, секретарши – публика среди которой он всегда чувствовал себя не в полном порядке, а потому сторонился без особой на то необходимости. Если б не нужда в паспорте... И то, что оба - и швейцар, и официант - вели себя чересчур уж фривольно с клиентом - в постоянных его местах такого не встретишь, эти же явно смотрели на него с осознанием собственного превосходства, этакого торжествующего местного хамства – он и чувствовал себя, как принято говорить в таких случаях – не в своей тарелке… Как они могут позволять себе такое, так ли они ведут себя в обращении с остальными клиентами? Но с другой стороны, им то откуда знать заранее о Шлеймахере, ведь он здесь во второй только раз и не такая уж он и сошка, чтобы ради него старались сразу два агента спецслужбы. Возможно, однако, они его спутали с кем- то другим? Такое случается и чаще, чем это обычно принято считать. Эта мысль успокоила Александра, и он вошел в зал уверенным в себе и четким. Действительно, все столики пустовали, хотя, он с досадой обнаружил этот достойный в иное время сожаления факт, по массивным вмонтированным в стену часам, придти раньше срока ему не удалось. Хорошо еще эти двое, с кем он уславливался, не удосужились придти вовремя - в пустынном зале каждый новый посетитель невольно приковывает к себе внимание прочих клиентов, и ему казалось крайне важным понаблюдать вначале немного за обстановкой, до того, как подойти к этим типам со своим делом. Но сейчас, благодаря их нерасторопности - впрочем, в этом насквозь фальшивом городе все ужас как непунктуальны, легковесны до преступности… Ситуация потихоньку выправлялась. Официант, потирая от возбуждения руки о фартук, устремился к Шлеймахеру. Здесь, в зале, он никак уже не мог позволить себе повторения той фамильярности, что чуть ранее там, в гардеробной, отчего казался несколько сконфуженным тем, что тогда, в гардеробной, он попросту опознался и принял Шлеймахера за другого. Чтож…такое действительно случается, особенно с ним, Шлеймахером - в каждом городе в последнее время у него всенепременно обнаруживалась пара-другая двойников из местных художников, почтмейстеров, коммивояжеров, дезертиров и даже однажды один пришибленный пастор, что, естественно, доставляло ему кучу неудобств, ибо Шлеймахер - при этой мысли он так и узрел чей-то вздернутый к потолку указательный палец, точнее, только один этот розовый палец, никому никогда не принадлежавший - "от природы был застенчив". Глупости, вынужденное безделье в это напряженное и нелегкое время порождает в нем дурацкие мысли. Он отпил глоток и его вдруг замутило. Шлеймахер ринулся в туалет мимо растерянного усача в швейцарской униформе. Первые две кабинки были заперты снаружи, в третьей дверь, хоть и с неохотой, но поддалась и Шлеймахер, чисто инстинктивно, отшатнулся.

* * *

Все в порядке, синьоры,- Гаспарини обеими ладонями как бы успокаивает соскочивших со столиков посетителей,- террористы, шум, гам и все такое прочее… пиф-паф!.. нервы, господа, не беспокойтесь, все по местам…все. Ну, кому я сказал? Сержант, помогите вынести женщину в белом на свежий воздух. О-ла-ла, сержант, помните, как у Верди? Радамесссс! Вы за руки, я за ноги, машина ждет за углом. А где, кстати, дружок друг Ваш, санитар?

* * *

Он присел на корточки… Положение складывалось дурацкое. Шлеймахер тихо застонал. Эти двое, они пришли сюда таки вовремя, а, скорее всего, и раньше и вот лежат бездыханно, возле вонючей дыры с порезанным от уха до уха горлом, но почему? 0н проверил содержимое карманов - осторожно, тщательно обмотав руку носовым платком, как их учили на занятиях по самообороне во время сборов членов Клуба национальной гвардии. Ничего, только связка никому уже не нужных ключей и помятый лотерейный билет с позапрошлого года. Шлеймахер поднялся. Его больше не тошнило, голова стала ясной, как свет от люминесцентных ламп, слепящий ему глаза. В ноздри разом ударил тяжелый аромат. Теперь ему следовало каким-то образом выскочить отсюда незамеченным, короче, втихую дать дёру. Он перевел взгляд в сторону и наткнулся на расчехленную бритву с окровавленным лезвием. Отнес к писсуарам, бросил в одну из дыр, пахнущих холодом, и спустил воду. В дверь забарабанили. Шлеймахеру вдруг стало все безразлично - рано или поздно его должны были настичь, так какая ему разница, те или эти. Эти двое, к примеру, даже не были готовы к подобному исходу, они всего лишь выполняли свою обычную, казавшуюся такой безопасной, работу. Так что в некотором смысле, он почти что и счастливчик по сравнению с ними. Деланная улыбка официанта выплы-ла из его памяти. Он припомнил, как, хоть и не таясь, но по-кошачьи бесшумной подходкой двигался тот к его столику там, в зале. Стуки становились все нестерпимей. Ломилось уже трое, а может, и четверо, судя по ударам в дверь, вооруженных тяжелыми ломиками (он машинально подметил их еще у швейцара, уложенными аккуратно в кучку под зеркалом у самой стойки). Должно быть, ему припишут и Розу, это как пить дать. В жизни как в жизни. Удары внезапно прекратились. «Перекурим, ребята,- послышался визгливый дискант официанта,- куда ему деться? Скажите Мюллеру, чтобы послал за полицией, а то припишут попытку к самосуду из-за какого-то вонючки как в прошлый раз. Вы же знаете, какой у сержанта тяжелый характер». «Да и рука нелегче,- отозвался чей-то бас. Все рассмеялись. Смеялись, впрочем, беззлобно, точно по адресу чьей-то тещи. "Эй, вонючка,- выкрикнул кто-то смешливый, он все никак не мог успокоиться и перемешивал слова со стонами,- прикурить не найдется...?" Все снова загоготали. Смешливый явно обращался к Шлеймахеру. Ему страшно вдруг захотелось плакать, а, чуть погодя - крепко зажмуриться, открыть глаза и оказаться где-то на Юкатане (он был там в последний раз... когда это было? Лет семь-восемь, не менее, в тот год, когда случилось это ужасное землетрясение в Армении и Агнешка, даже не спросясь, записалась в добровольную команду спасателей. Он впервые ощутил себя тогда свободным, свободным от всяк и от всяческих обязательств вплоть до самого сегодняшнего дня, ведь и тот, кого травят, тоже свободен в своем роде и даже поболее остальных, если вдуматься) в постели шлюхи квартала имени Мексиканской Революции, по уши влюбленной в заумные теории Троцкого и Кастро. Юкатан, однако, не появился. Зато он вдруг заметил на стене замазанную помадой стрелку, указывающую на дверцу в последнюю кабинку в ряду, на которой висел массивный замок. Он потрогал его. Замок, к вящему его удивлению, оказался перепиленным чьей-то заботливой рукой на две половинки. На душе потеплело. Осторожно, стараясь не скрипеть, он приоткрыл дверцу. Кабинка оказалась пустой сторожкой или подсобкой. В углу валялись совок и изрядно потрепанная метелка. Шлеймахер отодвинул их, за ними обнаружилась заслонка. Ручка поддалась сразу, в свою очередь, обнаруживая за собой лаз, в который спокойно пролез бы и вдвое толстый по сравнению с ним человек. Хоть в мелочи, да потрафило. Опять отсрочка,- с тоской подумал Шлеймахер,- снова ползти, тащиться, ускользать от преследователей. И, тем не менее, он был по-своему счастлив, ибо иного выхода в запасе у него не было.

* * *

- Смотри-ка, пусто!- изумленно воскликнул кто-то из толпы. Официант побледнел. "Иезус Мария,- прошептал он,- этого просто не может быть, я же своими глазами видел..." Сержант грозно повернулся в его сторону, взгляд его не предвещал ничего хорошего. "Итак,- начал он с расстановкой, уперев кулаки в бока,- зачем нас обеспокоили?» «Но он был здесь,- затараторил официант,- все же слышали крики…" "Ничего мы не слышали,- резко оборвал его смешливый,- он сказал нам, что сюда укрылся преступник, мы, как дураки, ему поверили и, само собой поспешили на подмогу. Дверь была заперта, это точно. Мы даже подумали: если она - заперта, то здесь, несомненно, кто-то прячется. Вот и все, правда, комарадес?" "Вашу карточку,- потребовал сержант,- явитесь завтра в участок, там и потолкуем". ‘Но, господин сержант,- засуетился официант, - клянусь Вам... " "Не стоит,- брезгливо кривит губы сержант,- преступник, два трупа! Где они, Ваши трупы? Нет и следа, я Вам скажу. Послушайте, а не прислать ли к Вам брата санитара, это, сдается мне, по его части. Или нет?" В последних словах его прозвучала и вовсе неприкрытая угроза. "Пошли, ребята,- нетерпеливо крикнул смешливый,- тут и без нас обойдутся". Собравшиеся рассосались через наружную дверь. "Скотский город,- пробурчал под нос сержант,- усаживаясь на заднее сидение джипа,- скотский, скотская, скотские и все горожане – скоты. Мерещится всякая дрянь, а ты мотайся по вызовам как прокаженный. Сначала сбежавший псих, затем полуголая девица за рулем, пьяная вдрызг до непристойности, особый скот Гаспарини, потому как свояк лейтенанта, такого же скота, как и он сам. А теперь и еще и никто. О Боже, ниспошли кары свои на сей город по достоинству, пусть у каждого безмозглого кретина отсохнут..." Далее он запамятовал. "У господина сержанта плохое настроение?- обернулся улыбающийся шофер,- кстати, пока вы там разбирались, поступило еще два вызова..."

* * *

Машина двигалась как-то неуверенно: из-за плотных занавесок на окнах создавалось полное впечатление, что движутся они по безлюдному бездорожью. Вверх! Очередная обочина, солдафонский мат и гогот."0ни о чем-то спорят,- догадалась Ванда,- но вот о чем и кто? Голоса казались знакомыми, но не настолько, чтобы распознать невнятный говор. Потом, когда, казалось, что дороге не будет конца, машина резко вдруг затормозила. Отворилась дверца. "Выходи,- скомандовал белобрысый, показавшийся в синеющем прямоугольнике двери; за его спиной тянулась забетонированная полоса, казавшаяся ей бесконечной,- ...но спиной к выходу и не подглядывать!" Ей помогли спуститься, бережно поддерживая за руки, и тотчас же туго повязали глаза носовым платком. Руки, тем не менее, оставались свободными. Ее долго водили вверх-вниз какими-то нескончаемыми лестницами, вокруг то и дело стучали затворами и лязгали железные двери, но, за исключением металлических звуков, все остальное соблюдало полную тишину. Потом ее попросили, точнее, помогли, разуться и, к своему изумлению, она почувствовала под ногой мягкий ворс ковра. "Да-да,- раздался мягкий голос, доносящийся точно из-за двери. Они вошли. "Развяжите ей глаза и оставьте нас,- вежливо попросил тот же голос, и она очутилась один на один с серьезным тщедушным человечком в штатском и при галстуке в огромном кабинете с голыми побеленными стенами и,- она даже поперхнулась от неожиданности несуразно высокими окнами из матового стекла. Настолько высокими, что, когда она, осмелев, приблизилась к столу, то человечек за ним оказался самых что ни на есть обыденных пропорций, отчего, однако, серьезность выражения его лица, губ и, вообще, облика в целом ничуть не смягчилось.

* * *

Шлеймахер, выждав момент, выскользнул из люка наружу и в первое мгновение яркий (таким он ему показался) свет чуть было не ослепил его. Улица, несмотря на жаркий обеденный час, казалась многолюдной. Все спешили куда то, каждый по своим делам, и никто не обратил на него ни малейшего внимания, тем более что в перемазанной маслом спецовке он ничуть не отличался от заурядного чернорабочего муниципальной бытовой конторки. С грохотом и звоном промчался трамвай. Из бистро напротив вышел, зевая, сержант, разгребая мощными дланями враз обступившую его полукругом толпу журналистов и зевак. Присмотревшись внимательней, Шлеймахер скорей догадался, чем заприметил, что сержант попросту защищает тщедушного низкорослого съежившегося человека, которого он одной рукой придерживал за шиворот (вот в какую букашку превратился лощенный господин официант, подумать, какие метаморфозы, Шлеймахер укоризненно зацокал языком ), а другой спасал как бы арестованного от самосуда распаленной толпы. "Не рой чужому яму"- глубокомысленно подумал про себя Шлеймахер. Человек-официант вдруг поднял глаза и онемел на секунду, встретившись глазами с Шлеймахером, и в следующее же мгновение лишился чувств. Сержант засвистел и толпа разбежалась, не дожидаясь подкрепления со стороны прибывшей к месту происшествия полицейской машины с огромным расцарапанным вкривь и вкось нецензурными выражениями динамиком, медленно выезжающей на улицу из соседнего переулка. Посоветовавшись с вновь прибывшей парой, сержант сдал им нарушителя на руки и что-то записал в своем черном блокноте. Шлеймахер не стал дожидаться, пока сержант поравняется с ним и на всякий случай свернул в переулок, откуда только что появился полицейский фургон. Переулок оказался мрачный и тихий. С обоих его сторон тянулись бесконечные заборы, увенчанные колючей проволокой. "Э, да это никак наш господин Шлеймахер,- радостно закричал кто-то над самым его ухом. Александр обернулся. Смеющийся Гаспарини выходил из сверкающего белого "Альемандо". При виде обернувшегося Шлеймахера, он схватился за живот и покатился с хохоту. "На кого ты похож, Александр, -- запричитал он, хлопая ладонями по ляжкам,- неужели и ты записался на курсы чернорабочих? У-ди-ви-тель-но! - последнее слово он отчеканил по слогам и тут же, посерьезнев, спросил,- а как отреагирует Ванда? Ты считаешь, ей понравится?" "Я умоюсь,- тихо пролепетал Шлеймахер. "Полно же, я пошутил,- сказал Гаспарини,- да откуда она узнает об этом, ты ведь не расскажешь ей? Ну и я не расскажу. Ох-хо, ну и рассмешил ты меня, дружок. Ну ладно, лезь поскорее в машину, по пути мы обдумаем, где тебе умыться и сменить одежду. Ба, может, ты нуждаешься в деньгах?- Гаспарини стал медленно рыться в карманах. Чего только не было в них: лоскутки всякого цвета бумажек, сложенных вдвое-втрое с записанными телефонными номерами, побывавший в неоднократном употреблении презерватив, проволока от шампанского, связка ключей, еще один презерватив, на сей раз в упаковке, грязный носовой платок, несколько скрепок, три сиреневые визитные карточки и даже высохшая кожура от апельсина. "Нет, нет,- яростно запротестовал Шлеймахер,- спасибо тебе, конечно, Гаспарини, но не надо мне денег". "Не надо денег? - удивленно вскинул брови Гаспарини и стал лихорадочно рассовывать всю свою кучу хлама обратно по карманам,- ты что, ненормальный, как это, не надо денег? Впрочем, и хорошо, что не надо, я совсем забыл, что каналья санитар отобрал у меня в долг всю мелочь, а крупные, как сам знаешь, я не ношу, с собой из принципа". И, в самом деле, как Шлеймахер не старался, он так и не смог представить себе мысленно Гаспарини с крупной купюрой в руке. Он вздохнул, полез в салон Альемандо. "Ты что это,- недовольно поморщился Гаспарини,- нет, если хочешь, так и скажи, хочу, мол, денег, разве я что для тебя пожалею?" "Я вздыхаю совсем не потому,- ответил Шлеймахер,- к тому же и денег у меня самого хватает, но что-то давить вот здесь,- он показал на предбрюшину,- и сильные головные боли, чуть ли не каждые сутки. Все не так, Гаспарини, все не так, скажи лучше, что мне делать?" "А ты сам не знаешь? - осведомился Гаспарини,- ну так я скажу, в чем дело, ты напрасно повздорил с Вандой". Его указательный палец словно вцепился в мозг Шлеймахера, огненная лава снова прилила к вискам и глаза сильно покраснели. «Да,- продолжал Гаспарини,- она жаловалась на тебя не позже как сегодня. Почему бы тебе и в самом деле не отвести ее к нотариусу, ведь ты давно уже не мальчик". «Я потерял паспорт,- виновато пробормотал Александр. «Что ты говоришь,- с деланным испугом воскликнул Гаспарини,- ну если так, то обвенчайся хотя бы в церкви. Что кесарь, что Всевышний, невелика, разница". "Пожалуй, ты прав,- поразмыслив, согласился Шлеймахер,- притормози в таком случае у Собора, я попробую переговорить со священником" "Ну и прекрасно,- одобрительно закивалГаспарини,- увидишь, как Ванда обрадуется. Только смотри,- он вдруг забеспокоился,- ни слова о паспорте, еще неизвестно на какого пастора ты наткнешься". "Мне все одно,- безучастно откликнулся Шлеймахер,- ты ведь знаешь..."

* * *

- Вы Елена Шульц? - тихо спросил невзрачный серьезный человек, поднимая на нее бесцветные поросячьи глазки. Она хотела было возразить, но вместо этого почему-то расплакалась. "Полно Вам,- поморщившись, ровным тоном продолжил сидящий,- все эти слезы вовсе ни к чему, только портят Ваше очаровательное личико. Выпейте вот воды и успокойтесь". Он встал из-за стола и, поддерживая правой рукой стакан, левой несколько раз осторожно провел по ее вздрагивающей спине, словно успокаивая. "Нам известно многое,- продолжил он многозначительно, разглядывая украдкой дешевый браслет (подарок Шлеймахера на ее запястье,- но не это интересует нас сегодня. Откровенно говоря, не мешало бы Вас изолировать на некоторое время, скажем так: для профилактики. Есть, например, сведения,- он поднял вверх указательный палец, Ванда словно затравленный зверек, заворожено проследила за его мерным, точно маятник, раскачиванием - влево-вправо, влево-вправо - как музыкальный камертон настройщика пианино,- есть сведения, впрочем, что говорить, Вы ведь сами все знаете!- он укоризненно покачал головой, словно по отечески журя ее за какие-то им двоим лишь известные проделки,- Поверьте, и нам не всегда хочется быть строгими, хотя о нас и ходит в народе дурная слава, но это же необходимо - кто, скажите, в противном случае будет нас бояться? А если не будут, Вы представляете, во что это может вылиться? Вот и сейчас, ну что, скажите, связывает Вас с этим типом - аморальный субъект, ни во что не ставящий ни нас, ни Вас, ни даже правительство! Такие именно и разлагают устои и сваи, на коих покоятся народ и его государство. И какое государство! Послушайте, рвите Вы с этим типчиком, пока еще не поздно. Ну чем, скажите на милость, я, к примеру, хуже него? Но,- он вдруг спохватился, точно вспомнил о чем то, чего не следовало говорить,- я ведь не для того Вас вызвал, чтобы порасспрошать об этом субъекте, до него мы доберемся и без Вашей подсказки,- в голосе его появились металлические угрожающие непонятно кому, кто пока находился вне пределов источаемой им мощи, нотки,- слава о нас дурная, что верно, то верно, но ведь так надо. Мы вовсе не такие чудовища, как о нас сплетничают на площадях и на улицах. Мой отец, к примеру, известный ученый, профессор, да я и сам в меру образованный человек, знаю, к примеру, уйму куплетов из Гете, «Фауста» в основном, Рильке, Неруду и даже социалиста Гашека - видите, кругозор мой довольно широк. Вот послушайте: «Дуй ветер, дуй, пока не лопнут щеки!», Какая мощь, уводящая мысль во времена гибели Великой Армады! Велик и Шекспир, хоть и англичанин, вспомните, что говорил о нем Борхес, этот имморалист из южной Америки, слепец, напоминающий мне чем-то Гомера. Вы читали «Илиаду"? Но долг есть долг, и я скромно исполняю здесь свое предназначение чиновника, винтика, как вы меж собой выражаетесь. Но ведь без винтика развалится сама машина, поймите, Вы же неглупая женщина. Винтики! Да возьмите хотя бы древний Китай - что не поэт, то чиновник и какого ранга! В первую очередь долг, служение общему делу. Это не легкая ноша, смею Вас заверить. Да, на чем мы остановились? А, ну конечно, на, Шлеймахере. Послушайте, выкиньте его из головы, мы Вам поможем. Хотите, выдадим Вас замуж, за меня, хотя бы, если угодно. Создадите нормальный семейный очаг. Ну- ну, не принимайте близко к сердцу, это я к слову, не хотите - никто Вас не неволит. Нет, Ваше призвание, я это чувствую, совершенно в ином и мы Вам поможем и в этом. Только там Вы должны будете уметь слушаться во всем. И у Вас начнется новая жизнь, о какой Вам даже не снилось. Поначалу, конечно же, будет трудно, тяжело свыкаться, ломать свои прежние привычки и взгляды, но скажите, положа руку на сердце, а много ли было с них толку? Зато как пообвыкните, сами почувствуете разницу, в особенности, неуемное удовлетворение от нового образа жизни и от ощущения выполненного долга. И, знаете, что я Вам скажу? Ведь даже не важно, в чем он конкретно заключается, Ваш долг, важно само чувство выполненного долга, прямо как у актера от удачно сыгранной роли, последняя ведь может быть всякой: от царя до убийцы или развратника. Главное - удачно сыграть роль, выразить своей игрой волю режиссера - вот в чем истинное наслаждение для актера. А ведь все мы актеры в наших жизнях, пусть и не всякий осознает этого! Итак, я призываю вас к новой роли: раздевайтесь!"

* * *

- Это же господин Пастор! - посыпались из толпы голоса взволнованных,- что же тут такое творится, что все это значит?

«Звоните в полицию,- высоким дребезжащим голосом требует какой-то старик, судя по озабоченности – кто-то из местных прихожан,- в городе орудует банда сатанистов!» Свистки, выкрики, ругань. Сержант с трудом прокладывает себе путь сквозь толчею. «Прикройте же его чем-нибудь,- визжит какая-то старая ведьма с третьего этажа,- пастор в подштанниках, как Вам не совестно, выродки Хама!» Увесистое Пятикнижие выскальзывает из ее рук и падает прямо на голову распластанного на тротуаре пострадавшего. Лежащий застонал и заворочался. Толпа расступилась. "Да он жив,- строго смотрит на толпу сержант,- в таком случае я арестую его за появление в общественном месте без должных приличий. Что станется с городом, если даже священники, эти слуги Божьи -…тьфу…'' "Не смейте!- взвивается с места старик, тот самый, ратовавший, за вызов полиции,- это кощунственно, плевать на слугу Бога!" "Да уймись ты, старая мартышка,- отпихивает его в сторону сержант, не то запишу тебя в свидетели. А может это ты и пристукнул его по голове, подкравшись сзади, уж больно ты здесь раскричался. Ишь прыткий какой!» «Знаете, я все видел, это вовсе не он,- из толпы отделяется бледный юноша чахоточного типа, но не успевает закончить: белая медицинская тойота с пронзительной сиреной вылетает стрелой из подворотни. Завизжав тормозами, подпрыгивает пару раз на месте. Из нее высыпают люди в синих халатах и впереди всех - взъерошенный старший санитар,- где, где? - в голосе его вторая сирена, пожалуй, даже похлеще, накрывающая всех с головой деловой паникой и неразберихой,- тащите носилки, рубашки, шприц!» «Сюда, сюда,- машет сверху журналом с обнаженной моделью на обложке старуха,- пастору худо". Сержант багрово сатанеет. "Не тот,- разочарованно произносит санитар,- и вовсе не его мы ищем". «Что у Вас за порядки такие,- презрительно цедит сержант,- вечно вы путаетесь только под ногами. А толку – все тот же пшик?" Пастор тем временем приходит в себя уже настолько, что предпринимает еще одну попытку приподняться на локоть, но, поскольку это ему в конечном итоге никак не удается, то после очередной попытки снова, обессилев, валится на асфальт и, осеняя собравшихся крестом, мычит при этом нечто нечленораздельное. Чахоточный студент бросается ему на помощь и священник с признательностью гладит его по руке. "Он опять сбежал!- вопит санитар,- сбежал, сбежал, подлец!" От огорчения санитар готов рвать на себе волосы. «Кто, что, разъясняйтесь членораздельно,- напускается на него сержант,- вот этот?» «Да что вы тычите мне под нос свой прошлогодний хлам,- закипает санитар,- которому место в храме божьем в известном месте!.. Что я вижу, никак достопочтенный наш пастор? Благословите, падре!.. Мой сбежал, тот самый, что и утром…"Не договорив, он в свою очередь достает из кармашка фотографию и тычет ее под нос кому попало,- не видели гадины, чую, доведет она меня до инфаркта". Священник, завидев фотографии, выпадает в обморок. «Это он, он,- затараторил радостно чахоточник,- тот, который раздел пастора, я сам видел". ''Богохульники!- грозно выступает с балкона старуха. «Вы бы помолчали, старая ведьма,- раздраженно задирает голову кверху санитар,- песок сыплется, а туда же, старая дура... "Ду-ра, ту-ра,- весело подхватывает попугай с соседнего балкона,- Попка дуррррак!

* * *

Пахнуло подернутой плесенью прохладой, как только Шлеймахер переступил за порог и очутился в утыканном колоннадами просторном полутемном пространстве. В этот час церковь была (или казалась только?) совершенно обезлюженной - эхо его шагов, многократно отражаясь от стен, стесняло сердце. Никогда ему и в голову не приходило, что у него такая гулкая походка. Не то чтобы по-кошачьи незаметная, но так, чтобы сотрясать каменные своды - это уж слишком: походка как походка, ничем ранее не выделявшаяся среди сотен других. Он

попытался двигаться потише, стараясь ступать на цыпочки, но это не ахти и помогло, такая уж здесь была ненормальная, акустика. Судя по всему, прихожане не особо и жаловали собою собор - то тут, то там из трещин в каменных плитах пробивалась бледная, почти бесцветная травка. Он остановился, но эхо продолжало громыхать вокруг тяжелым набатом. Сквозь витражи возле самого купола пробивались солнечные нити. Ослабленные, они падали на противоположную анфиладу, оживляя веселыми зайчиками мрачную облупленную фреску, с которой на Шлеймахера глядело в упор суровое, непокорное лицо с горящими (краска в одном месте чудом сохранилась почти нетронутой, а, может, просто лучи западали здесь на стену под каким-то особо замысловатым углом) глазами, в которых читались и гордость и неземная мука и замкнутое в одиночестве глухое презрение и многое другое, оставшееся Шлеймахеру непонятым, но, тем не менее, наполнившее его душу сладострастным трепетом и, как ни странно, мятежным и пытливым духом Хама, словно невзначай подглядевшим запретное. Он отвел глаза. Что-то из темноты следило за каждым его движением, не выдавая ничем своего присутствия, но он внятно ощущал его. У него закружилась голова и, чтобы не потерять равновесия, Шлеймахеру пришлось сделать несколько быстрых шагов. Головокружение утихло, но на сердце камнем продолжала висеть непонятная тяжесть. Они не посмеют,- подумал он,- по крайней мере, в этом месте и сейчас. И сам же рассмеялся пришедшей в голову мысли - почему бы им и в самом деле не посметь, он же ничего о них не знает толком, а потому может выстраивать по их поводу одни лишь беспочвенные догадки. Взорвали же большевики у себя церкви и не одну, разве с этого мир перевернулся? Разумеется, же, нет, все это одни глупости. Вот он бы точно не сумел, несмотря ни на какие приказы, возможно оттого они и преследуют, а он убегает? А, впрочем, он и этого толком не может знать, разве ему когда-либо давали приказы? Он совершенно не знаком на тот предмет, что именно происходит в психике человека, выслушивающего адресованный ему приказ, а посему и рассуждает как трезвенник, ни разу не испробовавший вина, об алкоголизме и вреде спиртных и иже с ними напитков. Глупо, глупо. Его стало слегка подташнивать, он начал уже укорять себя за то, что так опрометчиво послушался Гаспарини. Послушался или сбежал, воспользовавшись оплошностью напыщенного франта? Кажется, Ванда говорила ему о нечистоплотности повадок итальяшки, связанных с его службой в каких-то полузасекреченных, а, может, и абсолютно секретных органах. Об этом Шлеймахер слышал мельком и еще от кого-то, кого совершенно уже не помнил, но все в облике Гаспарини после этого слушка уверяло его в этом - и то, с каким пылом Гаспарини вызвался помочь ему в первый же день, как только познакомила их Ванда (другой наверняка отшатнулся бы от незнакомца по существу, так делали до того многие, но разумеется же, не человек, связанный со спецслужбами), и то, как тот умел прислушиваться к собеседнику с ненавязчиво-скучающим видом и, тем не менее, не разу не перебивая, давая говорящему возможность высказаться до конца. Шлеймахер вдруг обнаружил, что и представления не имеет, как ему сейчас выбраться отсюда: не то что он заблудился между многочисленных колоннад, даже сейчас ему виден светящийся снаружи прямоугольник выхода, к тому же и не далее, как в ста шагах от того места, где он сейчас находился, но, тем не менее, он никак не мог сосредоточиться на чем-то, чтобы хотя бы непроизвольно повернуть обратно. Его охватил странный озноб. Он, стуча невпопад зубами, спотыкнулся об ступеньку и когда поднялся, то с изумлением обнаружил перед собой бледного неподвижного человека, плотно укутанного в монашескую сутану. Человек приложил палец к губам, словно приказывая Шлеймахеру помолчать и жестом пригласил его в небольшую комнатку за алтарем. Там он оставил его одного и, извинившись за неотложность кой каких дел, пообещал вернуться через несколько минут, после чего исчез, не забыв, однако, при этом запереть на ключ двери.

* * *

Дорога впереди была свободна, как и остаток дня. На душе у Гаспарини словно перепевались два щегла (любовно). Удачно таки удалось ему отвязаться от Шлеймахера, к тому же на сей раз снова, как и всегда, обошлось без денег. С одной стороны это было удобно, такое вот постоянство, но с другой - ему никак не удавалось привыкнуть к растрепанному виду приятеля Ванды – то и дело казалось, будто он вот-вот протянет руку за подаянием. Как-то однажды Шлеймахер попросил-таки в долг денег и, к удивлению Гаспарини, вернул деньги в срок и с причитающимися притом процентами, хоть об этом уговору промеж них не было. И все же, тем не менее, Гаспарини всякий раз в день предположительной встречи с Шлеймахером избегал брать с собой крупные деньги. Впрочем, если Шлеймахер и в самом деле решит вдруг жениться на Ванде, то ему придется подумать о солидном подарке - Ванда уж наверняка не упустит такого момента наутек, подумал вдруг Гаспарини и поющие щеглы чуть приумерили пыл. Сзади его неспешно нагонял серый Фольксваген, Гаспарини чуть подался к обочине, как бы заранее уступая тому дорогу. Неизвестно еще как из всей этой путаной истории выберется сама Ванда,- мелькнула мысль, Гаспарини довольный, хмыкнул. Фольксваген тем временем поравнялся с ним и притормозил. Водитель, высунувшись из окна, громко пытался что-то втолковать Гаспарини, тот никак поначалу не мог врубиться в смысл, потом его, наконец, осенило, что водитель Фольксвагена скорей всего иностранец. Недовольный, он, тем не менее, заглушил мотор и пошел навстречу. Шоссе было совершенно безлюдным, хотя обычно на нем в это время всегда царило оживление, но это его не насторожило. Странно, но его не удивило даже, что когда он почти что поравнялся с Фольксвагеном, откуда-то из за кустов выпрыгнуло трое в чулочных масках, а из машины вышел четвертый, белобрысый молодой человек, небрежно поигрывая пистолетом, словно ненужной навязанной ему положением игрушкой. Гаспарини, не дожидаясь команды, послушно поднял руки. «Садитесь в машину,- негромко скомандовал белобрысый,- и руки за спину». Гаспарини подчинился. «Пошарьте-ка в его машине,- приказал кому-то белобрысый, протягивая в окно ключи от "Альемандо",- затем уничтожьте. Ему она больше не понадобиться". "Это ошибка,- протестующе залопотал Гаспарини,- вы меня явно с кем-то путаете". " Вы так думаете? - недобро как-то усмехнулся белобрысый,- ну а если и так- что с того? У меня приказ!" Водитель Фольксвагена глупо захихикал. Послышался взрыв. «Ваша машина,- хладнокровно прокомментировав белобрысый,- не беспокойтесь, ключи Вам вернут" - и негромко засмеялся. Гаспарини вытащили из машины и бережно уложили на траву возле самой обочины. Вокруг были одни сияющие доброжелательностью приветливые лица. С него мелкими ручейками струился пот. "Небось, в штаны наложил,- добродушно фыркнул усатый в очках, из тех, что вернулись от его машины,- вот держи". Даже белобрысый смотрел на него теперь как-то по ласковому что ли. ''Может, и в самом деле ошибка?- неуверенно предположил кто-то из четверки. "Нет, - твердо заявил белобрысый,- ошибки быть не может. Ванда не могла напутать, да и приметы сходятся. Вы же сами сверяли номера,- он словно невзначай снова взглянул на фотографию, которую держал в свободной руке,- он самый, просто Шлеймахер, как видно, и на этот раз вовремя смылся". «Да, да,- торопливо выпалил Гаспарини,- я высадил его у церкви". Все засмеялись. "Вот видите, как Вы согрешили,- укоризненно произнес белобрысый,- ну зачем бы это сделали, разве Шлеймахер священник? Впрочем, пора кончать с этой историей. Ганс, помашите Мокроусу. Долговязый приподнялся на кончики пальцев и махнул платочком куда-то в степь. Из зарослей где то в полукилометре выкатился джип и через минуту уже подруливал к Фольксвагену. «Что вы остолбенели, как последний болван, немедленно переодевайтесь,- скомандовал белобрысый,- не оставлять же Вас в этой глуши, к тому же, похоже, собирается гроза". «Что со мной будет,- дрожащим голосом проговорил Гаспарини. "Что вы заладили о себе и о себе, это до ужаса нескромно,- с укоризной пристыдил белобрысый, судя по тому, как он себя ставил, он был здесь за главного,- вот когда мы будем у власти, может Вас и повесят. А, может, и повысят в должности. Такие вещи, как сами понимаете, решаются жеребьевкой на небесах - а там – как карта ляжет. А пока, чтобы не путались под ногами, Вас доставят к самолету, а дальше - Бог с Вами, хотите - летите на все четыре стороны. Нет – возвращайтесь. Главное, чтобы духу Вашего здесь потом не возникало, понятно?" Гаспарини закивал, застегивая на ходу брюки. "И не вздумайте шутить с нами,- добавил белобрысый с угрозой,- Вы хорошо водите машину?» «Мне кажется,- Гаспарини скромно потупил глаза. «Это не ответ,- заметил белобрысый и махнул рукой,- ну да ладно, определите его в пилоты, все равно, более некому. «"Но..,- Гаспарини отчаянно замахал руками. «Но?- переспросил белобрысый и Гаспарини затих, я сказал - значит, пилотом, не бойтесь*права, вы получите у трапа. Готово?" "Да,- ответил водитель джипа. "Отлично, так полезайте же". Гаспарини послушно занес ногу. «Куда? - спросил грозно Мокроус,- А у Вас есть чем заплатить за дорогу?» - «Это мой гость, Мокроус,- нахмурился белобрысый,- довезешь бесплатно, понял? Видите, мой дорогой,- он повернулся снова лицом к Гаспарини,- когда с нами по-хорошему, нам это нравится, и мы в свою очередь готовы идти на уступки. Теперь слушайте меня внимательно. Как только объявят посадку, к Вам на летном поле подойдет человек и предъявит счет за услуги. Вот с ним постарайтесь договорится, не поднимая особо шума, все что сверх того в свертке,- он передал Гаспарини толстый запечатанный конверт – Ваше. Но не мелочитесь. Иначе нам придется встретиться по новой". В голосе его сквозила неявная угроза, Гаспарини повернулся было в сторону белобрысого, но тут у него потемнело в глазах, и далее он уже ничего не помнил.

* * *

Оставшись в одиночестве и, мысленно кляня всех и вся и чертыхаясь, Шлеймахер в первую очередь осмотрелся по сторонам. Помещение напоминало своими формами небольшой склеп. Посередине торчал грубо сколоченный изъеденный древесными червями стол и к нему два табурета. Прямо по центру раскачивалась железная лампа, отбрасывающая на стены фантастические тени циклопов из "Тысячи и одной ночи". Шлеймахер принялся постукивать по стенам в поисках непонятно чего. Просто занять себя чем то. Стены со всех сторон были архипрочные, сложенные из огнеупорного кирпича, что наводило память на мысль об каменных мешках средневековья. "Но ведь сейчас не то время - успокоил его кто-то, укоренившийся где-то глубоко внутри него самого. Шлеймахер вдруг почувствовал, что он раздваивается, растраивается, дробится на тысячу маленьких Шлеймахеров, а сама комната вырастает до размеров целой Вселенной или хотя бы Солнечной системы. "А кто это сказал,- мелькнула в голове чья-то предательски липучая мыслишка,- откуда у нас у всех такая уверенность? Мы сами себя успокаиваем всякий раз, пока не попадаем в переделку,- Шлеймахеру вдруг подумалось о том, что где-то совсем рядом, буквально за треклятой огнеупорной стеной все так же обыденно разгуливают прохожие, торопятся клерки, ходят трамваи: настоящая городская пастораль, все как обычно,- и только тогда вдруг выясняем сами для себя, что в сути свой мир мало в чем меняется, меняется в основном лишь мода, стержень же остается прежним, глупо даже думать по-иному. "Все мы пока еще обезьяны, друг Шлеймахер,- с грустью подумал он,- причем далеко не из лучших популяций". У него снова закружилась голова и, не дожидаясь последующего озноба, он грузно опустился на табурет (как то боком, неуклюже) и обхватил руками голову.

Когда он cнoвa поднял голову, в комнате что-то изменилось. Во-первых, освещение ему показалось еще более тусклым, чем было. И, во-вторых - но нет, вот это уж и вовсе абсурдно,- стены вроде как слегка раздвинулись (во всяком случае, помещение стало заметно просторнее, да и воздух показался более разреженным и холодным). Неожиданно до его слуха донеслось чье-то чавканье за его спиной. Он обернулся - у стены на корточках прикорнул какой-то неопрятного вида старец и жадно поглощал огромные куски жареной рыбы, виртуозно сплевывая на пол косточки. Перед стариком высилась огромная литровая бутыль, наполненная прозрачной жидкостью до половины. Старик дружелюбно кивнул ему с набитым снедью ртом и жестом пригласил присоединиться. У Шлеймахера заурчало чуть пониже желудка, и он не заставил себя упрашивать дважды.

* * *

Видите, как Вы дурно воспитаны,- покачал головой человек. Растерянная, чуть смущенная улыбка заиграла бледно-розовыми оттенками печали на усталом измученном лице, чувствовалось, что его мутит вот уже который день, а несколько последних ночей кряду донимает бессонница, - я сейчас выйду, а Вы переоденетесь - вот это я и имел в виду. К сожалению, могу предложить Вам лишь фирменный комбинезон Сингапурской Авиакомпании, это все, чем мы располагаем на сегодняшний день. Ну, да ладно - неважно ведь в чем, важно как именно начинаешь новую Жизнь. Мы решили, а у нас, скажу по секрету, трудятся неплохие психологи с мировым уровнем,- он назвал по памяти несколько совершенно незнакомых Ванде фамилий, но чувствовалось, что он и в самом деле питает по отношению к ним внушительный пиетет,- что Вам не помешает для начала потрудиться стюардессой на одной из внутренних авиалиний; что будет дальше - в свое время Вас непременно известят и об этом. Отсюда Вас доставят прямо к рейсу. Скажу Вам по секрету - Вы прекрасны, прощайте же,- и, стараясь не смотреть на нее, он неуклюже, боком, выбежал из комнаты.

* * *

"Я Вас знаю,- улыбнулся старик, наливая до краев рюмку,- Вы Шлеймахер, ведь так?» «Верно,- изумился Шлеймахер,- но ...скажите, где я встречался с Вами ранее?- Неважно,- отмахнулся старик, вытирая замасленным рукавом рот - можете считать где угодно, можете - ни разу. Ни в том, ни в другом случае Вам не удастся существенно ошибиться. А то, что я знаю Вашу фамилию - тут уж не обессудьте, такая уж у меня профессия. Знали бы Вы, чего только я не знаю! Ну, за Ваше здоровье!" Старик даже пил как-то по-особенному, раздражающе причмокивая при этом потрескаными губами. Водка обожгла Шлеймахеру горло. "Да вы закусывайте,- улыбнулся снова старик,- забудьте о неприятностях, поверьте, жизнь, а уж тем более Ваша, не стоят столь суровых размышлений, прозит!''

Они чокнулись и выпили по второй. "Как же Вы сюда попали,- спросил, хмелея, Шлеймахер. "Ну, это не так трудно, как Вам кажется,- вопрос здорово развеселил старика, и его улыбка от уха и до уха странным образом успокоила Шлеймахера. В иных обстоятельствах и половина всего что сейчас с ним происходило вывела бы его из себя." Скажу Вам по секрету,- доверительно наклонился старик прямо к уху Александра, как будто в помещении был еще кто- то окромя них,- эта комната вообще предназначена для Шлеймахеров, наше место свиданий, так сказать". "Выходит, Вы знакомы и со всем нашим семейством,- удивился Шлеймахер,- скажите пожалуйста?" "Ничего Вы не поняли,- грустно покачал головой Старик,- какое мне дело до Вашего клана? Я знаюсь лишь с одним его представителем по имени Александр, до остальных же мне нет ровным счетом никакого дела и, знаете почему? Вы один умеете пить водку!" "Но Вы же сказали Шлеймахеров,- растерялся Александр, или я ослышался?» «Нет, - спокойно отреагировал старик, направляя в рот кусок форели,- Я имею в виду именно Александра, но почему Вы думаете, что Вы единственный? Уверяю Вас, это не так, и чем скорее Вы это поймете, тем лучше для Вас". «Вы как-то странно выражаетесь,- смущенно перебил его Шлеймахер, что-то тревожаще засосало у него под сердцем,- кто Вы такой?» «Бог,- сказал старик, кривляясь и подмигивая,- а теперь мне пора, и не будьте столь благоразумны - скоро все кончится. Только не упускайте с поля зрения Ванды. По комнате поплыло маслянистое облачко, а когда все рассосалось то ни старика, ни остатков трапезы в помещении не было. Шлеймахер по-прежнему ощущал под собой шероховатую поверхность табурета, а над ним, с противоположной стороны стола возвышался горой незнакомец в сутане.

* * *

Странный случай,- говорит сержант, потирая нос,- вначале заявляется одна взбалмошенная особа, по фамилии Шульц, типичная еврейка, брызжущая во все стороны неуемным темпераментом и несет непонятную ахинею, единственное, что удалось понять из ее слов, вроде как на нее имело место покушение на изнасилование - хотел бы я видеть того идиота! - и что в каком-то ресторане она видела свою фамилию в списке лиц, подлежащих кремации. Иди, разберись со всеми этими неудовлетворенными дамочками; конечно же, разведена - проверял по архиву. И во всем этом обвиняет прежнего супруга на том основании, что тот тоже посещает тот самый ресторан. Разумеется, я проверил его по сети и выясняется, что несчастный уже лет семь как преставился. При всем при этом запись нотариуса о расторжении брака в документах у дамочки довольно свежая, датированная позапрошлым годом. Через час мне приносят сводку, из которой явствует, что злополучный Гаспарини, ее экс-благоверный, числится среди пропавших без вести за сегодняшние (sic!) сутки: его белая автомашина, точнее, обломки, обнаружены на 12 километре по центральному шоссе в овраге, но без каких-либо намеков на чей бы то ни было труп. Сия Елена Шульц, кстати, прадед ее что ни на есть чистокровный грек из Бахчисарая, уверяет, что все злоключения с ее мужем начались с развратницы некоей Ванды - слог то-какой: развратница некая Ванда – которой, мол давно место и т.д. и т.п., в общем вроде ясно: бабы делят мужика, не вызывать же по этой причине "развратницу Ванду" на комиссию. Одним словом, неважно. Но Ванду предупредить, естественно, необходимо, предупредить и приложить предупреждение к отчету. И вот, мы едем - за Вандой. В баре ее нет, в доме моделей, где она числится модельершей, тоже. Едем на квартиру и что - дверь нараспашку, квартирка перевернута вверх дном, на столике остатки с попойки и аквариум с рыбками и льющийся душ в ванной, бедлам, что ни на есть. Оставив засаду, возвращаемся в участок. Звонит некто Гаспарини - тупица капрал докладывает мне уже после, хоть я и вдалбливал им всем эту растреклятую фамилию битых полча, и сообщает, что у него сильные подозрения на гражданку Елену Шульц в том, что она занимается развратом с его подружкой Вандой и некто Шлеймахером. Об этом Шлеймахере известно лишь то, что бармен с Ансельмос - ты знаешь об этом скандале с пьяницей барменом, или нет, извиняюсь, официантом, устроившем балаган с несуществующими трупами в уборной, сейчас он отсыпается в одиночке…Так вот, о Шлеймахере. Мы наводили справки и выяснилось странное обстоятельство: в нашем городе этих Шлеймахеров - прудом пруди, и всех зовут Александр, причем ни одного из них доискаться попросту невозможно, более того ни один из тех, кто имеет счастье быть лично знакомым с каким либо представителем этого необъятного поголовья - замечу, что все они рождены в один и тот же год и месяц, но в разных городах, а один, вдобавок ко всему, еще и иностранец – не в состоянии припомнить не то что примечательной, но просто хоть какой либо приметы: Шлеймахер, да и только. С большим трудом удалось разыскать, наконец, одну из Ванд, подрабатывающую стриптизом в подпольном ночном борделе, но даже упечь ее за решетку более чем на трое суток не представляется возможным, ибо и последнему кретину, даже Комиссару, ясно, что это не та Ванда, да и она и не отрицает этого. Елена Шульц по жизни ее и в глаза не видала, но зато эта Ванда преотлично знакома со Шлеймахером, причем, как минимум, с тремя. Один из них, который с бородкой, даже ксендз в польском костеле. Она де спала со всеми, а ксендз этот задолжал ей за услуги с полсотни крон, кои она, заметь наглость, просит, в случае если их удастся взыскать со злополучного ксендза, направить от ее имени в Фонд Института для благородных девиц, или на какое иное богоугодное дело. И вот несколько минут, как позвонил телефон и все тот же Гаспарини…

- Intravertus Gemini,- перебивает его со смехом старший санитар. С осоловевшими от непомерного количества коньяка глазами, он назидательно вздымает перст к потолку - Venus popalueri Luponarium. Всем нам место в публичном доме, дружище, дай ка я тебя расцелую. А твоя Ванда,- он старательно водит головой из стороны в сторону, размахивая все тем же пальцем,- т-воя Вандя не шл-юха, как утвр…утверждает эта еврейка, не-а! - движения пальца убыстряются, сержант с трудом уже поспевает вращать зрачкам вслед за его движениями,- выбрось из головы всю эту муть, я,- он наклоняется вплотную к его уху,- я лично препарировал ее в анатомичке, ясно? Как и твоего Гаспарини, Шлеймахера, да и тебя, когда преставишься. Я Вас всех анатомирую, я живуч как возничий Харон! Анатомы живут дольше всех, понятно? Ибо нам в конце времен предстоит анатомировать самого Господа. А-ве, Марииия!

* * *

- Я вернулся,- незнакомец как-то по-особенному растягивая гласные, коверкал слова, и при этом еще и его привычка разговаривать в нос, точно он боялся, что его голос окажется узнанным. И точно, несмотря на все ухищрения, голос незнакомца - странное дело - напоминал Шлеймахеру, причем кого-то весьма близкого, ему человека, хотя слова и доносились до него словно через пелену не до конца стряхнутого сна. Он приветствовал незнакомца заспанным голосом, и лишь после этого незнакомец присел, наконец, на табурет напротив, присел, скрестив на груди руки: что тебе надо в Божьем храме, Шлеймахер? Может, ты пришел за исповедью?"

- Чепуха,- отмахнулся Шлеймахер, но он и действительно никак не мог припомнить цели своего прихода, то есть он помнил, что приход его каким-то образом связан с Гаспарини, точнее с его благополучно забытым советом. Вряд ли Гаспарини мог посоветовать ему подобного рода чушь, ведь при исповеди всплыло бы немало чего, связанного с ним лично, причем в далеко нелицеприятном для него ракурсе. Но по какой же тогда еще причине? А, может, он просто решил отвязаться от Шлеймахера, причем на сей раз любой ценой? Филологическая выверенная улыбка Гаспарини, его низменные коварные манеры и раньше доставляли Шлеймахеру немало досады, так что последняя мысль показалась ему вполне правдоподобной. Он прибодрился. Незнакомец по-прежнему терпеливо выжидал, что ответит ему Шлеймахер. Я здесь в поисках,- тихо сказал Александр, не желая раскрывать до конца карты, которые, впрочем, он и сам слабо себе представлял. Незнакомец рассмеялся. "Чему вы смеетесь,- нахмурился Шлеймахер. «О, извините,- вежливо поправился незнакомец,- просто все так говорят, а что они ищут в этом заброшенном месте - непонятно, да и сами они слабо себе это представляют. В конце концов оказывается, что все они заходят сюда просто так, от случая или от нечего делать. Впрочем, с каждым годом посетителей становится все меньше и меньше, да это заметно и по приходу,- он досадливо поморщился, смахивая с лица залетевшую паутинку,- но к Вам мои сетования никак не относятся, поскольку Вы то пришли как раз вовремя, именно тогда, когда я и сам испытал вдруг жгучее желание встретиться и переговорить с Вами". Незнакомец умолк и принялся в упор рассматривать Шлеймахера. "О чем же нам с Вами беседовать,- косясь куда-то в сторону, поинтересовался Шлеймахер. "Как вы думаете,- слабо улыбнулся незнакомец,- о Шлеймахерах, конечно. Ведь я тоже Шлеймахер". На Шлеймахера словно напал столбняк. "Да, да,- радуясь неизвестно чему, подтвердил незнакомец,- более того, мы с Вами одногодки, только родился я в другом городе. Но, впрочем, к делу. Это я хотел исповедоваться перед Вами". "Вы?- удивился Шлеймахер. "А чему Вы удивляетесь,- спокойно парировал незнакомец,- или Вам кажется, что исповедуются только священникам? Так это, дорогой мой, весьма распространенное заблуждение. Для того, чтобы Вам исповедоваться, мне пришлось ограбить среди бела дня священника, точнее снять с него рясу, ту самую, что сейчас на мне. "Не понимаю,- лишь пожал плечами Шлеймахер,- неужели я такая важная птица, что ради меня стоило идти на святотатство?" "А вы фрукт,- незнакомец прикусил нижнюю губу и испытующе взглянул на Шлеймахера,- к тому же никакое это не святотатство. По крайней мере, не такое, какое допустил пострадавший". "Что же он такого мог выкинуть?- вяло поинтересовался Шлеймахер. "Это входит в часть моей исповеди,- незнакомец довольно кивнул,- но обо всем по порядку. Ведь это я был вначале священником в этом приходе. И, поверьте моему слову, весьма успешным: по субботним дням церковь буквально ломилась от прихожан. Люди шли на проповедь как на праздник, наряжая себя во все самое лучшее, себя, а заодно и своих детишек. Приходилось зачастую выносить репродуктор на улицу, дабы все посетители могли бы насладиться проповедью - такая тогда собиралась толпа страждущих. А потом делали жертвоприношения - кто резал барана, кто индюшку, а кто попроще – и петуха. Тут же разводили костры, доставали бурдюки и такое начиналось веселье! На дворе стоял тогда огромный стол с лавочками для сидения, все усаживались вместе – не имело значение у кого какая доля в пожертвовании, более того, зазывали еще бедняков с прилегающих улиц. Вот такая была жизнь в приходе! Да и в будние дни церковь не пустовала, и мне не раз и не два приходилось прибегать к помощи добровольных помощников. И все это великолепие – кому оно мешало? - во вящую славу Отца небесного и Его Сына страдальца рассыпалось в одночасье, словно от злобных чар.

-Так что же случилось,- история, похоже, заинтриговала Шлеймахера, а с другой стороны, патетическая размеренность речи незнакомца его раздражала, и потому он начал выказывать свое нетерпение, дабы с одной стороны уяснить для себя, чем вся эта история закончилась, а с другой – поскорей отвязаться от незнакомца. Нестерпимо хотелось побыстрее покончить со всем этим и выбраться наружу, но что-то, возможно, недослушанная история, предостерегало его от опрометчивого шага. Тем более стоило пришпорить незнакомца и Шлеймахер решился на этот шаг. Кажется, и незнакомец почувствовал, что перегибает палку и голос его зазвучал хоть и потише, но и попроще, без всяческих к тому закивок и прикрас. Шлеймахер слушал, склонив голову набок - от яркого света лампы у него разболелись глаза, и он машинально прикрыл их ладонью.

- Мой брат,- печально продолжал незнакомец,- положил глаз на место, показавшееся ему доходным, но он не учел всех нюансов, а именно, что успех церковного дела зависит единственно от способностей пастыря… короче, в один прекрасный день по его наущенью приехала машина с красным крестом и после непродолжительного освидетельствования - приехала она, кстати, как тать в ночи, дабы не возбуждать страстей в среде прихожан - меня погрузили в салон, предварительно упаковав в смирительную рубашку. Разумеется, старший санитар прекрасно понимал, что имеет дело вовсе не с умалишенным, но, во-первых, по мировоззрениям своим он был прожжённым атеистом, а во-вторых, отпусти он меня – пришлось бы возвращать солидную мзду, полученную им от брата. Так каков же ему резон? Все это настолько просто и очевидно, что не требуется никаких иных доказательств. К тому же, уже позже, я, случайно чисто, видел своими глазами на столе у главврача кипу схожих анонимных доносов в клинику и все как один были написаны рукой моего брата – как, он не старался изменить почерк, но от меня же не скроешь, я чувствую каждую его закорючку, к каким бы ухищрением он не прибегал. Брат всегда завидовал мне и оттого ненавидел. Я и не предполагая, насколько далеко зашла его ненависть, пока не убедился в этом в тот злополучный день. Таким образом приход перешел в его руки, но он не долго вкушал плоды своего успеха - случилось то, что и должно было случиться - прихожане, разочарованные происшедшей заменой - ведь новый пастор попросту читал им проповеди с книжного листа, короче бубнил там что-то невнятно себе под нос, да и на исповеди вел себя совершенно неподобающе пастору, особенно с молоденькими барышнями. Слово за словом, проступок к проступку, но уже через месяц почти все прихожане отвернулись от нового пастора и разбежались по своим домам: с таким же успехом, но в гораздо более уютной и безопасной обстановке они могли бы читать Ветхий Завет у себя дома (чего, впрочем, не делали). И приход захирел...

Воцарилось тягучее молчание. "Я, пожалуй, пойду,- нерешительно, словно сомневаясь, пробормотал Шлеймахер. "Сидите,- властно и с ударением произнес незнакомец - я Вам еще не все сказал, как бы потом Вам не пожалеть об этом,- в его голосе ощущалась монотонная, но мощная угроза, исходящая даже не от него самого, а откуда то извне, словно внушенная ему чьими то злыми чарами (но кого?),- я не раз потом убегал из клиники,- продолжил он, - но всякий раз эта серая бестия, старший санитар, ловил и молча водворял меня обратно. Таким образом, брат мой продолжал спокойно почивать на моих лаврах - за годы моей службы на счету у прихода накопилось немало средств, и, хотя поступления практически прекратились, на безбедную жизнь хватало с лихвой, к тому же сан священника всегда котировался достаточно высоко среди местных властей, да вообще – у всего местного бомонда. Даже то, что меня, признали ненормальным, как ни странно, послужило только на пользу мерзавцу, ведь по закону он стал как бы моим опекуном и попечителем, а это вовсе неплохой штрих в головах нашей общественности. И вот сегодня мне удалось, наконец, дважды ускользнуть от своего цербера и вот я тут - для того чтобы встретиться с Вами, пусть мне и пришлось ради этого среди бела дня напасть на брата и отобрать у него рясу".

Новая пауза. Все?- с робкой надеждой спросил Шлеймахер. "Нет,- ответил незнакомец,- у нас есть еще минут с десять в запасе, пока сюда не доберется толпа с площади, где я оставил своего брата и врага без рясы и сознания. Я рассказал Вам свою историю, но ведь я знаю и Вашу, строго говоря, по этой причине я и стою перед Вами. Неужели Вам не хочется услышать от меня ее продолжение?» «Не знаю,- честно сознался с тоской Шлеймахер,- может, и хочу, но откуда Вам все это знать?" "Как?- удивился в свою очередь незнакомец,- отчего же еще я все это проделал? Сидел бы сейчас себе преспокойно на скамеечке в саду сумасшедшего дома. И почему Вам кажется, что я не могу знать о Вас все? Ведь я тоже Шлеймахер, как впрочем, и этот мерзавец. А у Вас есть еще братья?" "Имеется,- как то неуверенно произнес Шлеймахер,- но мне давно уже ничего о нем неизвестно, расстались лет с десять как, с той поры, когда ему вручили приход в Пожони". " Вот видите,- обрадовался незнакомец,- до чего наши познания схожи, разница только в деталях. Выслушайте же, прошу Вас. Мне известно, что Вас преследуют и даже почему, но последнее, мне кажется, сегодня несущественно. Что до меня, то со мной более или менее ясно - они рано или поздно водворят меня обратно, как только разберутся что и к чему, разумеется. Но Вам необходимо бежать и бежать немедля. Вот Ваш билет на авиарейс в Чичентампуко, это тайная авиалиния, очень надеюсь, что Ваши преследователи до нее пока не докопались. Ну что же Вы, переодевайтесь!» Незнакомец ловко стянул с себя рясу и протянул ее Шлеймахеру. "Но тогда они примут меня за Вас,- недопонял Шлеймахер,- и…?" "Нет,- уверенно возразил незнакомец,- неужели Вы думаете, что это та самая ряса, что была на моем брате? Кроме того, вы ускользнете через потайной лаз. Запомните: на выходе Вас ждет велосипед, на нем Вы и доберетесь до самолета. Только не считайте меня и в самом деле умалишенным, я знаю, что отсюда до аэропорта на велосипеде не добраться, но в этом и нет нужды. Ваш рейс засекреченный, я говорил Вам уже. А секретные рейсы взлетают не с городского аэропорта, а с одной из полян в охватывающих город с севера лесах. И ничем, окромя велосипеда, Вам туда не добраться – нет дорог. Но вы не заблудитесь – езжайте прямиком в ту сторону, куда повернут руль велосипеда, главное, никуда не сворачивайте, пока не доберетесь до деревянного, похожего на огромный сарай или курятник, строения. Там Вас и определят на посадку. Торопитесь же, надо добраться туда засветло, иначе все пропало". "Зачем Вы все это делаете?- удивился Шлеймахер. «Ну и недотепа же ты,- грубо, но весело произнес незнакомец,- сколько раз повторять тебе, что и я - Шлеймахер, неужели ты до сих пор не понял этого? Только сейчас Шлеймахер обратил вдруг внимание на то, что незнакомец как две капли воды походил на него самого. "Ты?- неуверенно пробормотал он. «Д а,- подтвердил незнакомец, я тот самый твой брат, с которым ты расстался в Пожони". "Но разве сейчас мы не в Пожони?- недоверчиво покосился на него Шлеймахер. "Не знаю,- откровенно признался незнакомец,- время и среда порядком подкосили мою память. Скорее всего, нет, но приход вроде как тот же самый". "Так, значит, у меня есть еще один братец?- остолбенело спросил Шлеймахер, как же… "

-Не думай об этом отщепенце,- досадливо отмахнулся незнакомец,- он того не стоит. Ведь мы, Шлеймахеры, всегда противостояли Миру, отчего на нас все и ополчились. А, впрочем, возможно, и наоборот, ведь, в сущности, нам надо ведь так мало, главное, чтобы нас, наконец, оставили в покое. К сожалению, не все так думают, оттого и это противостояние. Но нам необходимо выстоять, мой брат, наша надежда, а поэтому тебе необходимо во что бы то ни стало оторваться сейчас от преследователей. Запомни, мы всенепременно выстоим и знаешь почему? Да по той простой причине, что за нас сам Бог, ибо и Он - Шлеймахер. А сейчас не теряй времени и не думай об остающихся... Отныне вас двое в этом огромном потерянном мире - ты и сестренка, обещай мне разыскать ее, когда окажешься в Чичентампуко"

"Еще и сестра,- поморщился Шлеймахер - как же я узнаю ее?" "Узнаешь, - твердо, словно отдавая приказ, заявил незнакомец,- как же иначе? Необходимо лишь дождаться часа и ты сам поймешь, как это просто. Главное - не упустить момента, когда он наступит. А теперь - убирайся, от твоих расспросов у меня разболелась голова. Ты понял? Ну, тогда - прощай!"

Странно, но Шлеймахер ни капельки; не удивился когда. A впрочем, он не удивлялся и позже, в продолжении всего того странного разговора и даже потом, уже по дороге, когда изо всех сил крутил ногами пeдали, обливаясь потом - времени было упущено... Он даже не был в состоянии припомнить, сколько же времени ушло на мальчика. Казалось, разговор их был вовсе недолог, минута-другая, ну, минут семь от силы, но с другой стороны, когда он продолжил свой путь, начало уже смеркаться, а, следовательно, разговор тот отнял у него чуть ли не добрых два часа - вначале, он доподлинно помнил, солнце нещадно припекало ему спину. Но это было и вовсе уж необъяснимо, и весь остаток пути мальчик сидел у него в мозгу ноющей занозой, а когда он вроде как стал смутно о чем то догадываться (лишь вроде как бы - не более или менее), в чем тут фокус, образ карапуза начинал блекнуть, размываться, Шлеймахеру даже пришла в голову мысль, что все это ему померещилось и не было на самом деле никакого мальчика, не говоря уж о разговоре с ним, но, тем не менее, оставалось непонятным, на что он мог потратить в таком случае столько времени и сил, а это удивляло его, пожалуй что, еще сильней. В самом деле, был ли мальчик, или его не было, а такая потеря времени казалась Шлеймахеру необъяснимой, даже в чем-то чудовищной. Он аж взопрел от удручающей жары и напряжения, в которое ввергли его все эти пустые по сути размышления вокруг мальчика. Он посмотрел на небо, словно ожидая в надежде, что оно каким-то чудом вдруг просветлеет, что ли и окажется, что стрелки врут и все еще только около трех часов пополудни. Часов Шлеймахер не уважал и никогда не носил их с собой и сейчас особо остро ощущал поэтому где-то в области желудка некоторую маловразумительную неловкость, точно неимение наручных часов было чуть ли не его скрытым от нескромных взглядов позором, который он обязан тщательно скрывать от кого бы там ни было, даже от незнакомых ему шлюх из квартала Момо. Окажись сейчас около трех, ну четырех от силы пополудни и всё, что занимало его мысли: исчезновение времени, встреча с мальчиком, весь тот странный разговор с ним - все окажется необъяснимым, но, тем не менее, обычным наваждением его помраченного рассудка - недаром в последнее время его особенно донимали колики. Но тщетно - небеса по-прежнему молчали, подёрнутые где-то на западе почти у самого горизонта синевато-грязными тучами, за которым ярилось бессильным предзакатным гневом огромное, похожее на могучего быка, красное светило, золотя эти самые тучи по краям и разливаясь кровью по всему западному побережью. «Не следовало распускать быка,- с сожалением подумал Шлеймахер,- вонючий ты матадор..."

* * *

Все оказалось вовсе не так, как предполагал Гаспарини - его и в самом деле доставили в аэропорт, но, как выяснилось уже на месте, не в городской, каким он привык пользоваться и чувствовал себя в его огромных залах свободно, почти как дома. Аэропорт оказался гораздо ближе того основного, это во-первых. А во-вторых, как ни странно, он оказался совершенно затерянным где то чуть ли не в центре пригородного леса с небольшой тщательно замаскированной снаружи взлетно-посадочной полосой, белеющей на солнце из-за нещадно плывущего повсюду тополиного пуха - Гаспарини раньше и в голову не приходило, что в каких то - тридцати минутах езды чуть ли не с центральной площади города возможно нечто подобное, но оно было, торчало перед его глазами, нагло ухмыляясь прорубленными в деревянной стене окнами и, вдобавок ко всему горделиво торчало к небу шпилем, точь-в-точь как у католической церкви.

Несуразицы, поначалу мелкие, начались с самого начала. Не успели они отъехать с места происшествия, как белобрысый просигналил им вслед и, когда шофер послушно отогнал задним ходом обратно машину, довольно грубо вытолкал того из кабины и сам уселся за руль. Всю дорогу в салоне царило молчание и только под самый конец, уже сворачивая с проселочной дороги к двухэтажному строению, стоящему, как оказалось чуть позже, на невысоком косогоре, белобрысый, не вынимая изо рта дешевенькой сигареты, процедил сквозь зубы - аэропорт. Гаспарини послушно кивнул на всякий, но белобрысый никак не отреагировал. Продолжая молчать, он развернулся и подкатил к домику с черного хода - по всему ощущалось - здесь он уже чувствовал себя в своей тарелке. Отперев железную дверь, он подтолкнул слегка Гаспарини и сам последовал за ним, не забыв тщательно протереть ноги о ветхую подстилку. К удивлению Гаспарини, ступеньки, начинающиеся сразу за дверью, вели не вверх, как того следовало ожидать, а вниз и в сторону. Спустившись на этаж, они очутились в длинном, прохладном пустом коридоре без окон, слабо освещенном 25-и ваттными лампочками, подвешенными голым проводом к потолку через каждые десять-пятнадцать метров. По обе стороны тянулись бесконечные двери, обитые дерматином, на большей части из них висели массивные замки. От неровного тусклого света неуклонно тянуло ко сну и щипало в глазах. Поначалу Гаспарини удивило отсутствие окон, да и длина коридора, пожалуй - снаружи дом вовсе не казался столь протяженным - они шли уже с добрую четверть мили, а в коридоре им до сих пор так и не попалось ни единой души. Потом он припомнил смутно, точно сквозь сон и его осенило - да они же находятся в подземелье! Куда вы меня привезли - негодующе обернулся, он к белобрысому. Тот молча пожал плечами, сделал неопределенный жест рукой, показавшийся, тем не менее, Гаспарини угрожающим, и приложил к губам указательный палец. Гаспарини уже собрался было что-то возразить по поводу беспрекословного подчинения и отказаться идти дальше, как белобрысый вдруг резко остановился и, развернувшись на одних каблуках, с размаху пнул ногой дверь. Дверь со скрипом отворилась, и он втолкнул Гаспарини в помещение средних размеров с голыми стенами. В центре комнаты за грубо сколоченным из использованных ящиков столом сидели двое: один - коротышка с гладко выбритым черепом, лоснящимся под ярким светом люминесцентной лампы и второй - верзила с пышными как у швейцара, усами. В дальнем углу комнаты торчала потрепанная, видавшая виды черная китайская ширма с красными иероглифами, на которой одиноко висел дамский шелковый чулок. Вот мы и доехали,- негромко объявил белобрысый, запирая за собой на засов двери. "Шах,- произнес усатый, не обращая на них никакого внимания,- шах,- и снял с разложенной перед ним шахматной доски черную фигурку. Соперник его, однако, никак не среагировал на это. Он уже сидел вполоборота к вошедшим и с любопытством разглядывал Гаспарини, отчего тот почувствовал себя неловко, словно его голым вывели на арену цирка под похотливые взгляды офицеров, классных чопорных дам и школьной детворы. "Опять ты, Франц,- пробурчал недовольно лысый,- что у тебя на сей раз? Нашли пилота?" "Да,- ответил белобрысый,- разве мы когда-нибудь подводили вас?"

Толстяк поморщился. Собирался ли он возразить белобрысому, или что-то припомнил - так или иначе по лицу его пробежала рябью легкая тень, словно он боролся с самим собой, преодолевая мелкое, но навязчиво-неодолимое искушение высказать что-то напрямик, пусть даже во вред собственным интересам. Тем не менее, на сей раз ему, видимо, удалось перебороть обуревающее его желание, и он только тихо спросил - уж не этот ли господин, что стоит с ним рядом. "Да,- кротко ответил - белобрысый,- он самый, изволите заняться оформлением?" И снова на один рейс? - в голосе толстяка Гаспарини почудилась легкая издевка, обращенная то ли к нему, то ли к его спутнику. Толстяк продолжал разглядывать его теперь уже с любопытством и профессиональным интересом. Белобрысый хмыкнул: "Можете задержать его подольше, если он придется вам по вкусу; не думаю, чтобы у него для отказа имелись веские на то возражения. А?" Последнее восклицание относилось, очевидно, к Гаспарини, тот смешался и пробормотал нечто невнятное, густо при этом покраснев. " Да ты не стесняйся, не стесняйся, - со смехом проговорил белобрысый,- видишь, какие тут собрались все приятные люди". Теперь уже засмеялись все, даже усатый верзила, причем смеялся он громче всех. Гаспарини окончательно растерялся и, казалось, прилип подошвами к грязному облупленному полу.

"Ну и ладно,- тоном, не допускавшим возражений, подытожил белобрысый, когда все стихли,- здесь ли Виолетта?" "Поищи в кассах,- отмахнулся толстяк,- надеюсь, этот,- он небрежно кивнул на Гаспарини,- хотя 6ы летал на самолетах?" "Летал, летал,- поспешно подтвердил белобрысый,- на этот раз птица из города". "Городская, значит,- то ли спрашивая, то ли утверждая, раскрыл рот молчавший до сих пор верзила,- чтож, покажем его доктору". "Ну, это ваши дела,- засуетился белобрысый,- я в этом мало что смыслю, раз надо, то надо. Хотя ему что так, что этак - все равно летать, смотрите у меня тут!- он погрозил пальцем куда-то в пустоту. "Без заключения врача все равно нельзя, каким бы оно не было,- решительно вмешался лысый. Судя по всему, он был здесь за главного, может, даже сам господин начальник аэропорта. Не то, чтобы он не боялся белобрысого, но и не робел, держался с ним откровенно раскованней верзилы. Вот и сейчас в голосе его даже послышались металлические нотки, и Гаспарини с интересом прислушивался к начинающейся вроде как перепалке. Белобрысый, однако, чертыхнулся и промолчал. Усатый верзила услужливо поднес ему стакан, до краев наполненный чем-то прозрачным. "Водка или спирт,- догадался Гаспарини. "И не поморщится,- с восхищением воскликнул верзила, провожая взглядом пустеющий глоток за глотком стакан. "Ну а теперь - к Виолетте,- крякнул белобрысый, отшвырнув небрежно стакан в сторону,- если что, немедленно информируйте,- и хлопнул за собой дверью.

* * *

Отрок появился словно из-под земли, настолько неожиданно возник он из-за поворота. Шлеймахер даже чуть было не рассмеялся. Мальчуган лет десяти - двенадцати... И был он мал ростом и худ и невзрачен, и не было в нем ни на гран виду... В грязной его ручонке был зажат откушенный с края коржик, кудрявые нечесаные волосы окаймляли рыжим пеплом его головку, и в глазах играло льняное небо - настолько показалось оно Шлеймахеру голубым, прозрачными. Впрочем, на щеках его заметны были размывы, точно мальчик только что плакал и притих, лишь завидев Щлеймахера. "Эй,- негромко окликнул его Шлеймахер,- подойди-ка! Как зовут тебя, мальчик?" Ему подумалось вдруг, что фамильярное такое обращение отпугнет от него мальчугана и почему-то испугался, но мальчик оказался не из робкого десятка, однако и не отчаянным сорвиголовой или хулиганом, как обзывали не в меру резвых ребятишек в ту пору, когда и сам Шлеймахер был еще школьником и тащил по утрам за спиной в школу битком набитый книгами и тетрадками ранец. Впрочем, как школьник, Шлеймахер был тихоней и ужасно стеснивчив, возможно оттого, что ему ни разу так и не довелось сидеть за одной партой с девчонкой. Кроме того, от него постоянно дурно пахло - в детстве Шлеймахер страдал повышенной потливостью - и это обстоятельство действовало на него угнетающе, усиливая и без того неумеренную стеснительность до безобразия. Итак, мальчуган не испугался и не отпрянул, а просто осторожно приблизился к нему на несколько шагов, застыв настороженно на некотором достаточном вполне расстоянии, чтобы в любой момент дать деру. Застыл, бросая исподлобья на Шлеймахера хмурый изучающий взгляд. "Я тебя знаю,- сказал он и вовсе не волнуясь, и голос его был сух и лишен детскости, что ли. Точно это был не мальчуган, а спокойный рассудительный мужчина, одногодок Шлеймахера, а то и чуть постарше,- ты - наш школьный учитель".

Последнее утверждение прозвучало настолько уверенно, что в результате застало Шлеймахера врасплох. "Почему ты так думаешь обо мне,- растерянно спросил он. Шлеймахер, кажется, и вправду не давал повода для подобного рода суждений. Всю жизнь он вспоминал о собственных учителях с тоской и ненавистью, и всякий раз в нем возникало при этом желание спалить, чей-нибудь дом, особенно дом учителя пения, который заставлял весь класс сидеть по струнке, а выходить к доске только по вызову и четко чеканя шаг. А его полные издевки и яда язвительно уничижительные реплики, явно провоцирующие дружное веселое ржание сидящих за партами сверстников, когда он обращался к вызванному к доске ученику, взявшему на полтона ниже ненавистное ля бемоль пятой октавы. Нет, нет, только не школьный учитель - Шлеймахер испуганно оглянулся - не подслушивает ли кто-нибудь их сзади. Вокруг не было ни души, только в сторонке на краю дорожки копошились в пыли воробьи. Мальчик язвительно рассмеялся, точь-в-точь как учитель пения и швырнул в Шлеймахера остатки коржика.

- Почему ты смеешься, негодный мальчишка,- Шлеймахер не узнавал от охватившего его негодования и боли - точно его уязвили в самую селезенку - собственного голоса, словно кто-то иной говорил за него эти слова со стороны. "Именно поэтому ты школьный учитель,- упрямо повторил мальчишка,- и нечего отпираться. Ведь твоя фамилия Шлеймахер?"

"Да,- признался Шлеймахер и покраснел. "Вот видишь!- с ударением произнес мальчуган,- твое лицо выдает тебя с головой. Почему же ты не посещаешь занятия, Шлеймахер? Или, может тебе взбрело в голову удрать от нас в Мексику?". "Отчего ты меня ненавидишь?- голос Шлеймахера дрогнул, солнце нещадно впилось ему в затылок острыми иглами,- что я сделал тебе такого? Ведь мне даже неизвестно твое имя". "Меня зовут Тимоти,- не по годам солидно представился карапуз,- и вовсе я тебя не ненавижу, что за дикие фантазии! Более того, вся наша школа в восторге от тебя, ведь из-за твоего побега у нас и образовались свободные часы прямо в середине занятий. Потому мы и не хотим, чтобы ты уехал - тогда нам подберут другого учителя. Теперь понял?"

"Чем же вы занимаетесь в свободные часы,- растерявшись, спросил Шлеймахер. Солнце опустилось пониже, но в затылке продолжало ныть от глухой боли. В кустах что, то прошуршало. "Каждой - свое,- беспечно ответил мальчик,- слушаем записи, любим девочек или устраиваем пикники, как сегодня. Жаль, что ты появился так поздно - мы бы и тебе подобрали девчонку". «А почему ты не со всеми,- поинтересовался Шлеймахер, напуская на себя строгий вид, отчего вдруг и в самом деле почувствовал себя учителем и смущено захихикал. "А ну их,- ответил, зевая, мальчуган,- не люблю я дергаться за косички, особенно если попадается какая визгливая". "И это все?- с разочарованием спросил Шлеймахер, он и сам не знал, какой ответ ожидал услышать, но чувствовал, что все движется как то не так, слова его словно не слушались хозяина, и ему было очень трудно поддерживать нужный тон, беседуя с мальчиком. "Все,- кивнул мальчик,- а на что они еще пригодны? Кроме того, дерганье за косички стало в последнее время повальным увлечением, даже господин директор несколько раз не смог сдержаться. А вот я не выношу массовости, если бы я один дергался за косички, то совсем другое дело, а так...",- он махнул рукой. "Постой, постой,- перебил его Шлеймахер,- и вовсе я не ваш школьный учитель, хотя, признаюсь, меня и в самом деле зовут Шлеймахер. Я даже не имею представления о том, в какой стороне твоя деревня, ведь сам я из города". "А-а-а,- разочарованно потянулся мальчуган,- а куда же подевался в таком случае наш Шлеймахер? Он же должен был проехать по этой дороге, я с утра его тут поджидаю". "Так, значит, тебя выставили тут караулить меня,- догадался Шлеймахер,- то бишь другого Шлеймахера?" "Стал бы я иначе торчать в этой заброшенной глуши,- презрительно хмыкнул мальчик,- ну, конечно же, меня определил сюда наш господин директор". "Директор?- повел удивленно плечами Шлеймахер,- что ему надо от меня, твоему директору?» «Он хочет, чтобы тебя высекли,- помявшись, признался мальчишка, шмыгнув носом,- но тебя это не должно касаться, ведь ты не тот Шлеймахер, который ему нужен, сейчас я отчетливо представляю себе это. Как я только мог так ошибиться? " Мальчик принялся сокрушенно качать головой, горестно цокая при этом языком. Казалось, он вот-вот расплачется. "Ну что же ты,- принялся утешать его Шлеймахер,- не расстраивайся, я никому не расскажу о твоей промашке, но и ты не груби больше старшим, ладно?" Мальчик затих и утер рукавом нос. "А может, ты врешь,- задумавшись, произнес он, пристально вглядываясь в Шлеймахера,- а на самом деле ты именно тот самый Шлеймахер и есть?" "Ты мне не веришь,- удивился Шлеймахер,- но зачем мне обманывать тебя? И откуда, скажи на милость, двухколесный велосипед у сельского учителя?» «Ты его спер,- упрямо стоял на своем мальчуган,- и сейчас собираешься удрать на нём в Мексику!" "Хорошо,- ответил довольный Шлеймахер, он прямо-таки торжествовал, предвкушая заранее впечатление, которое должно было произвести на мальчишку, то, что он собирался сейчас ему выложить,- допустим, я его спер, как ты выражаешься, хотя замечу, что мальчугану твоих лет более пристало в разговоре со старшими говорить "угнал". Скажи-ка мне, Тимоти, у кого же я его спер? Может у твоего директора?" Мальчик задумался. "Нет, сказал он, насупясь после минутной паузы. Директор с утра уехал на нем на рыбалку вместе с мадам Шарлоттой, я сам видел, как они хихикали, тесно прижавшись на нем друг к дружке. Да и велосипед у него выкрашен в красный цвет. Похоже, что говоришь правду, во всяком случае, вряд ли ты наш Шлеймахер". "Вот видишь,- поспешил закрепить свой успех Шлеймахер,- как ты во мне ошибался, приставая к незнакомому по сути проезжему! Но теперь то, надеюсь, все недоразумения между нами исчерпаны, и мне можно ехать по своим делам дальше?" Мальчик непонимающе уставился на него. "Ты мог бы сделать это и раньше,- угрюмо заметил он,- кто тебе препятствовал в этом? Ведь не я же, в самом деле! Ты бы со мной шутя и одной рукой бы управился, стань я тебе поперек дороги". "Прощай же,- сказал ему Шлеймахер, делая одной рукой козу напоследок". Прощайте,- мрачно отреагировал мальчуган и отвернулся. "И все же я до конца тебе так и не поверил,- пробормотал он себе под нос, едва лишь Шлеймахер отъехал на несколько метров.

* * *

"Ну-с, господин пилот,- сказал усатый верзила, когда они остались вдвоём в казавшейся теперь отчего-то огромной комнате, несмотря на подвесной потолок,- а теперь пожалуйте в мой кабинет,- его указательный палец недвусмысленно вытянулся в сторону ширмочки,- и побыстрее. Вам ведь надо еще успеть до полета пролистать инструкции". За ширмочкой, вопреки предположениям Гаспарини, никого не оказалось - деревянный табурет со следами эмульсии, да еще второй чулок от шелковой пары небрежным комочком валялся на полу, зацепившись краешком за нижнюю продольную перекладину табуретки. "Раздевайтесь,- последовала снаружи громкая команда. Гаспарини не оставалось ничего, кроме как подчиниться. И вот он уже был совершено гол и, дрожа от холода, кое-как сумел взобраться на табурет. Вся его одежда, аккуратно развешанная по углам ширмы, глядела на него безмолвным укором. Кто-то вошел в комнату, возможно врач, и стал о чем-то вполголоса переговариваться с верзилой. Гаспарини показалось - он едва слышала слова, похоже, они разговаривали на неизвестном ему диалекте, а, может, и просто от того, что у него у самого зуб на зуб не попадал от охватившего озноба - что усатый в чем-то решительно возражает пришедшему, а тот вроде как старается убедить в чем то, а, может, что и выпросить. Неожиданно оба дружно как по команде захохотали и также неожиданно смолкли, продолжив прерванный спор. Потом один из них - у Гаспарини уже зуб на зуб не попадал от холода - выбежал из комнаты, громко хлопнув за собой дверью, и тут же на пороге ширмы объявился верзила. "Так Вы есть врач? - спросил удивленный Гаспарини, косясь на белый халат вошедшего. Поначалу он принимал его за мелкого чиновника, и это открытие сейчас неприятно поразило его. "Я врач? - с брезгливой миной на лице спросил верзила и презрительно сплюнул,- запомни, сопляк, я - Григореску! Понял? И не шути со мной так больше!" "Зачем же вы приказали мне тогда раздеться?- Гаспарини съежился в комок. Втайне он питал в глубине души мелочную надежду, что явится, наконец, врач и забракует его, признает негодным. И тогда все чудесным образом стало бы на свои места и весь этот кошмар - и белобрысый конвоир и ужасное утреннее происшествие в баре, потом на шоссе, аэропорт, напоминающий всем своим видом скорее сельский курятник или придорожный публичный дом, замаскированный под постоялый двор - короче, весь этот кошмар, пожалуй, остался бы позади, и он успел бы еще к самому стриптизу в баре на углу Ансельмос, а затем надраться до животиков и на всю ночь к девкам и... какая это прелесть - очнуться под утро в теплой постели какой-нибудь длинноногой городской шлюшки с распущенными рыжими волосами, хоть бы у той же Ванды и снова осознать, нет, ощутить каждой своей клеточкой весь приключившийся с ним за сегодня ужас как приснившийся под утро после дикой попойки ночной кошмар. И вот все это рушилось на его глазах, шло насмарку, холодный грубоватый тон в выговоре верзилы не сулил ему ничего обнадеживающего. "Что ты расселся тут как последняя проститутка? - рявкнул на него Григореску,- баб у нас и без тебя навалом. Или может ты из этих,- он презрительно сплюнул,- городских педиков?" "Вы же сами...- пролепетал побледневший Гаспарини, натягивая на себя впопыхах трусы, при этом ему никак не удавалось попасть ногами в разные отверстия. "Ну да, я сам и сказал,- ответил Григореску, явно довольный произведенным на несчастного Гаспарини эффектом, я и не собираюсь отрицать этого. Но и что с того? Разве можно произвести осмотр, если пациент не раздет догола?" "А как же врач?- спросил Гаспарини, с майкой ему удалось справиться заметно проще. "Послушай!- рассердился не на шутку Григореску,- разве я тебя спрашиваю о том, как тебе удалось пристроиться к нам пилотом? Это ваши с белокурым Францем шашни, разве я в них встреваю? Какое мне дело до того, что меня не касается, мне даже неинтересно, сколько тебе заплатят за перелет. Но скажи на милость, откуда я раздобуду тебе врача, если последний из них скончался позавчерашней ночью, а часов через пять-шесть вылет?" "Так врача, значит, не будет? - остолбенел Гаспарини,- но как же так..." "Так ты мне не веришь, сопляк? - взбесился Григореску,- тогда что же это по твоему?» Он распахнул ширму с другой стороны, упирающейся прямо в стену, в которой обнаружилась небольших размеров ниша с урной. На ее посеребренной крышке красивым готическим шрифтом была выгравирована надпись с незнакомой Гаспарини фамилией, и пониже под ней слово «врач", заключенное в круглые скобки, а прямо над надписью выделялись две неразборчивые даты. "Теперь хоть убедился,- спросил тихо Григореску, яростно запихивая полог,- Господи, когда, наконец, перестанешь засылать ты к нам всяких там желторотиков? Прежний пилот им, видите ли, чем-то не потрафил. Да ты хоть знаешь, куда летишь то?" "Нет, - сказал Гаспарини настороженно,- об этом, мне кажется, еще не было разговора". «Хм,- хмыкнул Григореску,- так заруби у себя на носу, городской: в Чичентампуко! Слыхал ты об этом городе?". «А как насчет автопилота?- с замиранием сердца спросил Гаспарини, только и оставалось, что надежда на автопилот, хотя, признаться, он мало что смыслил в том, как обращаться с этой штучкой. «Автопилот?- Григореску задумчиво почесался в затылке,- да кто отсюда летает с автопилотом? Ты что, недопонял? Тебе же лететь в Чичентампуко! И прекрати свои дурацкие расспросы и ребусы. Видишь? - он указал на зажегшуюся на потолке прямо над ними красную лампочку,- пассажиры уже начали собираться!" Гаспарини молча поплелся следом. «Для храбрости,- пояснил Григореску, наполняя стакан до полоски,- и не забудь внести в кассу 20 пфеннигов за осмотр". «У меня ничего с собой нет,- испугался Гаспарини,- все...» "Да ты никак вроде трусишь, сынок,- добродушно хохотнул верзила, вешая халат в шкаф,- что я не знаю, что ли, клиентуру белокурого - постоянно прибывают без денег! Заплатишь после, если все сойдет благополучно. А что, ты и в самом деле педик? - спросил он под конец шепотом, нагнувшись прямо к уху Гаспарини и пытаясь участливо заглянуть ему в глаза. Гаспарини молча отстранился. «Жаль,- резюмировал верзила, выпрямляясь,- уникальный они народ, скажу я тебе, и готовят отличнейшие салаты".

* * *

Когда он добрался, наконец, до цели, было уже довольно поздно. Солнце успело полностью скрыться за цепью невысоких гор на западе, с которых лениво струились в долину густые молочные испарения. Шлеймахер лишь чудом или по везенью не проехал мимо крашенного деревянного строения, почти целиком слившегося с окружающим ландшафтом в наступивших сумерках. Строение напоминало собой то ли огромный чудовищно разросшийся сарай, то ли небольшую по размерам деревенскую ткацкую Фабрику. Изнутри строения доносился нестройный хор глухих голосов, который, собственно говоря, и привлек внимание Шлеймахера; кто-то строчил настырно на пишущей машинке и постоянно хлопали двери. Пансионат, вначале подумалось Шлеймахеру или постоялый двор и, поскольку быстро темнело, решил остановиться здесь на ночь, с тем, чтобы добираться до аэропорта уже на следующий день и со свежими силами. В том, что ему удастся уговорить кассиршу заменить ему просроченный билет на ближайшее число, он отчего то нисколько не сомневался, наверняка рейсы у них полупустые - он что-то ни разу не слышал, чтобы кто-либо из его знакомых или друзей летал в Чичентампуко, а ведь среди них было немало коммивояжеров, искателей приключений, а то и просто отпетых бандитов, скрывающихся от правосудия. Наверняка захудалое, забытое Богом местечко, решил он про себя, да и взлет - и тот не с городского аэропорта, не должно быть особых проблем. Недоразумение прояснилось, однако, скоро. Добродушная толстушка неопределенных лет, сидящая у порога, приветливо помахала ему рукой и когда он, взбодренный приветствием, приблизился поближе, то обнаружил на месте тихую старушку, смиренно занятую вязаньем. Глаза ее лучились добротой и покоем, какой только и бывает разве что у театральных вахтерш, когда представление идет уже полным ходом, а все зрители давно заняли свои места в пронумерованных мягких креслах. "Здесь можно снять на ночь угол?- нерешительно спросил Шлеймахер, слабо дотронувшись до спицы, пытаясь привлечь внимание старухи - словно и не она приветственно махала ему рукой несколько ранее. Старуха взвизгнула, и схватилась рукой за Сердце, выронив при этом из рук вязание. Шлеймахер испуганно отпрянул. "Какой еще угол,- густым бархатистым голосом, совершенно не вяжущимся с ее обликом, спросила она, еле отдышавшись,- какой еще угол?" Казалось, она вот-вот запустит в него камнем, а то и проткнет еще насквозь и спицей, будь та чуть подлиннее. "Здесь не гостиница, сударь,- отрезала она по-менторски назидательным тоном после того, как Шлеймахер повторил свой вопрос,- и путь сюда заказан далеко не каждому. Есть у Вас билет или пропуск, так предъявляйте, а нет - будьте добры, проваливайте своей дорожкой и не мешайте работать, иначе мне придется позвать на помощь Григореску,- она и в самом деле достала из грудного кармашка водяной свисток на ленточке и держала его наготове почти у самых губ, словно боясь, что Шлеймахер вдруг на нее набросится, и она не успеет просигналить своему Григореску,- ну-тка и поживее!" "Не надо, прошу Вас,- перепугался не на шутку Шлеймахер, грубую силу он ненавидел и, признаться, даже побаивался ее слегка,- у меня есть билет, конечно же, есть, я только не знаю толком, тот ли он, который Вам требуется?" "Не приближайтесь,- энергично замахала руками старуха - и откуда только в ней сохранилось столько прыти?- а не то я тотчас же свистну!- она снова прижала мундштук к губам. "Но у меня же есть билет,- возразил Щлеймахер,- как же я могу предъявить его Вам, не приблизившись?" "Всё-то вы сами напутали,- проворчала сердито старуха,- если у Вас есть билет, то надо было сразу подойти и предъявить его, как поступают все добропорядочные пассажиры - в развернутом виде! И я бы знала тогда, как с Вами следует поступить. И что прикажите сейчас делать с Вами, почем я могу знать, тот ли это билет? А, может, Вы заурядный грабитель и собираетесь ограбить билетную кассу? Тут-таки Вам аэропорт и у нас все очень строго". "Так это, выходит, аэропорт,- радостно воскликнул Шлеймахер, не замечая, как странно вытянулось вдруг лицо у старухи,- у меня, значит, тот именно самый билет... «Стойте,- грозно оборвала его старуха, поднимаясь с места,- почем мне знать, может Вы только сейчас сориентировались по ходу, воспользовавшись одним моим неосторожным словом, как подсказкой. Одного пассажира, правда, не хватает, зато все остальные давно уже в сборе и, сказать по правде, мы уже не ожидаем, что он вдруг заявится. Такое бывает и нередко". "Так ведь я и есть тот самый пассажир,- в голосе Шлеймахера послышались нотки отчаяния,- как мне доказать Вам это?" "Так Вы все же настаиваете на своем?- подозрительно покосившись в его сторону, нерешительно спросила старуха, словно сомневаясь в чем-то,- тогда нам тем более не обойтись без Григореску; стойте, где стоите, а я, так и быть, сбегаю за ним".

* * *

Оставшись один, Шлеймахер принялся расхаживать взад-вперед вдоль фасада строения, стараясь не упускать надолго из виду двери, за которыми скрылась старушка. Где-то совсем поблизости журчала вода. «Видно в темноте какой-то растяпа забыл завернуть кран,- подумал Шлеймахер, залюбовавшись луной. Луна была как луна - ни круглая, ни красная, ни даже бледнолицая, совсем не та, про которую он привык вычитывать в книгах, журналах, брошюрах, популярных изданиях. Вопреки ожиданиям, она ничего не говорила его сердцу,- пустой холодный кусок дерьма, нависший прямо над его головой. Он почувствовал себя вдруг как бы обойденным. Старуха все никак не появлялась со своим Григореску, вероятно тот был занят чем-то весьма важным и неотложным, о чем Шлеймахер не имел и не мог иметь ни малейшего понятия. От нечего делать он попытался представить себе, каким может оказаться ожидаемый с таким нетерпением Григореску: грузный, очевидно, мужчина, чуть постарше, пожалуй, средних лет, с выпирающим чуть-чуть брюшком и, конечно же, стальными бицепсами. Да, и всенепременно с усами, пышными, длинными, как у того русского маршала, которого Шлеймахер видел при посещении советского павильона на какой-то международной ярмарке и которого он поначалу принял по ошибке за швейцара. У этих русских все шиворот- навыворот, как ему потом объяснили. Швейцаром в действительности оказался гладко выбритый моложавый мужчина в приличном костюме и красном галстуке - он и в самом деле, изогнувшись в почтительном полупоклоне, бережно придерживал свободной рукой дверь, в которую буквально ломился разгневанный мужлан-маршал с жирной багровой шеей. В другой руке человек держал полиэтиленовый пакет с рекламой сигарет "Мальборо", из которой выглядывала живая голова индюшки. И все же они первыми запустили спутник, подумал отчего-то Шлеймахер и всполошился, поняв, что мысли незаметно отвели его в сторону от предстоящей встречи с Григореску. Он принялся размышлять по новой. Теперь он представил себе Григореску в образе типичного румына из "Секуритате" с пышными гуцульскими усами и фанатично преданного режиму Чаушеску - схожая фотография в свое время обежала почти весь мир, не миновав, разумеется, страниц "Плейбоя» - единственного журнала, который Шлеймахер прочитывал от корки до корки, подолгу задерживаясь на соблазнительно-пленительных фотографиях полу-, четверть-, почти - и полностью обнаженных девиц. Румын на мгновение точно воочию предстал перед ним во весь рост в немыслимой кричащей яркими цветами сорочке с зажатым в правой руке автоматом "Узи". Потом откуда-то вдруг нахлынули девицы - обнаженные, чуть принаряженные, в прозрачном газе, ярко-оранжевых бикини, с огромными грудями, с почти плоской по-мальчишески грудью, вполоборота, в полный разворот, смеющиеся, рыдающие, визжащие, смущенные, спереди, сзади, сбоку, сверху - повсюду Шлеймахеру вдруг замерещились женщины в самых соблазнительных позах, и он вдруг понял, что грезит снова.

* * *

Камень был сух и шершав. Шлеймахер всей задницей ощущал его холодную поверхность. Дверь была по-прежнему заперта - он даже попробовал пнуть ее ногой: всё безрезультатно. Из помещений доносился какой-то невнятный гул, словно верещали вразнобой миллиарды жучков, прикрытых пухлой ватой. Он ощутил вдруг на губах привкус чего-то сладкого, как когда-то в далеком детстве, когда мальчишкой еще лазил в бабушкин тайник за вареньем. Его мучила жажда и сильно давил мочевой пузырь. Наконец, решившись, он покинул свой пост в поисках места, где мог бы пристойно облегчиться, не рискуя оказаться на виду у случайных прохожих. Ему пришлось затратить немало времени в поисках укромного местечка - то шоссе (откуда только взялось оно в этой глуши?) проходило чересчур близко, причем по нему беспрерывно сновали машины, приветствуя его гудками на самый разнообразный лад, то совершенно некстати, по прямой видимости возникало чье-то ярко освещенное окно с торчащим в нем силуэтом, а то и просто кто-то невидимый шуршал в кустах буквально в метре-полутора от него или слышались чьи-либо приглушенные томные вздохи и стоны. Наконец, уже на грани терпения, ему удалось зайти за какое-то толстое дерево, и он с наслаждением взирал на пузырящуюся прямо под ногами пену - именно в этом месте лунный луч пробивался сквозь густую крону листвы, выхватывая из тьмы пикантные подробности. Шлеймахер уже застегивал ширинку, как вдруг почуял, что он вроде как не один, как ему казалось. Он обернулся - странное дело. По всем меркам он должен был далеко отойти от строения, ведь он исходил добрых четверть часа, прежде чем отыскал, наконец, этот укромный уголок. Однако знакомые двери в "сарай" торчали прямо за его спиной, а окна были буквально облеплены столпившимися пассажирами. Один из них умудрился забраться аж на крышу и оттуда бесцеремонно пялился на Шлеймахера в длинную подзорную трубу. Он почувствовал участившиеся биения где-то в области паха, словно все его дело пошло насмарку и поспешил спрятаться за деревом. "Что Вы тут делаете?- раздался знакомый возмущенный голос. "Ванда,- обрадовано ахнул Шлеймахер и обернулся. Ванда, однако, смерила его уничтожающим взглядом и каблучки ее бойко процокали мимо. "Я не Ванда,- прошипела она зло прямо в лицо, поравнявшись с ним, он даже различил знакомую родинку над ключицей,- вы меня с кем-то путаете, сударь, не смейте обзываться этим мерзким именем!- и поспешила вперед, соблазнительно вихляя во все стороны задом, прямо к заветной двери. Шлеймахер ощутил себя глубоко несчастным и покинутым всеми - и людьми и богами, каких только нет на свете - Христом, Магометом, 0сирисом, 0дином и даже каким-то трудновыговариваемым мексиканским уродцем. Поднявшись по ступенькам, она обернулась и строго выговорила Шлеймахеру - нечего, мол, ломиться по ночам в аэропорт, если не имеешь билета, это не какая-то там ночлежка для бездомных. «Вот он билет,- Шлеймахер изо всех сил рванулся вперед, доставая из верхнего кармашка смятый клочок синей бумажки, но зацепился за торчащий сук штаниной и, потеряв равновесие, рухнул прямо в лужу. "Все - суета одна,- по-философски назидательно произнесла не-Ванда, наклоняясь над ним,- если это и билет, то уж, во всяком случае, просроченный, хоть я и никак не разберу в темноте даты, а это вовсе не одно и то же, ведь не может же настоящий пассажир валяться как последняя деревенская свинья в собственной луже, наподобие сельского учителя - да Вы и похожи на него как две капли воды,- добавила она под конец, видимо уже в отместку. "Вот, а я что говорил!- торжествующе выкрикнул вынырнувший из темноты мальчик, тот самый, кого Шлеймахер встретил по дороге и от которого с таким трудом сумел избавиться. Он уже и думать забыл о нем и вот на тебе! Отрок ликующе кружился вокруг них, бесцеремонно заглядывая в лицо Шлеймахеру и тыча пальцами чуть ли не в глаз. "Может, ты вызовешь, наконец, сюда директора? - не утерпела не-Ванда,- кажется, у него было какое-то срочное дело до господина учителя?" "Хорошо, мадам Шарлотта,- довольно хрюкнул, не смутившись, отрок, переставая, однако, паясничать,- я мигом, доберусь только вот до телефона". "Не надо директора,- в отчаянии закричал Шлеймахер,- только не он! Ведь я вовсе не тот, за кого вы все меня принимаете. Не знаю я никакого директора, да и Вашего учителя тоже". "Нет, Вы только послушайте,- всплеснула руками не-Ванда-Шарлотта, но ее перебили.

"Как это не знаешь,- раздался прямо под его ухом визгливый знакомый дискант Гаспарини. Все вздрогнули, а не-Ванда и отрок даже вытянулись в струнку, всем своим видом демонстрируя преданность и послушание. "Да ты, мерзавец,- продолжал бушевать он,- решивший, бросить на произвол судьбы этих славных ребятишек, будешь утверждать теперь такое!" Это и в самом деле был Гаспарини, только одет он был по странному, как показалось с первого взгляда Шлеймахеру - и куда подевался его лощенный отутюженный вид: широкие спортивные рейтузы, полосатая фуфайка и, вдобавок, огромная комичного вида соломенная шляпа с широкими полями и воткнутым петушиным пером, прикрывающая знакомую залысину. Щёки его пылали праведным от гнева румянцем, который в городе встретишь разве что у безнадежных чахоточных. Мадам Шарлотта и ребенок, продолжали стоять по струнке и не шевелясь и только лица их расплылись в широкой слащавой улыбке, а глаза между тем пылали все тем же праведным гневом, обращенным на Шлеймахера.

"Попались, господин учитель,- почти торжественно пропел ликующий директор,- будьте же любезны, собирайтесь с нами обратно. Что за лужу наделали Вы прямо под окнами этого почтенного заведения, что скажут господа пассажиры о нашей деревне, когда вернуться обратно?" "Да еще учит других,- набрался смелости отрок, но никто не обратил на него ни малейшего внимания. Мадам не-Ванда-Шарлотта глупо захихикала и покраснела.

"Ну, живо, - приказал директор,- следуйте за нами" "Это ошибка,- начал было Шлеймахер,- я... - но его перебили. "Ошибка?- насупил брови директор,- что же Вы скажете про это?- он ткнул тростью в лужу,- Или скажете, что это проделки Шарлотты или Тимоти? И у Вас еще хватает наглости заявлять подобное при стольких свидетелях,- он обвел руками, указав на Ванду, отрока и прилипших к окнам пассажиров,- знаете ли, с нас хватит!"

"Гаспарини,- взмолился Шлеймахер,- к чему весь этот маскарад?" "Да он болен,- хлопнул по лбу директор,- какой маскарад, какой еще Гаспарини, о чем Вы, господин Учитель? Кто из Вас знает, кто такой Гаспарини?- он обратился к отроку и девице. «Нет,- в один голос заявили оба,- никакого Гаспарини мы знать не знаем, а вот Вас, господин директор, и этого мерзавца видим обоих насквозь". "Видите, господин учитель,- продолжал директор, сбиваясь на вкрадчивый тон,- ничего Вы тут нам не докажете, а за лужу я наложу на Вас строгое дисциплинарное взыскание. Смею заверить, Вы будете у меня чистить и картошку, и школьный нужник, пока не дождетесь от меня слов: довольно, вы прощены! А сейчас, заклинаю Вас Богом, очнитесь, пора возвращаться, не позорьте нас перед важными господами. Ну! Очнитесь же!"

* * *

Они поднялись на второй этаж, не выходя в коридор - верзила подошел к небольшому щитку, вделанному в нишу прямо за урной с прахом (очевидно, она служила еще и неплохой маскировкой: снаружи, по крайней мере, заметить щиток за урной было просто делом немыслимым) и щелкнул переключателем. Сверху послышался шорох, потом что-то прошелестело, и Гаспарини увидел прямо перед собой конец веревочной лестницы. Он вопросительно посмотрел на румына, тот ухмыльнулся и сделал рукой широкий приглашающий жест. На его огромной ладони красовалось некое непонятное животное, то ли коза, то ли корова - слишком уж неумелая рука приложилась здесь к делу - держащая в правом копыте яблоко. Но самым поразительным были, тем не менее, не татуировка, а волосы, обильно произрастающие даже на тыльной стороне ладони, отчего создавалось впечатление, что животное это щиплет травку. Кто же был этот человек? Судя по его манерам и манере держаться с белобрысым, доставившим сюда Гаспарини, он был явно пониже рангом лысого толстяка, но насколько? У Гаспарини путались мысли в голове, расползаясь тонкой пленкой по всей поверхности мозга - получалась какая-то неразбериха, чисто жижа, а не мысли - разумеется, Григореску был несравнимо грубее того, лысого. Когда он обращался к Гаспарини, то просто упивался собственной агрессивностью, прямо-таки брызжал ею, точно слюной изо рта и это могло означать лишь одно, что второй чиновник был настолько выше его рангом (да и Гаспарини - ведь осмотр уже окончился, и он с полным правом мог считать себя зачисленным в штат, то бишь пилоты), что не мог позволить себе не то чтобы грубость, но и простое рыкание. Последнее означало бы, что он и Григореску, не говоря уж о Гаспарини, фигуры адекватные в этой непонятной игре, одного полета птицы, что ли, выражаясь образно. А с каким хладнокровием толстяк решительно возразил белобрысому, отводя даже слабую тень намека на то, что вопрос с пилотом решен сверху (пусть даже дело и обстояло таким именно образом) и в медицинском осмотре нет никакой нужды! Все это так, но сейчас рядом с ним находился верзила Григореску и перед его грубой силой, граничащей с насилием, приходилось пасовать и беспрекословно - не ввязываться же, в самом теле, в драку с двухметровым, раздобревшим на здешних харчах гигантом! Да, с этим приходилось считаться в первую очередь, и Гаспарини, судорожно цепляясь за деревянные перекладинки, неуклюже пополз наверх, чувствуя за спиной подгоняющее сопение усатого. Сознаться в том, что он страшно боится высоты и даже мальчиком никогда не лазил по деревьям, он не решался, да это и не имело сейчас смысла, его бы даже не высмеяли, как однажды в детстве, а, скорей всего, наградили бы дополнительным увесистым тумаком, подгоняющим куда как сильнее, чем уговоры или угрозы. Он полз вверх чуть ли не вслепую, приоткрывая щелочки глаз разве лишь для того, чтобы ухватиться за следующую перекладинку. Тем не менее, три метра не такая уж и высота, чтобы ползти по ним до бесконечности и вот уже прямо над головой чернел казавшийся недосягаемым оттуда снизу люк. Гаспарини ухватился за края люка и подтянулся изо всех сил, подталкиваемый снизу мошной дланью Григореску. Не успел он и высунуть головы из люка, как чья-то мягкая невесомая рука с размаху нахлобучила ему фуражку по самые уши. Чья была та рука - невесомая, бледная, остро пахнущая знакомым ароматом дешевых баварских духов? Проходившей случайно мимо стюардессы, кастелянши, сестры милосердия? Кто был тем неизвестным ангелом, чье крыло чуть задело его походя ненароком? Гаспарини так и не суждено было познать сие - кто-то противный и липкий - скорее всего все тот же Григореску - изловчился и накинул сзади на глаза черную повязку и чьи-то потные руки в следующее мгновение нежно обхватили его за торс и. особо не церемонясь, выволокли наружу.

* * *

Плотно притворив за собой двери, старуха долго и неуклюже возится в темноте с тяжелым засовом - скорее машинально, чем по необходимости - уж слишком мирно повел себя странный посетитель - он не набросился на нее, подкравшись незаметно сзади, а ведь мог же, имей желание! - настолько она увлеклась вязанием и прозевала момент, когда тот появился из-за угла. Более того, он даже не предпринял никаких попыток и поползновений - да что и говорить, и намека на то не было в его неуклюжих смешных телодвижениях, не говоря уж о чрезмерной вежливости и постоянном через слово-другое заикании - оказать насилие. Казалось, он сам побаивался на сей счет старухи, да и вид его был хоть и изрядно потрепанный, но вполне благопристойный: аккуратно выутюженный явно женской рукой пиджак, да и брюки, пожалуй, составляли с ним пару, не говоря уж о пуговицах - все они были на месте, причем пришитые подобранными в тон материалу нитками. Ну а потрепанность в целом вполне объяснялась долгой дорогой - насколько она успела заметить, он подъехал на велосипеде. Кстати и башмаки его тоже были покрыты толстым слоем бесцветной дорожной пыли. Она выглянула в глазок. Человек медленно прогуливался вдоль фасада, по всему чувствовалось, что он никуда не торопиться, к тому же тих и спокоен, причем не деланно - такие вещи старуха, умудренная долгим жизненным опытом, распознавала чуть ли не с первого взгляда - а в самую меру, подозрительные себя так не ведут. Пожалуй, можно было и самой проверить билет,- подумала старуха,- ну да, откуда узнаешь заранее, на лбу же у него не написано, что он за птица! Она зашаркала по узкому затемненному коридору - вечно здесь бьются лампочки!- затем свернула направо и постучалась в первую попавшуюся дверь. «Войдите, раздался, знакомый монотонный голос,- это снова Вы, Елена? Что там еще у Вас?" Григореску грелся у камина, рядом валялись пустые банки из-под пива,- если Вы насчёт прибавки к жалованию, то не стоило труда - компания и так платит Вам немало, да и не я решаю подобные вопросы!" "Нет,- робко возразила старуха,- зарплата у меня, правда маленькая, но есть же и пенсия, а, кроме того, еще и страховка..." "Да, да, знаю,- нетерпеливо перебил Григореску,- компания неплохо о Вас позаботилась, Вы же наша первая стюардесса. Кстати, Вы забыли про выплаты за выслугу, а ведь это немалый процент! Ну, так что Вам нужно, говорите побыстрее, время уже позднее". "Там посетитель, пане,- сказала старуха, не сводя глаз с огромной бутыли вермута, стоящей на выступе камина. Григореску понимающе хмыкнул и, как бы невзначай, задернул шторку. Бутылка исчезла. "Если там посетитель,- он изобразил на лице недоумение,- так впускай его, чего же ты мешкаешь? Если же нет, то причем тут я? Вызови полицию. Или он буянит?" "Не-е-е-ее, раздосадовано протянула старуха,- он ведет себя тихо, это и кажется мне подозрительным, словом, не могу я объяснить всего этого". "Беда одна с тобой,- вздохнул Григореску,- как что, так Григореску, Григореску... Влипну я с тобой однажды в историю. Вот, посмотри, нет ли среди них твоего посетителя?" Старуха, медленно и придирчиво вглядываясь, шуршит фотографиями. "Да это же все известные актеры,- она разочарованно смотрит на Григореску,- конечно же, нет!" "Я и не сомневался,- ответил Григореску,- но кто его знает, на всякий случай. Просто нет у меня с собой других фотографий". "Ты бы сходил, а? - жалобно канючит старуха, выдержав паузу. "Подожди меня здесь,- Григореску поднялся с места,- я лишь загляну к диспетчеру на минутку, что там с его девочкой..." Из соседнего номера доносится бой часов и потом - короткие и хлесткие ритмичные удары, словно кто-то постукивает о деревянный стол тяжелым металлическим предметом. "Это Гаспарини, новый пилот,- ответил Григореску, перехватив недоумевающий взгляд старухи,- перебивает картины на стене по своему вкусу, там их уйма у него, целый чемодан и все до одной голые..." "Ты бы поторопился,- жалобит старуха,- скверно мне что-то, я у тебя прилягу тут на софу, если что ""Отчего бы нет?- раздраженно реагирует Григореску, запирая бутыль в сейф,- моя конура в твоем распоряжении, только не разбирай постели, знаешь же, что не терплю я этого. Вот, можешь прикрыться пледом, если что, там за тумбочкой". "Ладно, ладно, попросили... обойдусь без вермута,- ворчит вслед старуха,- у, цыганское отродье!"

Оставшись одна, она первым делом подходит, озираясь, к роялю и приподнимает крышку. Убедившись, что и там ничего нет, разочарованно направляется к выходу и обнаруживает, что выходя, хозяин чересчур сильно хлопнул за собой дверью и сейчас иначе, как ключом или отверткой хотя бы с ней не сладить. Бранясь и чертыхаясь, она, прихрамывая, возвращается обратно и грузно опускается в единственное кресло, стоящее возле камина, не забыв и про плед из собачьей шерсти, местами протертый до дыр (Григореску смахивает им пыль с рояля и старухе о том известно, но в помещении, несмотря на жарко растопленный камин, прохладно и сыро из-за ужасных сквозняков, врывающихся со свистом из многочисленных щелей на полу возле оконных рам или просто с просветов меж бревнами и чем то хочешь - не хочешь, а надо прикрыть стынущие ноги). Стараясь не упустить ненароком возращения Григореску, она начинает мурлыкать что-то под нос, главное - не позволить сну завладеть ею. Потом, наскучив, принимается считать несуществующие кирзовые сапоги (бараны - это наоборот, они привлекают сон, так, по крайней мере, записано в ее потрепанном соннике). Насчитав с семьдесят-восемьдесят пар, она вдруг обнаруживает, что не одна в помещении - из дальнего угла до нее доносятся неясные шорохи, потом стон, снова какая-то возня и под конец тяжкий вздох. "Кто там,- шепчет она, напрягшись, в темноту,- кто там? Подойдите поближе и медленно, иначе я закричу!" Кто-то, нерешительный, поднимается с пола, робко крадется в темноте по ковру, она уже чувствует сзади тяжелое прерывистое дыхание, резко оборачивается, хватая со стола огромный кухонный нож (Григореску вскрывает им консервные банки или использует вместо пробочника; нож весь разъеден ржавчиной с пятнами застывшего бараньего жира). «Зачем вы отвернулись,- стонет незнакомец, - я же весь тут, без остатка. Не пугайтесь, ради бога, я Вас не трону - с какой стати мне брать грех на душу? Хотите, я снова вернусь на место, только Вы не бойтесь?" "Нет, теперь уже нет,- старуха, похоже, успокоилась, но ненадолго,- где же Вы? Я Вас не вижу!" "Вы обернулись не в ту сторону,- тихо объясняет незнакомец,- примите еще с пол-оборота влево, и Вы наверняка увидите меня, только не дуньте сдуру в Ваш свисток. Нет, что Вы делаете? Не в ту сторону! Извините, я что-то напутал, верно. Сделайте теперь полный оборот в обратную сторону. Снова не то? Определенно, что-то творится со мной сегодня! Лучше оставайтесь на месте, я постараюсь подойти к Вам спереди. Вот теперь отлично. Вы меня видите? Вспомнили меня?"

"Это Вы?- шепчет изумленно старуха,- но как Вы тут очутились? А я вот до сих пор еще жду Григореску..." "Через форточку,- виновато поясняет Шлеймахер,- я долго ждал Вас, потом принялся 6егать трусцой, знаете, чтобы не замерзнуть. А чья-то добрая душа оставила вот форточку открытой..." "Виолетта,- ахает старуха,- вот мерзавка!" " ... и даже сама помогла мне забраться и вот я – здесь!" "Вас, что, запустил Григореску?- напустив на себя строгий вид, спрашивает старуха. "Да нет же,- неуклюже как то оправдывается Шлеймахер,- не знаю я ни о каком Григореску, Вы же сами пошли за ним. Говорю Вам, это была какая-то незнакомая мне девица..." "Я не об том,- досадливо отмахивается старуха,- сюда кто Вас впустил?" "Никто,- удивился Шлеймахер,- дверь была приоткрыта, и я осторожно прошмыгнул на цыпочках". "С чего бы?- морщинистый рот старухи складывается в чуть приметную усмешку. "Я прятался от нее,- помявшись, решил сознаться Шлеймахер,- мне кажется, она осталась не вполне довольна мною. Скажите, будет ей что за это?" "Нет,- старуха испытующе вглядывается в Шлеймахера,- нет, если никому не проболтаетесь, тем более, что девица эта - моя внучатая племянница. А теперь сядьте и не маячьте перед глазами, дождемся лучше вместе Григореску, он должен скоро вернуться". "Знаю,- печально сознался Шлеймахер,- он ушел к диспетчеру, я же прятался здесь, за ширмой, когда вошли Вы..." «Ах Вы, негодник,- старуха лукаво грозится пальцем,- подслушивали, значит, а теперь хотите воспользоваться тем, что Виолетта моя племянница?"

"Что Вы, что Вы,- протестующе замахал руками Щлеймахер,- и вовсе у меня в мыслях того не было - приволочься за ней..." "А мне то что?- старуха разводит руки,- да хоть и переспали - все одно, я ее на дух не переношу, лишь обуза мне на старости. В округе и кобеля паршивого не осталось, что хоть раз не побывал бы в ее постели, коли знать хотите, а все ко мне липнет как клей, хочет, чтоб я подсобила ей пролезть в стюардессы... Но со мной этот фокус не пройдет, думаете, зря она Вам отворила форточку? Все как бы насолить мне посильней... не о том я, не о том. Паршивая старость! А ведь и ко мне когда-то лазили через форточку, учитель такой деревенский, как сейчас помню - симпатичный и в очках. И так я любила его за очки эти самые - с темными стеклами и в тонкой позолоченной оправе! Загляденье одно, вылитый член парламента, если не тонкие усики - всегда чуть надушенные, пусть и дешевым деревенским одеколоном: какие уж тут духи в Деревенской лавке! - а приятно! Не помню, как его звали, но что похож он был на Вас - это уж точно! Как две капли с одной бочки мёду - вы как подошли сегодня, я так вся и встрепенулась - уж не - сын ли ему случаем? А жаль... Да, выйди я за него замуж - быть мне сейчас госпожой учительницей, а то и... впрочем, чего я несу? 0н наверняка ныне директор, если не пошел выше,- она указала пальцем в потолок,- ну и дура же я, была, была и есть, извините... Но вот эта, она уж своего не упустит, оттого я, видимо, и завидую ей. Не то что уж очень, а все-таки. Но недаром же говорится - летный народ, он особый. Не лежало во мне сердце уйти с экипажа, хоть свои и отговаривали. Григореску - тот поболее других, кстати. Тогда он уже был командиром, но усов при нем пока не было. Гнал меня прямо таки. Дура, говорил, не видишь ты своего счастья, оно хоть и скромное, но свое - не век же летать в стюардессах! Как он тогда был прав! И что толку мне нынче в моих жалобах и стенаниях! Вы вот тоже, небось, думаете - жалобится, мол, старуха. Одним словом, отслужили мы с командиром свой срок бок о бок, вместе и вышли на пенсию и так и остались при аэропорте. А куда нам было податься? Он-то еще хоть и чужак в некотором роде, румын, скажем. Но я-то дура... Прав был ты, командир,- старуха с размаху стукнула кулаком по колену,- вот и осталось-то всего на нашу долю, что вяжу ему чулки - он, горемычный, ревматик и шерсть для него - что другому на выпивку. Так и доживаем свой век, приподдерживая друг дружку. Ох, и невесело станет одному из нас, когда второй преставится! И ведь что - взглянуть бы сейчас хоть одним глазом, пусть в щёлку, на того учителя, у меня то, дуры, и фотографии какой не осталось... Ох, Григореску, тяжко мне, тяжко!"

Старуха поутихла. Слышно стало, как трещат, догорая, в камине сырые дрова. В коридоре прошуршали шаги, но протопали мимо. "Снова не он,- вздохнула старуха. Шлеймахер молчал, похоже, он спал - до того был тих и неподвижен. "Эй, там, посетитель!- подала голос старуха,- Вы уже уснули или как? Встряхнитесь же, разве тут положено спать? А как вернется Григореску и застанет вас сонным? Как он посмотрит на все это дело? Да он и проверять не станет Вашего билета, а вышвырнет Вас отсюда в два счета, что Вы молчите, или я не права?"

"Он не вернется,- встрепенулся, очнувшись, Шлеймахер,- такое мое предчувствие. Выпустите же меня, клянусь Вам - билет у меня самый что ни на есть настоящий". "Не знаю, не знаю,- прошепелявила в ответ старуха,- мне то что? Но выпустить? Это Вы многого захотели. Надо было вовремя предъявлять билет как все нормальные пассажиры, а не дурачиться на свой лад. Сейчас же поздно сокрушаться - слишком далеко зашло Ваше дело, и дело здесь не только и не столько в Григореску, наверняка обо всем уже прослышан и господин диспетчер, а, может, кто и повыше. Как же я возьму и выпущу Вас так запросто? Да если б я и захотела вдруг, все равно не смогла бы ничем помочь - дверь то заперта, голубчик, а ключи остались у Григореску! Да не ерзайте Вы, успокойтесь, он, несомненно, вернется, куда денется - дверь то отпереть надо! Как знать, может и задерживается он только из-за Ваших-то фокусов, пытаясь разрешить Ваше дело благоприятнейшим для Вас образом: - он же лишь с виду кажется что суровым, но в душе то добряк, каких мало, я ж его знаю как облупленного. Может, Вас уже даже ищут по всей округе - кому же придет в голову, что пассажир может пролезть через форточку? Сидите и ждите, чего Вам неймется? Хотите..."

В Дверь постучались. Вначале робко, потом - настойчивей и, наконец, забарабанило разом несколько кулачков. "Кто еще,- недовольно выкрикнула старуха - кого Вам надо? Здесь служебное помещение!" За дверью захихикали. "Это мы, - последовал нестройный хор детских голосов,- дети". "Дети?- удивилась старуха,- и чего надобно вам, дети? Разве здесь кинотеатр или школа? И почему вы гуляете так поздно? Нас послал господин директор,- ответил самый смелый из всех,- мы ищем господина учителя". Голос его звучал тихо и робко, и Шлеймахеру показалось, что голос ему знаком. "Почему же Вы его ищите здесь, дети,- удивилась старуха, Шлеймахер поежился и вынул из кармана руку,- он что, опять сбежал от вас?" "Не знаем,- честно признались дети. Их голоса прозвучали вразнобой, и трудно было уловить какие-либо интонации в их голосах,- и никто не знает. Но господин директор полагает, что он сбежал вместе с мадмуазель Шарлоттой, нашей классной дамой, и нам кажется, что с господином учителем что-то случилось, ведь мадмуазель Шарлотта терпеть его не может и орет, что наш учитель тряпка почти на каждом уроке. Вы не видели нашего господина учителя, или, может, слышали что о нем?" Не знаю я никакого господина учителя,- сердито ответила старуха,- не мешайте мне спать". "Разрешите нам поискать его в вашей комнате,- зазвенел колокольчиком тонкий девичий голос,- может, он там прячется где за занавесками или под кроватью. Мы Вам нисколечко не помешаем, а в конце приберем все за собой. Господин учитель очень хитрый и экстравагантный человек, Вы можете и не знать, что он у Вас прячется". "Ничего я Вам не разрешу,- подумав, сказала старуха,- к тому же, если на то пошло, это вовсе не моя комната, дождитесь господина Григореску, он вот-вот должен вернуться". Шлеймахер вдруг громко чихнул, старуха кинула на него сердитый взгляд и выразительно погрозила кулаком.

"Откройте, откройте,- снова забарабанили в дверь дети,- мы его слышим! Не можем же мы вернуться без господина учителя. Директор накажет нас". "Цыц вы там,- топнула ногой старуха,- говорят же вам, что эта комната господина Григореску и без его ведома я не позволю устраивать тут обыск. К тому же дверь заперта, а ключи хранятся у того же господина Григореску, как же, я вам их отопру? Да и как вы сюда пробрались, дети?» «Обычно,- удивились за дверью,- через дверь!" "Видите, что Вы натворили,- зашептала с укором старуха, обращаясь к Шлеймахеру, тот сидел бледный как мел, и его отчаянно тошнило,- дверь открыта! Это же Вас все ищут, пока Вы тут отсиживаетесь! Дернул же Вас черт лазить через форточку!" "Никого здесь нет,- крикнула, она чуть погодя, и перестаньте ломиться в дверь. Хотите - дожидайтесь господина Григореску, но только тихо, без шума, а нет - так убирайтесь восвояси и наплевать мне на вашего господина директора! Уж слишком он о себе вообразил, коли послал сюда своих учеников". "Он нас не посылал,- возмущенно выкрикнул знакомый уже мальчишеский голос,- просто это последнее место, где еще может скрываться господин учитель и разве наше желание незаконно, посмотреть и убедиться самим воочию, что его тут нет? К тому же господин директор приказал нам во что бы то ни стало разыскать учителя, а ведь господин директор - наше самое высокое начальство". "Может для вас он и начальство,- рассердилась не на шутку старуха,- да только для меня он тьфу на палочке, вот что! У меня тут свое начальство - господин Григореску и иначе, чем с санкции прокурора или с разрешения господина Григореску, вы сюда не войдете, имей я даже при себе ключ". "Раз так - мы подождем,- упрямо отвечали шумливые дети,- эй, садимся в кружок. Вот несносная старуха!" "Они не уйдут, - сбивчиво и волнуясь зашептала старуха,- какой ужас! Придумайте же что-нибудь! Если начальство вдруг обнаружит нас вдвоем, у обоих могут быть крупные неприятности из-за этих мухоморчиков". Шлеймахер негромко рассмеялся.

"Чему вы радуетесь? - обиделась старуха,- Вам надо срочно выбираться отсюда". "Но каким образом? - он еле сдержал в себе очередную волну смеха, поднимающуюся откуда-то из области солнечного сплетения,- да и причем тут вообще дети?" "Да что Вы,- вздыбилась ни с того ни с сего старуха,- они же завтра и разнесут, не откладывая, по всей округе, что я тут запираюсь с мужчинами - Вы же какой-никакой, а мужчина!- а начальство все это покрывает, исходя из явно меркантильных соображений. Вообще-то начальство у нас мягкотелое и на многое смотрит сквозь пальцы, но лишь до тех пор, пока это не затрагивает устоев его авторитета, а тут такой вот случай! Они просто не могут допустить и тени подобных слухов, да к тому же при таких отягчающих обстоятельствах как дети! Вашим жалким оправданиям - посудите сами: забрались через форточку в аэропорт и спрятались за первой попавшейся ширмой,- да кто этому поверит! Вы и сами не поверили бы на их месте, разве не так? Нет, нет определенно Вам надо бежать и сделать это еще до прихода Григореску - ничего иного Вам не остается. Вам же как пить дать не дадут смыться в этот Ваш Чичентампуко - они уведут Вас с собой. Слыхали уже, что и последний учитель улизнул от них восвояси? Так чем не замена? Билет Ваш администрация конфискует в два счета и признает его поддельным, это же ясно как божий день. А Вы думали просто так тут эти детки? Их направили сюда для знакомства с новым учителем, их очередной жертвой. Вы еще колеблетесь?" "Хорошо, я готов,- подумав, согласился Шлеймахер, весь этот бедлам и ему изрядно вскружил уже голову, и хотелось лишь одного - избавиться от всего этого, чем бы оно ни было,- но скажите как, каким образом?" "Нет ничего проще,- подумав, нашла решение старуха, - через камин, оттуда в дымоход, трубу и на крышу. Ничего, что немного тоже измажетесь, зато вce будет шито- крыто. Неподалеку тут ручей, в нем и отмоетесь, а для одежды я Вам дам унести с собой щетку". "А огонь?- запротестовал было Шлеймахер,- я же задохнусь от одного только дыма, пока буду карабкаться по вашему дымоходу!" "Об этом я не подумала,- призналась старуха,- и воды, как назло ни капли,- но тут же нашла решение,- а вы,- пришло ей в голову,- помочитесь на огонь. Я могу отвернуться, если это Вас это смущает. А там, попозже, разожгу камин снова, Вы лишь подайте знак, когда будете на крыше - трижды по совиному ухните в трубу, чтобы я знала". "Ладно,- согласился Шлеймахер, положение и в самом деле складывалось пока безысходное, не оставляющее иного выбора,- отвернитесь". Старуха подчинилась, огонь в камине сердито зашипел и комната, заполнилась вонючим дымом. "Так что же Вы мешкаете, лезьте же,- прошептала она, сердито, когда дым, наконец, рассеялся, и пощекотала Шлеймахера. "Лезу, лезу,- засмеялся тот и просунул голову в чернеющий проем. "Слава богу,- вздохнула старуха с облегчением и вдруг почувствовала, что кто тo, невидимый и незримый, настойчиво теребит вот уже несколько минут за отворот ее желтой юбки.

* * *

Они шли по чему-то длинному, черному, скользящему под ногами, и неприятно к тому же вязкому. Вокруг царил такой невообразимый гомон, как будто их каким-то чудом занесло в самую гущу восточного базара. Гаспарини уже потерял всякую ориентировку и еле держался на ногах, когда шум стих так же внезапно, как и начался. А еще через минуту-другую они остановились, и Гаспарини снова увидел свет, точнее полумрак - усатый снял с его глаз повязку. "Так было необходимо,- невозмутимо пояснил он. Здесь на втором этаже, а, точнее, на первом, ведь вся эта комедия начиналась с подвального этажа, насколько помнилось Гаспарини, поведение Григореску совершенно не походило на вульгарно-развязанное там, внизу. Он был сама предусмотрительность и подобострастность, точно каждый этаж имел здесь свои ранги, и на этом начальником был уже Гаспарини. "Никто не должен видеть лица пилота до начала полета, такие здесь правила,- продолжал объяснять ему Григореску,- ведь никто не знает, докатилась ли и до нас волна терроризма. Не будет ли Вам угодно снять обувь?" Гаспарини поколебавшись, решил не искушать на всякий судьбы и не артачиться. Он уже собирался нагнуться, как верзила опередил его. Он согнулся чуть ли не в три погибели и, обхватив сбоку правый башмак, стал поспешно расшнуровывать его свободной рукой. Потом он, явно стесняясь чего то, попросил Гаспарини приподнять ногу и, кряхтя, осторожно, словно боясь причинить неудобство каким либо случайным неуклюжим движением, и медленно стащил с ноги башмак. То же самое он проделал с левой ногой и только после этого, поднявшись на ноги, вопросительно посмотрел на Гаспарини: не желает ли тот чего ещё. В конце коридора послышался слабый шелест юбки и Гаспарини резко обернулся. Знакомая женская фигурка, не торопясь, сворачивала в продольный узкий коридорчик. "Ванда!- o6paдованно вскрикнул Гаспарини, но женщина, никак не отреагировав, скрылась за поворотом. Усатый верзила в ужасе торопливо зажал ему рот. "Говорите тихо, господин пилот,- горячо зашептал он прямо в ухо, сбиваясь через слово,- здесь не положено кричать, господин пилот!" "Вы что, знаете эту женщину?- спросил вполголоса Гаспарини, он уже чувствовал себя куда как решительней,- давно ли она у вас тут работает?" "Какую женщину?- неуверенно пролепетал Григореску, судя по его растерянному виду, и тому, как он суетливо отвёл глаза в сторону, нетрудно было догадаться, что верзила все прекрасно заметил,- это мужской пролет, стюардессы размещаются совсем в противоположном крыле и вход мужчинам туда запрещен. Не могло здесь очутиться никакой женщины, господин пилот,- верзила разве что не плакал. И все же она была,- мечтательно потягиваясь, заулыбался Гаспарини,- не знаю, Ванда или нет, но это точно была женщина. Эх вы, надушенный бирюк". Григореску смущённо заулыбался,- и все же господину пилоту пригрезилось,- сказал он с упором на последнее слово,- скорей всего, это была простая уборщица. Таких тут и за женщин то не считают. Если вообще что то и было. И, уж во всяком случае, не Ванда, как Вы ее назвали: женщин с таким именем тут отродясь не водилось". "Много ты понимаешь в женщинах,- рассмеялся Гаспарини и с жалостью посмотрел на верзилу,- эх ты, синяя сорочка! И запомни: Ванда - это совершенно другой разговор!" "Все равно, господин пилот,- упрямо стоял на своем Григореску,- не следовало произносить вслух ничьих имен. Здесь принято обращаться только по званию, да и то если имеется такая необходимость. А теперь пожалуйте в Ваш номер,- он услужливо распахнул перед Гаспарини дверь, но не полностью, а только на треть, словно опасаясь, что кто-то из-за спины ненароком попытается подсмотреть в ней нечто для него запретное.

* * *

В приемной диспетчера никого не было. Судя по всему, секретарша уже прибралась, оставив включенными один ночник в форме большого пластмассового гриба на подоконнике и сигнальную лампочку над порогом из приемной в кабинет. Штора была задернута лишь наполовину, и через открытую половинку окна через равномерные промежутки времени бесшумно врывался луч прожектора, шарил по комнате и исчезал, скользнув на прощание по потолку и высвечивая чердачный лаз и часть привинченной к потолку железной лестницы... Тихо вполголоса пело радио. Судя по тишине и полуоткрытой двери, диспетчер был свободен. Григореску осторожно просунул в дверь голову. Как ни странно, но кабинет также был пуст и кроме того ослепительно освещен в отличие от приемной. Горела даже лампочка экстренного вызова на центральном пульте и назойливо жужжал селектор. На столе стоял недопитый стакан чая с плавающим внутри кружочком лимона и, рядом же, в пепельнице - недокуренная дымящаяся еще сигарета с фильтром. По всему чувствовалось, что хозяин сорвался впопыхах по чьему-то срочному вызову. Григореску лениво зевнул. Конечно же, ничего такого с падчерицей господина диспетчера не случилось, да и случиться не могло, ведь диспетчер не какая-то там мелкая сошка, в его распоряжении бронированный форд со специальным номером и даже антенной. Да и сама падчерица не была заурядной особой, работала классной дамой в сельской школе, и за ней увивался сам господин директор. Впрочем, этого как раз, возможно, и опасался господин диспетчер, но ведь все старики таковы, когда тому подходит время, и это понятно тем более в случае господина диспетчера - ведь ко всему прочему здесь добавлялось еще и неутоленное родительское чувство. Григореску и самого время от времени тянуло на родину к племянницам, но о возвращении туда хоть на неделю, пусть даже с дипломатическим паспортом не могло быть и речи. Он вспомнил про старуху и усмехнулся - куда она денется со своим недотепой посетителем, старая дура, пусть подождет теперь в наказание, пока они с господином диспетчером слегка поговеют, ведь должен же тот вернуться, причем скоро, иначе кабинет наверняка бы был заперт. Диспетчер, хоть и не был румыном, но был для Григореску как свой, он помнил его еще по наступлению на Луанду, опаленный солнцем город в самом сердце Африки. Именно диспетчер затащил его впоследствии в эту страну и устроил тут все как нельзя лучше, когда контракт их в Африке закончился, а самого Григореску по всему свету разыскивали агенты "Секуритате" из-за той самой злополучной фотографии в "Плейбое". Конечно, можно было пристроиться и в самой Африке, но за ту самую пару лет, что пришлось отслужить по контракту, он успел возненавидеть до чертиков и белых и кубинцев Кастро и черных обнаженных зулусов с автоматами наперевес, пропади они пропадом со своей Африкой; настоящему белому человеку нечего делать в этой вонючей затхлой дыре, где сама земля как огромный затаившийся крокодил - никогда не знаешь заранее, когда и в каком месте под тобой разверзнется вдруг окровавленная зубастая пасть.

Диспетчера все не было, и Григореску мало-помалу стал нервничать - как бы старуха не придумала способа добраться до бутыли вермута. Да и загадочный посетитель начал всерьёз донимать его мысли - кто он таков и с чего это он бродит неприкаянным по прилегающей территории, как доложилась старуха? А что, если вдруг окажется, что он и в самом деле террорист, а они до сих пор не удосужились сообщить об этом в полицию? Или и в самом деле окажется обычным пассажиром и из-за их ротозейства и нерасторопности посадка затянется дольше обычного? Это явно не понравится господину диспетчеру, чьей дружбой Григореску дорожил и даже дрожал над ней. Не говоря уж о начальстве повыше. Но нет, ничего страшного. Он лишь посидит тут с минутку-другую и, если господин диспетчер к тому сроку не вернется... впрочем, что значит не вернется, такого и быть не должно. Скорее всего, господин диспетчер уже сейчас сворачивает сюда свои стопы из соседнего коридора, не может же он и в самом деле покинуть надолго столь ответственный пост, да еще и в отсутствие собственной секретарши! А, ну вот оно что!- Григореску осенила догадка, он даже засмеялся с облегчением. Конечно же, как он только раньше не догадался: они вернутся вместе через пяток минут, раскрасневшие и удовлетворенные друг другом. Нет, нет, он, во что бы то ни стало, дождется господина диспетчера, не топать же ему и в самом деле в этот поздний час одному, да еще со старухой, как говорится, подмышкой, только ради того, чтобы выяснить личность какого-то подозрительного типа - ещё с Африки он приучился бояться темноты: черная и загадочная, полная неслышимых шорохов и звуков, подкрадывающихся в непроглядной тьме исподтишка. Африка напомнила ему иссиня знойную зулусскую девку, от которой того и гляди подцепишь СПИД, а то и иную невесть что за непонятную обезьянью мерзость. Как славно, что у господина диспетчера так ярко горят огни и есть диван! Григореску снова зевнул.

"Эй, что Вы тут делаете,- раздался с порога знакомый голос,- а, это ты? Так что же ты тут делаешь?"

"Ожидаю,- стараясь показаться безмятежным, ответил Григореску. "Замечательно,- с затаенным сарказмом в голосе воскликнул диспетчер, он уже протискивался сквозь полуоткрытую дверь, судя по всему, его постигла очередная неудача с секретаршей,- а скажи-ка, друг Григореску, не видел ли ты, покуда ожидал здесь, эту маленькую дрянь?" "Вашу секретаршу?- вежливо уточнил Григореску.

Диспетчер так и уставился на него в упор,- какую секретаршу? Что ты бормочешь там себе под нос? Разве ты не знаешь, что ее уволили еще в начале недели за легкомысленное поведение? Приказ уже подписан! И, знаешь, с кем застукали эту стерву? С этим белобрысым сопляком из альянса, он, кстати, и заложил ее господину директору"."0 ком вы говорите,- в голове у Гаспарини все смешалось как в дурном сне. "Да о дочери же,- нетерпеливо перебил диспетчер,- она тут не появлялась?" "Ваша дочка? - ошалело переспросил Григореску,- с этим прыщавым блондином из альянса? Ни за что не поверю" Диспетчер размяк и бессильно опустился в кресло. "Нет, поглядите на него, - сказал он, ни к кому не обращаясь,- вот уж и в самом деле поневоле поверишь в сотворение мира и прочую дребедень! Да природе самой и в миллиарды лет не вырастить подобного олуха без посторонней помощи! Причем тут, спрашивается, моя падчерица? Я тебя спросил только, появлялось она здесь или нет, а с белобрысым это моя секретарша спуталась, теперь хоть до тебя дошло?" "Нет,- скромно потупив глаза в ковер, ответил Григореску,- Вашей падчерицы я тут не видел вовсе. А спутал я ее с мадмуазель секретаршей лишь потому, что Вы приплели ко всему еще и директора". "Я имел в виду нашего директора, устало оборонил диспетчер, клюя носом. Что-то в его манерах неприятно отталкивало Григореску практически с самого начала, но вот что? А, вот оно! 0н же сам видел вчера в буфете секретаршу и даже угостил ее лимонадом, а диспетчер уверяет, что ее уволили. Отчего он врет? Григореску вдруг показалось, что диспетчер ненастоящий, от него и в самом деле несло анисовой водкой, а ведь у настоящего господина диспетчера аллергия на анис! Он перекрестился, но диспетчер и не думал исчезать, наоборот, он даже мрачно усмехнулся: "нет, ты договаривай, тебе что-то не нравится? Ты какой-то настороженный. Извини, дружище, неважно я что-то себя чувствую. Проклятая анисовая водка, какая дрянь! Да еще и скверной перегонки, но что поделать, когда начальство принуждает. А ты, небось, сразу подумал, что меня подменили, думаешь, я не заметил, как ты тайком перекрестился под столом, так ведь? Признавайся!" Григореску покорно кивнул. "А вот я подпишу сейчас приказ и тебя уволят,- грозно нахмурив брови, сказал господин диспетчер и, не выдержав, первым же и рассмеялся - до того комичный вид был у несчастного Григореску!- тогда поверишь, небось, что я настоящий!" У Григореску отлегло от сердца - так значит, вся причина действительно в анисовой водке и перед ним никакое не приведение, а самый настоящий господин диспетчер! Григореску даже стало безгранично жаль диспетчера - напоили беднягу, анисовкой, к тому же, скорей всего, без закуски. Начальство на этот счет раскошеливаться не любит. Ему вспомнились душные африканские ночи в саванне, в той дыре помимо анисовки и еще какой-то местной дряни из полыни и за тысячу долларов ничего не сыскать - и как неудержно рвало беднягу по ночам от этой самой анисовки, и самому Григореску приходилось мучиться с ним за компанию до самого рассвета, не пить в Африке было нельзя - на это смотрели косо и начальство, и сослуживцы. Да и поди-ка выживи на трезвую голову в этом проклятом серенгетти, нашпигованном кубинцами и зулусами. "Ну ладно,- замирительно сказал диспетчер,- у тебя ко мне дело или просто от нечего делать? Если второе, то извини друг, я несвободен - какой-то неопознанный хмырь рыщет вокруг здания, успел уже переполошить всех пассажиров. Потому меня и вызывал господин директор, необходимо будет срочно заняться этим субъектом". "По делу,- упавшим голосом произнес Григореску,- неужели этот тот самый посетитель, о котором талдычила старуха - и, боюсь, что тоже по весьма неотложному" Он пересказал, чуть ли не слово в слово, все, о чем поведала ему старуха, не забыв упомянуть и о том, что оставил старуху в своей комнате дожидаться их решения. Умолчал, но деликатно, он лишь насчет того, что запер ее для надежности на два ключа. "Ах, вот как! - воскликнул господин диспетчер, так, значит, выходит, что вся эта история ваших рук дело, твоих и Елены? У, змея! А что, если это и в самом теле, беглый учитель, тогда что? Думаешь, зря я так беспокоюсь о дочке? Ах, Григореску, Григореску! Ничему тебя Африка так и не научила! Хоть догадались бы позвонить в полицию, для таких случаев она и существует, наконец! Позвонил - и взятки с тебя гладки. А теперь?" "А если он и в самом деле пассажир,- возразил, насупившись, Григореску. "А если нет?- съязвил господин диспетчер,- подумай, пассажиры так себя не ведут! Разве ты не замечал, что они вытворяют в зале ожиданий? Сущие бандиты. А твой, если верить описанию, точь в точь нашкодивший школьный учитель. Подумать только, приехать на велосипеде в аэропорт и напроситься на ночлег! - он покачал головой - нет, мой дорогой, вы с Еленой заварили всю эту кашу, вам и расхлебывать. Забери из сейфа подзорную трубу и заберись-ка ты, братец, на крышу, как бы он не вытворил там чего. А я тем временем спущусь к старухе, может еще и возможно как то поправить дела. Ты же, если заметишь что неладное, предупреди нас по совиному, вот так, - диспетчер и на самом деде ухнул,- ты понял? А теперь попробуй сам". Григореску заухал. "Сойдет,- поморщился диспетчер,- чтож, валяй на крышу. Постой! А ключи? Ты ж, небось, запер ее в своей комнате, знаю я твои шуточки. Ладно, а теперь с богом и выпей ты чего на дорожку, там, найдешь в правом ящике у секретарши. Ночь сегодня хоть и ясная, но холодная,- добавил он, уже отходя, ласково.

Карабкаться на крышу в такую темень, да eщe под сквозняком! "Следовало все же пойти тогда со старухой,- пожалел Григореску,- кто мог подумать, во что это все обернется. В воздухе остро пахло тухлыми яйцами. Мяукнула кошка и чья-то тень шарахнулась в сторону. "С чего бы,- успел лишь подивиться Григореску, но он уже стоял на самом коньке крыши. Нащупав горизонтальный выступ, он, кряхтя в темноте, уселся поудобней и аккуратно прикрепил себя мотком провода к печной трубе - так, на всякий случай. Внизу творилась невообразимая суматоха - какой то тип, отвернувшись, мочился на виду у всех, к тому же еще и против ветра, а пассажиры левого крыла (правого отсюда было не видать за тополями, но судя по шуму и обстановке нечто подобное происходило и там) так и льнули к зарешеченным окнам. Хуже всего было то, что именно в этот момент из рощи появилась падчерица господина диспетчера, к тому ж не одна, а с каким-то дегенеративного вида подростком, которого она крепко держала за руку. "Только не видел бы господин диспетчер,- ужаснулся Григореску,- какой скандал!" Еще страннее показалось ему то, что заметив мочащегося типа, падчерица господина диспетчера не скрылась обратно в чащу и не побежала очертя голову, вперед, к парадному входу, а уверенным шагом направилась к незнакомцу и принялась что-то строго тому выговаривать. Даже и легкой тени смущения не пробежало при этом по ее лицу, словно дело это было для нее чем-то привычным. Слов Григореску не слышал - расстояние было немалое, да и ветер дул не с той стороны, но было заметно, как тип смутился и густо покраснел. Между тем, исполнив как бы свой нравственный долг, падчерица господина диспетчера столь же уверенно направлялась уже ко входу, волоча следом за собой вцепившегося в ее руку поганого мальчишку. Незнакомец вдруг всполошился и побежал следом, застегивая на ходу брюки, но зацепился по пути штаниной за торчащий прямо из земли арматурный прут и рухнул, распоров при этом брюки. "Хорошая у нее задница,- мечтательно подумал Григореску,- да и грудь на месте, и все прочее, эх...!" Падчерица обернулась, возможно, шум от падения привлек ее внимание, и неторопливо возвратилась к валявшемуся в луже незнакомцу. И тут же следом увился поганый мальчишка. Он принялся вытанцовывать вокруг незнакомца джигу, тыча в того пальцами и гогоча. Незнакомец отчаянно замотал головой и закричал. Григореску удивился - он по-прежнему ничего не слышал, хотя расстояние и заметно сократилось, к тому же стих и ветер, а незнакомец, судя по широко раскрытому рту, вопил во весь голос. Откуда-то вынырнул и юркий директор школы, начальник падчерицы господина диспетчера". Чего они так замешкались со старухой,- встревожился вдруг Григореску, вспомнив про господина диспетчера, эти двое очень даже, объединив усилия, могли добраться и до вермута. Тем временем действо на площадке перед зданием явно близилось к концу. Директор и падчерица господина диспетчера, крепко обхватив с обеих сторон сопротивляющегося незнакомца, волокли его в направлении рощицы, а несносный мальчишка скакал и бесновался вокруг них, не отходя в сторонку более чем на десять шагов. На какое-то мгновение Григореску почудилось, что незнакомец вот-вот отобьется, резким движением тому удалось почти высвободить правую руку от цепкой хватки господина директора, но тот, изловчившись, споро исправил свою оплошность, для чего ему пришлось, однако, обернуться. В этот самый момент лунный свет выхватил из темноты его лицо. Григореску никогда ранее не сталкивался с господином директором школы, и потому его неприятнейшим образом поразило то, что лицо директора показалось ему знакомым. Он присмотрелся и ахнул - да это же вылитый Гаспарини, тот самый пилот, которого они сегодня принимали на работу по убедительнейшему настоянию белобрысого. Григореску терпеть не мог шашней парней из безопасности, не говоря уж об альянсе, да и всех, кто в той или иной мере был с ними связан. Настоящий вояка всегда на дух не выносит таковских из всякого рода секретных служб, а тем паче союзов и альянсов, плодящихся вокруг в последнее время с тараканьей скоростью. Если ты честный парень, то не след тебе юлить, прикрываясь секретностью, всякого рода жучками и жетонами. Поганцы, иного слова и нее подыщешь, тьфу на них! Он вспомнил вдруг историю с пленным зулусом там, в Африке, тоже секретчика уже из аборигенов. В общем, зулусы - вояки что надо, но эти... Да что это за порода такая людская, поганцы и есть, что белый, что кубинец, что негр. В ногах извивался, скулил как щенок... Григореску сплюнул. И до самого конца, когда его повели уже к гильотине - просто жижа какая-то бродячая, а не человек. Господина диспетчера, стоявшего в тот день у кнопки, вывернуло наизнанку. А ведь как подумаешь, что попадись такому в руки кто из наших, так гильотина тому раем бы показалась... Поговаривали, что у них кожу содрать с живого чуть ли не амнистия - человек недолго уже после этого мучился. Уж коли ты зверь, так хоть будь мужчиной. Григореску вспомнил вдруг о наказе господина диспетчера и переполошился - четверка вот-вот скроется из виду, а он так и ни разу не ухнул. Он глубоко вобрал в себя воздух и снова ничего не услышал. Да ерунда какая то, даже в горле запершило от потуги - ни малейшего звука. Да что же это такое, уж не во сне ли он? Он потянулся к ушам - так и есть, комок ваты, а он и забыл... Стоп! А, в самом деле, каким образом в его ушах оказалась вата? Впрочем, совсем нет времени думать да гадать. Он ухнул по новой, и крик получился на славу! Дочка господина диспетчера даже обернулась на мгновение. Григореску отчаянно замахал руками, пытаясь привлечь ее внимание и задержать хоть на немного, пока не подоспеет господин диспетчер, но видимо дернулся слишком резко. Сзади послышался шорох, потом треск: проволока, не выдержав напряжения, треснула, и он кубарем покатился по скользкому скату, тщетно пытаясь ухватиться хоть за какую-то выемку или выступ. Григореску почувствовал, что срывается с крыши и падает прямо на забытые старухой спицы, аккуратно торчащие вверх острыми концами вверх из мохнатого клубка. Пару раз его перевернуло в воздухе, и он успел лишь заметить, как со всех мест в его сторону бегут люди - пассажиры, старуха, какие-то непонятно откуда взявшиеся дети, Гаспарини и даже господин диспетчер в обнимку со своей секретаршей - оба разгоряченные и разрумяненные, точно после баньки. У секретарши в спешке распахнулся халат и Григореску успел даже обратить внимание на тот факт, что под ним не оказалось бюстгальтера. Господин диспетчер что-то кричал ему, но он уже не был в состоянии разобрать хоть бы одно слово - в ушах свистело как от ветра, а секретарша мило улыбалась ему, точно девка с рекламного щита или из недавно показанного порнофильма "Жетем". "Ах, девочка! - подумал еще Григореску,- и с этаким то старым педерастом!" Потом все исчезло, провалившись куда-то в сторону, и сейчас над ним расплескалось огромное ослепительное палящее солнце на бездонно оранжевом небосклоне. "Африка мстит,- прошептал он, зажмурившись, но солнце не исчезало,- ведьмовское отродье! Ох, жарко мне, жарко..." И что-то неудержимо потащило его с огромной силой влево и вниз.

* * *

Григореску задержался ненадолго. Проверив краны в душевой и телевизор (сплошное шипящее свечение по всем каналам, только по 7-му какая-то полулюбительская студия крутила затасканный серийный порнофильм из жизни лесбиянок), он с извинениями - Гаспарини уже пообвыкся с новыми манерами поведения своего спутника настолько, что воспринимал происходящее, как должное, и даже пару раз позволил себе сделать мелкие замечания, причем румын всякий раз беспрекословно исполнял его капризы - удалился из комнаты. Впервые за весь сумасшедший день Гаспарини остался в одиночестве. Женщина в коридоре никак не хотела выходить из его головы. Он даже разобрал было постель, но потом, оставив все как есть неубранным, уселся за стол и обхватил руками голову. Не то, чтобы он испытывал потребность осмотреться и взвесить свое новое неизведанное доселе состояние, вовсе нет. Само душевное состояние диктовало на сей раз выбранную им подсознательно позу. Просидев несколько минут без движения - и чего только не успело пронестись в его голове за это время!- он точно очнулся вдруг от длительного сна и сердито засмеялся, дико вращая глазами. Никто, однако, не появился и Гаспарини, осмелев, взялся, наконец, за осмотр комнаты. Редкие узорные прутья на окнах оставили в нем неприятный осадок, они возвращали мысленно к белобрысому и даже не столько на того самого, сколько на собственное поведение в течение той злополучной истории на шоссе и до и опосля того. Все это было постыдней всего сейчас, о чем не хотелось ни думать, ни помнить, ни знать. Гаспарини застонал и заметался по комнате, нахлобучив на голову подушку, пока, неожиданно не зазвонил телефон. Он долго не решался поднять, трубки, но телефон звонил, не переставая, словно звонящий твердо был уверен в том, что вызываемый абонент наверняка на своем абонент месте. Наконец, его доняло, он решился. Звонил диспетчер, судя по голосу - тот самый, что забегал к Григореску, покамест он, Гаспарини, дрожал голышом за ширмой от холода. «Все ли в порядке? - любезно осведомился диспетчер, и не требуется ли от него какой либо иной помощи, не предусмотренной регламентом. Нет, коротко ответил Гаспарини, ничего ему не требуется. "Отлично,- констатировала с удовлетворением трубка,- вижу, мы недурно сработаемся. Кстати, не мешает Вам ознакомиться с последними инструкциями, Вам их выдали?" "Ка-кими еще инструкциями? - удивился Гаспарини,- никто мне не говорил про них. Какого рожна мне с ними знакомиться? Нет, нет, я не хочу! Болван,- засмеялась трубка,- даром, что ли, старается наше руководство, из кожи вон лезет и ради таких, как ты? Разве ты не заметил эти дурацкие плакаты на стенах?" И, в самом деле, стены номера были плотно уклеены самыми разнообразными как по размерам, так и качеству оформления наглядными пособиями: первая помощь пострадавшему при тушении пожара, порядок действий пилота при взлете и посадке, реклама специализированного бюро манекенщиц, курсы марки по отношению к доллару и суданскому фунту за предыдущий месяц и еще многое другое, от чего глаза разбегались по всей полусфере. Гаспарини закурил. Ему и за месяц не выучить содержания всего этого барахла, облепившего стены, оставленного, судя по всему, его предшественником. Пилот - так пилот,- лениво зевнул он после недолгих размышлений. Глупо было ожидать от него, что он, так вот, сходу и рьяно примется за зубрежку, тем более, что, сколько не смотри на пособия, от этого же не взлетишь. А раз так,- думал он дальше,- то он как-нибудь да справится со всем этим, ведь не круглые же идиоты засели в диспетчерской, наверняка за всем происходящим кроется какой-то фокус, разрешающий все его проблемы в один момент. Он тупо уставился на развешенные повсюду плакаты и вдруг почувствовал, как бледнеет - прямо со стены на него взирала, улыбаясь, точно загадочная Мона Лиза, полураздетая Ванда. Фотограф запечатлел ее в тот самый момент, когда она стаскивала с себя бюстгальтер - в строго покроя черной юбке и в пилотке на миловидной головке. Снова позвонил диспетчер. "Мне не все с Вами ясно,- с непонятным торжеством в голосе заявил он,- ответьте мне на такой вот вопрос: владел ли кто-либо из членов Вашей семьи козлиным стадом?" "Двоюродный дядюшка,- раздраженно выпалил с ходу Гаспарини. "Минуточку,- вежливо извинился диспетчер,- сейчас я сверю с реестром, не отходите от трубки". И действительно, ровно через минуту прокричал, задыхаясь от волнения, что все и в самом деле обстоит именно таким, образом. Гаспарини ничего не ответил и лишь ругнулся мрачно под нос, на что трубка разразилась торжествующими короткими гудками. "Сволочи,- в сердцах сплюнул Гаспарини,- типичные сволочи!" И в это время принесли обед.

Что не говори, а приличный обед (обед был действительно хорош: из трех блюд плюс рисовый пудинг под конец, вина, правда, не было, такие уж, видимо, здесь были порядки, но зато было пиво, огромная кружка отменного бархатного чешского пива; не забыть бы еще и солидной порции голландского сыра и салата из свежих огурцов под занавес; одним словом, Гаспарини попировал на славу и когда после всего этого под конец принесли еще и мороженое в огромной посудине со стаканчиком клубничного ликера, он оставил себе лишь стаканчик, приказав убрать всю грязную посуду вместе с нетронутым мороженым) поднимает настроение куда сильнее, чем неожиданный крупный выигрыш по лотерее. Все рисовалось ему теперь не столь уж скверным, более того, в этом его новом положении были и свои несомненные плюсы, причем немалые, если начистоту. Даже необходимость усесться через несколько часов за штурвал самолета, причем, впервые за всю прожитую жизнь, не пугала его - научился же он водить машину с первой попытки, почему бы судьбе и не повторить пройденного теперь уже с самолетом? К тому же стали бы ребята из альянса рисковать жизнями стольких пассажиров, причем столь глупым способом. Помимо всего прочего, это неминуемо вызвало бы крупный скандал в случае катастрофы и это накануне выборов, не говоря уж о зарубежном резонансе! Несомненно, они знали нечто такое, что страховало их от возможных негативных последствий, и это нечто было надежно припрятано у них за пазухой, ну, скажем в виде запасного пилота, прячущегося до поры до времени в багажном отделении или просто замаскированного под мирного добродушного пассажира - это на случай, если Гаспарини не сумеет все же справиться с управлением. Нет, что ни говори, а новая жизнь, вырисовывающаяся в его послеобеденных предположениях и грезах, положительно имела и уйму привлекательных сторон. "Вот если б еще бабы,- мечтательно зажмурился Гаспарини,- интересно, как у них с этим?" Хотя, что он ломает зря голову - на крайний случай всегда отыщется какая-нибудь, пусть самая завалящая, стюардесстка, на первых порах, разумеется. Ну а дальше он как-нибудь разгребается со всем этим и сам, не олух же он беспросветный, главное - войти в свою колею, а именно это, судя по всему, налаживалась без особых тому помех. Правда, имелось еще и подвальное помещение, брр! Гаспарини поёжился - ужасно не тянуло очутиться там снова. Но, с другой стороны, разве так уж обязательно ему туда спускаться? 3десь же, наверху, Григореску ему совсем не страшен, скорей уж наоборот. Что ни говори, а он не имеет оснований быть недовольным происходящим, как знать, возможно, ему даже крупно повезло! Он надел фуражку и жеманно принялся разглядывать себя в зеркале - сидит как по мерке! Ну чем не командир экипажа? Все отлично, ребята! Командовать Гаспарини любил, а кто этого не любит? Даже парни из альянса, те самые, что пустили в лом его новенький "Альемандо", казались уже чуть ли не милыми и симпатичными ребятами. В сущности все приключившееся с ним сегодня можно расценивать как необходимую плату за пропуск в новую жизнь. Он, несомненно, сойдется с ними со временем поближе, с этими ребятами из альянса и в первую очередь- с белобрысым. Возможно, его даже примут в альянс, вот когда он разгуляется во всей красе! Гаспарини мечтательно зажмурился, а когда снова протер глаза, то с удивлением обнаружил в комнате подростка в синей фирменной курточке с галунами и головным убором, примерно таким, какой бывает только у лифтеров или рассыльных - с красным околышем и медной кокардочкой, натертой до блеска зубным порошком и изображающей собой барсучка с трубкой в зубах. И откуда он только взялся? Гаспарини готов был поклясться, что мальчик вырос из-под пола - настолько бесшумно тот появился тут, а ведь когда Григореску дважды открывал дверь, ее петли ужасно скрипели самым неприличным образом. Но мальчик был и, конечно же, он не вырос из пола - все его пустопорожние рассуждения на эту тему - всего лишь бессмысленная забава пребывающего в праздной лености послеобеденного ума. Вон он воочию стоял перед ним, маленький, худой и невзрачный со следами веснушек на щеках и рыжие курчавые волосы ниспадали из-под головного убора на гладкий лоб почти до самых голубых с озорными искорками в уголках глаз. Он стоял, держа в протянутой худой ручонке запечатанный сургучом пакет. "Что такое,- спросил Гаспарини, стараясь говорить как можно помягче, не выдавая притом охватившего его нетерпения. Мальчуган почтительно поклонился и молча передал ему пакет. «Что еще?- снова спросил Гаспарини, заметив, что посыльный продолжает оставаться на месте,- говори же, не стесняйся". Мальчишка заерзал. "Ах, да,- спохватился Гаспарини и полез в карман за мелочью,- вот тебе за труды,— он высыпал в протянутую ладошку целую пригоршню монет - все, что сумел наскрести в карманах,- а если и этого мало, можешь взять из вазы еще и яблоко". "Спасибо, добрый человек,- тихо пробормотал мальчуган, рассовывая по карманчикам чаевые, господин я только хотел напомнить Вам, что пора". "Какая пора?- не понял Гаспарини. "Не знаю,- голос мальчика еле пробивался к его уху, пространство вокруг вдруг стало точно стеклянным и звенело, словно собираясь вот-вот расколоться,- этого мне знать не положено, наверное, об этом написано в пакете, который Вы только что получили. Мне же поручено лишь свести Вас в беседку". Какую еще беседку, что творится с ним? После плотного обеда он ощущал усиливающуюся с каждой минутой тупую тяжесть, изливающуюся прямо из желудка жаром по всему телу, даже сама мысль о том, что необходимо куда-то еще идти, неприятно давила на веки и плечи, буквально пригибала к земле его отяжелевшее до безобразия и размякшее вдруг тело. "Что-то мне подмешали в пищу,- сверкнула мысль,- гады, гады, гады". "Очень прошу Вас, господин,- мальчишка умоляюще вскинул вперед ладошки, точно защищаясь,- мне настрого наказали назад без Вас не возвращаться, господин диспетчер будет весьма недоволен". "Постой-ка,- Гаспарини изо всех сил боролся с одолевшей его вдруг сонливостью,- подожди меня там, за дверью, я лишь прочитаю, что пишут и приму душ".

* * *

"Это здесь,- небрежным жестом ткнул посыльный в сторону зарослей. И действительно, за кустарником угадывались неясные очертания беседки,- и распишитесь вот здесь". Он протянул Гаспарини курьерскую книжицу. "И время,- мальчуган ткнул из-за спины пальцем в пустую графу,- иначе диспетчер меня строго накажет". Мальчишка действовал уже ему на нервы - сначала он долго плутал, битый час водил его по рощице и только когда стало смеркаться, вывел его, наконец, на полянку, оказавшуюся, к удивлению Гаспарини, чуть ли не в ста метрах от аэропорта: прямо за их спинами, резко прорезая сумерки, уходила в небо знакомая вышка с маяком. Гаспарини молча расписался и взмахом руки отпустил мальчишку прочь. "А яблоко? - захныкал мальчуган, - господин обещал, мне еще и яблоко!" "Цыц! - прикрикнул на него Гаспарини, закипая,- мало тебе того, что битый час водишь меня вокруг да около какой-то разнесчастной опушки, так тебе теперь еще и яблока захотелось? Получишь у своего господина диспетчера, погоди ты у меня!" Посыльный попятился и припустил во весь дух. Гаспарини рассмеялся от души, глядя, как потешно тот дрыгает ногами, перемахивая через кочки. "Беседка так беседка,- подумал он вдруг,- а недурно, признаться задумано - это, с позволенья сказать, собеседование перед полетом на открытом воздухе". Тяжесть в желудке бесследно исчезла, видимо, он просто переел, ей богу, эх, если б сейчас еще и девки! Он раздвинул ветки, заглядывая вовнутрь беседки, и отшатнулся от резкого неприятного запаха, ударившего в нос смрадной волной. Беседка со всех сторон была густо увита побегами плюща и дикого винограда, отчего внутри царила такая тоска и тьма, что в первый момент Гаспарини охватило неприятное ощущение, будто он стоит перед пустотой, разверзнувшейся перед самыми его ногами, и собирается сделать шаг в неизвестность. Остро воняло мочой и еще чем-то затхлым. Кто-то взвизгнул из дальнего угла, потом что-то зашуршало и прошмыгнуло к выходу прямо под его рукой. Куда же ты, Сисара?- пробормотал недовольно заспанный женский голос. Послышался шорох, словно кто-то шарил в темноте рукой по постели. Гаспарини смущенно откашлялся. "Кто здесь?- послышался тот же голос, но звучал он уже гораздо бодрее, хотя и встревожено. Гаспарини молча шагнул в середину и нащупал на столе свечку. "Ай! - взвизгнулa женщина,- не смейте этого делать, уходите, уходите же побыстрее". "И не подумаю,- решительно сказал Гаспарини,- вставай же, да поживей. Что тут у вас происходит?" Он зажег свечу. Обнаженная женщина сидела спиной к нему на низком деревянном топчане, застланном жухлой соломой и спешно натягивала чулок. "Не смейте ко мне прикасаться,- в голосе ее послышалась упрямая и в то же время отчаянная решительность,- а то я пожалуюсь господину диспетчеру!" "Ну-ну, цыпленочек,- при словах "господину диспетчеру" к Гаспарини вернулась былая уверенность, судя по всему, с девками здесь обстояло неплохо,- это мы ещё посмотрим! В конце концов, сюда меня позвал сам господин диспетчер". "Так Вы наш новый пилот,- обрадовалась женщина и резко обернулась. Гаспарини ахнул. "Ванда,- тихо воскликнул он,- но каким таким образом..." "Я - Елена Щульц,- обижено перебила его женщина, но голос ее при этом как то странно дрогнул, или Гаспарини почудилось?- так, по крайней мере, значится в моих документах. Вот полюбуйтесь,- она помахала удостоверением прямо перед его носом,- так, значит, Вы наш новый пилот?" Она отступила на пару шагов, точно прицениваясь к Гаспарини. Его затопило острым желанием - полураздетая, она выглядела гораздо соблазнительней, чем на плакате и даже чем голая Ванда, которую он знал в ее городской постели. "Так почему Вы опоздали, наш пилот?- она ловко увернулась от протянутых к ней с мольбой и призывом рук,- мало того,- продолжала она, с бесстыжей медлительностью натягивая через голову блузу,- что Вы не явились вовремя, так ещё до смерти напугали механика". "Ну и что с того, моя радость,- пробормотал Гаспарини,- это даже хорошо, что он смылся, нам вдвоем здесь будет только просторней". "И не думайте,- охладила его пыл Шульц,- в конце концов мы видимся с Вами впервые, не путайте меня со шлюхой или подзаборной девкой! А то мне придется пожаловаться на Вас старухе". "Какой еще старухе? - искренне удивился Гаспарини,- старуха тут каким боком?" "Так Вы и старухи не знаете,- насмешливо проворковала Щульц,- но ничего, это поправимо. Скажите лучше, как Вы собираетесь лететь теперь без бортмеханика?" "Причем тут этот глупый бортмеханик,- рассердился не на шутку Гаспарини,- не спорю, фигура он нужная, в чем-то необходимая при полете, но не столько же, чтобы лить по нему слезы". "Ничего Вы не понимаете,- заметила раздраженно с укором Шульц,- ведь бортмеханик - единственный здесь человек, умеющий обращаться со штурвалом, или Вы хотите сказать, что знаете, как это делается?"

"Господи,- только и выдохнул Гаспарини,- так, значит..." "Да, да, это значит,- ядовито повторила Щульц,- именно это и значит". "Отчего же не сделать его пилотом в таком случае,- удивился Гаспарини. "Нет, Вы и в самом деле непроходимый тупица,- восхищенно прошептала она,- ничегошеньки ты не понял, дурашка. Кто же тогда будет бортмехаником? А это куда важней, чем просто крутить руль". Он вдруг ощутил ее прикосновение, ее губы на своих губах, мелкие острые зубки и податливые груди с неистовым исступлением прижавшегося к нему теплого тела. От солено-сладкого привкуса помады у него вдруг закружилась голова. "Не беспокойся,- влажно прошептала она ему на ухо, подталкивая сторону соломенного ложа,- я как-нибудь уговорю Сисару, ты ведь такой беспомощный, хоть и пилот. Только не называй меня больше тем именем, слышишь? От него у меня появляется сыпь по всему телу.

* * *

А Шлеймахер все карабкался и карабкался вверх. Уже далеко позади остались где-то внизу и камин, и запертая в четырех стенах старуха, и неугомонно наглые дети, приставшие со своим пропавшим учителем, а дымоход все никак не кончался. Кладка в основном шла добротная, старая, подремонтированная лишь местами, и карабкаться по ней не составляло особого труда, поскольку щелей и выемок в ней было хоть отбавляй, не говоря уж о старинном барельефе, непонятно что изображавшем. Пару раз Шлеймахер останавливался перекурить, закрепившись, точно заправский монтер, мотком проволоки за выступ, и в слабом отсвете пламени от спички - фонарик старуха так и не вернула - успевал разглядеть разрозненные куски фигур, чуть присыпанные сажей и копотью: обнаженный женоподобный торс, часть виноградной лозы и еще кой чего, что ему из-за обветшалости и подпорченности так и не удалось определить. И, тем не менее, карабкаться кверху, туда, где в узеньком отверстии, выводящем к долгожданной свободе и на крышу, заманчиво поблескивал отрывок Млечного Пути, было нелегко - воздух в дымоходе был перенасыщен мельчайшими частицами сажи, которая забивалась в ноздри, уши, глотку, не говоря уж о слезящихся воспаленных глазах. Пару раз, не более, ему удалось-таки, призвав на помощь всю свою сноровку, чихнуть, но и это не спасало - першило в горле, не хватало воздуха и вдобавок открылось сильное сердцебиение. "Да что такое,- подумал, раздражаясь все сильнее Шлеймахер,- раз уж есть дымоход, трудно, что ли, пригласить пару раз за год трубочиста, чтобы навести тут мало-мальский порядок? Не стоило связываться,- пришло ему в голову запоздалое сожаление. Знай он внизу заранее, что его тут ждет, никакая старуха, будь она хоть трижды перепроклята, не убедила бы его ввязаться в столь идиотское приключение. В конце то концов, есть же у него билет, причем самый что ни на есть настоящий, разве это не достаточное для него оправдание? А что влез через форточку - так он готов уплатить штраф на любых условиях, в разумных, впрочем, пределах... Сожалеть, однако, было уже поздно, и Шлеймахер ясно отдавал себе в этом отчет. Во-первых, он может до смерти запугать несчастную старуху, появившись неожиданно из камина бог весть в каком виде - при этой мысли он даже чуть заметно усмехнулся - а вот этого ему уже не простят. И, во-вторых, ему припомнились засевшие за дверью дети, детей Шлеймахер отчего-то боялся более всего остального - непонятные, странные, дерзкие, они внушали ему безотчетный ужас. Нет, нет, надо и дальше карабкаться по этому треклятому нескончаемому лазу, чего бы это ему не стоило, ведь должен же и он когда-нибудь кончиться. Только бы забывчивой старухе не пришло в голову растопить камин, старики, они, кажется, быстро и часто мерзнут. Замечтавшись, он сильно ударился вдруг головой об очередной выступ, и в тот же самый момент его с силой рвануло в сторону. Он вдруг с удивлением обнаружил, что его волочит непонятно отчего в горизонтальном направлении, похоже, труба в этом месте отклонялась в сторону с тем, чтобы уже позже, через необходимое (для чего?) время стремительно вырваться наружу. «Но ведь Млечный Путь!- вспомнил он вдруг,- не может же свет от него доходить, изгибаясь по непонятно замысловатому коридору при всей Эйнштейновской искривленности пространства! А будь что будет,- подумал он,- покоряясь новым обстоятельствам,- как-нибудь да должно же все это разрулиться!"

Темнота отступала медленно, точно сочась по каплям. Казалось, прислушайся повнимательней, и услышишь, как они с упрямой методичностью разбиваются об пол с тихим утомленным перезвоном. А, может, на самом деле, его сознание медленно возвращалось таким странным образом на свое место? Шлеймахеру было просто приятно и совсем не до выяснений - словно с ним приключился неглубокий обморок от высокой температуры в трубе и сейчас он приходит в себя, а температуры как не бывало - только томная усталость в членах и слегка покалывает в ушах как при посадке, а лоб по приятному холодит от остывшего пота. Он приподнял голову - незнакомая каморка, куб по два метра, не более. В угловой нише, прилепленной почти к самому полу - телевизор и ваза с засохшим цветком, рядом - керосиновая лампа и все это богатство на циновке из грубой рогожи. Точно такая же разостлана на полу и не ней - скорчившийся в три погибели старик. Поначалу Шлеймахер принял его было за негра, но отсвет от языков пламени, высветивший часть лица, рассеял это недоразумение - старик был просто-напросто вымазан с головы до ног чем-то черным, скорее всего сажей. "Вот Вы и очнулись,- покачивая головой, мирно сказал старик, покачивая головой,- не понимаю, как можно было так слепо довериться Елене? Или на Вас так подействовал ее старческий шарм?" Шлеймахер разом припомнил: старуха, дети, дымоход и, под самый конец,- удар головой о выступ. Как же мог он так сплоховать! Кажется, и старик думал о чем-то схожем - на его губах светилась ласковая утомленная усмешка, какие только и бывают у стариков, особо при виде крепко сбитых девичьих икр. И что он там так долго копошится? Шлеймахер приподнялся на локте. Тело более, не ныло, только неприятно был заложен нос, и слегка першило в горле. На полотняной салфетке у ног старика был разложен нехитрый ужин: пара банок-консервов, батон хлеба, ломоть сала и литровая бутыль, опорожненная на четверть. «Присаживайтесь,- нерешительно как-то пригласил старик,- я же знаю, поди, с утра то ни кусочка во рту, а? Подползайте же, ну-ка! Только вот стаканов у меня нет, так что придется прикладываться по очереди, пользуясь единственной кружкой. Как же Вас так угораздило?" "Я опоздал,- пробормотал Шлеймахер, кривясь от водки. "Ах, вот оно значит как!- покачал головой старик,- и вы теперь летите в Чичентампуко?" На лице старика явно обозначилась озабоченность. Он смотрел в упор на Шлеймахера и, казалось, был чем-то расстроен и даже разочарован,- ну дальше понятно, можете не продолжать; Вы уже виделись с Григореску, не так?" "Так Вы и его знаете,- подивился Шлеймахер. "Ну да, ну да,- закивал старик,- а что в том такого? Я ведь в некотором роде здесь чем-то навроде местного трубочиста, точнее, занимаю эту должность". "Как же я сам не догадался?- закусил губу Шлеймахер,- ну в таком случае вам, наверное, знаком и диспетчер» «Господин диспетчер? - обрадовался старик,- ну, конечно же, как не знать! Великий человек! Я и сам,- старик поперхнулся, давясь куском рыбы (ел он жадно, словно опасался, как бы ненароком Шлеймахер не объел его вконец),- агху... в свое время собирался стать диспетчером, о! А теперь вот,- он обвел каморку руками,- вот и весь мой дворец; живу и работаю и все время в трубе, не правда ли, романтическая хоромы?" "Так Вы здесь постоянно? - ужаснулся Шлеймахер,- Вы тут, что, живете? " “Да, приятель,- старик медленно завинтил крышку и отложил флягу в сторону,- разве я неясно выразился? Да и что мне делать там, снаружи? Иногда, как только уснет старуха — Вы ведь не знаете, но храпит она просто ужасно, слышно по всему зданию. Сюда доносится слабо, разумеется, но слух у меня тонкий,- в голосе его прозвучало самолюбование,- в детстве я пел, знаете ли, в школьном хоре, сам Караян, говорят, был обо мне прослышан и вроде как собирался выслать приглашение, но война помешала... впрочем, все это в прошлом... да... так вот, как старуха уснет, я выползаю по своей трубе наружу. Ночь, воздух и одно удовольствие как легко дышится. А сверчки, сверчки, сверчки - целый скрипичный ансамбль - гармонически перекликаются со старухиным храпом, просто незримый концерт духов, да и только. А зрителей, слушателей то есть, двое - лишь я да месяц". "А Млечный Путь,- непонятно отчего обиделся Шлеймахер,- ведь еще и Млечный Путь..." "Ну, пусть,- нехотя согласился старик,- пусть еще и путь, коли Вам так хочется. Маразм, одним словом - это я о концерте. Послушаешь этак с полчаса, и что-то в тебе так и просится в мир. Глупости, конечно, ночное наваждение одно - вот в чем маразм то, голубчик. Не для того же в свое время... Вобщем, блажь эта сходит быстро, я же знаю, что из себя представляет сей мир на самом то деле! Да и Вы, молодой друг, согласитесь со мной, если хорошенько подумаете. Хоть и сущая скорлупа, а целиком моя, и никто у меня этого не отнимет. Здесь я и хозяин, и царь, и слуга, вся вселенная. Захочу - и богов заведу собственных, но к чему они мне тут? Я же сам получаюсь побольше бога. У меня и живность своя. Вот, полюбуйтесь, Марта!" Под рукой у Шлеймахера что-то прошуршало и юркнуло в протянутую старческую ладонь. Омерзительная крысиная мордочка с любопытством поблескивала кнопочками глаз на Шлеймахера, с вниманием изучая непрошенного посетителя. "У нас гости, Марта, растягивая по слогам, прошепелявил старик,- постарайся быть с ним пообходительней". Крыса мягко вильнула хвостом. Шлеймахер почувствовал дурноту и тяжесть в желудке, съеденное точно просилось наружу. "Это с непривычки,- успокоил его старик,- ты ведь тоже Шлеймахер?" Он произнес последнюю фразу не столько как вопрос, но утверждение. "И Вы о том же,- Шлеймахер застонал, точно от зубной боли,- не надо, прошу Вас". "Я ничего,- виновато принялся оправдываться старик,- я только ради Марты. Правда, Марта?- крыса оскалила мордочку,- ну не сердитесь, хотите, выпьем еще раз за Ваше здоровье?- он снова потянулся к бутылке,- я ведь тоже, как Вы, наверное, догадываетесь, не всегда ходил в трубочистах и жил как все люди. У меня даже была собственная кушетка и выходной костюм с галстуком! Подумать только! Я же был главным пилотом в этот Ваш самый Чичентампуко! Была у меня девушка, мы даже собирались уже обручиться, когда все это случилось". "Ну и что же случилось,- откинулся к стенке Шлеймахер,- страшно интересно. Должно быть не заурядный случай, ведь далеко не каждый раз случается, чтобы главный пилот закончил карьеру трубочистом". "Все эти несносные дети,- старик смачно сплюнул,- девушка моя работала в соседней деревне классной дамой, знаете ли!" Он принялся сокрушенно раскачивать головой. В такт ему завертела мордочкой и крыса. Наконец старик угомонился и подозрительно покосился в сторону Шлеймахера,- а к чему Вы все это тут выпытываете, может Вы инспектор?" "Никакой я не инспектор,- дернулся Шлеймахер,- разве я похож на инспектора? И с какой это стати инспектору лезть в трубу?" "С той же, что и Вам,- буркнул старик,- Вы же зачем то полезли? Разве Вам неизвестно, что инспектора суют свой нос в любую дыру - на то их и натаскивают". "Нет, я не инспектор,- Шлеймахер даже хлопнул себя по колену с досады - надо же такое - заподозрить в нем инспектора!- у меня и билет..." "Покажите,- грубо перебил старик, протягивая руку. Шлеймахер подчинился. Старик долго и придирчиво изучал билет, каждый штампик на нем, то и дело поднося его к лампе, чуть ли не к самому стеклу, точно искал на бумаге одному ему известные водяные знаки, потом, наконец, удовлетворительно хрюкнув, спрятал его в карман. "Теперь я и сам вижу, что ошибался,- произнес он,- ну, не серчайте, намаетесь вот с мое... Ну, так ладно. Работала она, Марта значит... "Крыса?- недоверчиво покосился Шлеймахер. "Какая крыса?- встрепенулся старик,- девушка моя, не понятно разве? И не перебивайте, а то осерчаю. Работала, значит, Марта классной дамой и все у нас шло хорошо, не пропади у них учитель. Так, ее поганцы всем классом на меня указали, будто я и есть тот самый учитель. Даже начальство моё стало коситься, когда и до него слух дошел, а господин диспетчер прямо так и выразился однажды, мол, коли работаю я в двух местах, то не имею права летать в этот чертов Чичентампуко и присовокупил вдобавок что-то про совесть. Мой Чичентампуко! И что это, на его взгляд все равно, что двоеженство. Марта моя вся в слезы - представляете, что это там было? Выйти замуж за двоеженца, какой, видите ли, позор! Ну, оно и понятно, деревня, одно слово. А все стерва та, Елена, подстроила и про господина диспетчера, и то, что дети эти на меня все указали. Как только до нее дошло, что намерения мои в отношении Марты самые чистые, я же до этого так о ней лишь заботился! Вот она с бабьей-то дури завела себе хахаля, ну и подстроила все это на мою голову, чтобы пристроить молодого ухажера пилотом к себе поближе. И этот ее хахаль, Григореску тот самый, до чего ведь додумался, мерзавец, посоветовал мне, как бы сочувствуя, исчезнуть на время из виду. Дело, мол, серьезное, неизвестно еще как все обернется. Да и в учителя идти мне не светило. А куда ты исчезнешь отсюда? Так он что придумал? Прикончить, значит, прежнего трубочиста, а меня по быстрому, пока никто не очухался - вместо того. А сам я якобы пропал. Даже каморку эту, мерзавец, для меня выстроил, своими так сказать руками. По ночам работал, подлец, чтобы никто не заподозрил. Но все обернулось не в ту степь - трубочисту удалось выскользнуть из всей передряги живым, а потом, наутро, он нас и припер к стене - ведь все козыри разом к нему переместились. Кто-то донес ему, я полагаю. Короче, пришлось нам всем тут постараться, чтобы его назначили главным пилотом, а меня укрыли в трубе трубочистом. Григореску, тот волосы на себе рвал от досады, о Елене я и не говорю - отлились ей мои страданья в копеечку. Год спустя Григореску женился и на ком, как думаешь? На Марте! Он же ту Елену и видеть не мог после этого. А пилот, трубочист, то есть, бывший, выжил ее с того рейса, с тех пор она здесь контролер на входе и вяжет чулки по заказу. Я же вначале никак не мог свыкнуться, но как видишь, время усмиряет всех, пообвык и я. С тех пор и живу тут..."

В наступившей темноте было слышно, как тихо пискнула крыса. "Марта, Марта,- глаза старика увлажнились, и голос его чуть заметно задрожал,- я ведь толком и не знаю, что с ней позже сталось. Слышал только, что пилот тот вроде как разбился. Сорвался со скалы, он же был заядлым альпинистом. Полез, говорят, на пик Коммунизма, где то на границе России с Китаем. Многие трубочисты повязаны на альпинизме - черное и белое, упоительный контраст, знаете. Где найти кроме как в снегах гор? Тяга неимоверная. А, может, и нет - разное говорят. Вскоре после этого с Мартой приключился выкидыш и они с Григореску, помнится, сильно тогда ругались. Ушла она, словом от Григореску. Возможно, она вернулась обратно в школу. Приняли ли ее, после всего что случилось - не знаю, во всяком случае с Григореску она больше не живет. Что с ней сталось - один Бог ведает. Бывало, выберусь вот на крышу, луна полная, крик сычи и комок покатывает к горлу. Ох, Марта!" Крыса тихонько взвизгнула и отчаянно забарахталась. "Ну, иди, иди крошка, скучно тебе, небось, с нами. Животное, а чует,- обратился он снова к Шлеймахеру,- вот я и думаю, а не приснилось ли мне все это? Может и, в самом деле, вся Вселенная и есть, что эти четыре стены, сажа и я, а звездные ночи, Марта, Григореску, да и Вы сами лишь снитесь мне в моих снах, грезах никчемного Бога, мечтателя и одинокого демиурга? Мир, я тебя создал,- дико захохотал старик, вращая глазными яблоками,- вонючий мирок задрыпанного бога. Никудышное творение, и лишь в грезах моих - чудной, несотворенный мир, так и не зарожденная иллюзия. Ох-хо-хо! О, Марта..." Старик ненадолго затих. "Послушай-ка,- зашептал он на ухо убаюканному нехитрым ужином и сбивчивыми речами хозяина Шлеймахеру,- храпит старуха, слышишь?" И, действительно, откуда-то снизу, словно издалека, доносились какие-то размеренные хрюкающие всхлипы,- послушай-ка, я лишь выберусь на полчасика, как ты полагаешь? Никто и не заметит, ты подмени меня на всякий случай, ладно? Я вернусь, взгляну лишь на месяц и тут же обратно. Ты только не думай..." Он все пятился и пятился при этом назад, пока не растворился окончательно в пустой темноте. Шлеймахер даже не успел опомниться. Лампа быстро-быстро замигала - видимо, кончался керосин. От скопившегося в помещении дыма слипались глаза, и отчаянно тянуло в сон. "А ведь мой билет,- с ужасом вспомнил Шлеймахер,- у него же остался мой билет!" Лампа погасла, и Шлеймахер вдруг закричал - дико, по-звериному, безнадежно. Силы покинули его, и пустота окунула Шлеймахера в свое необъятное лоно. В последний момент словно вспышка пронзила его мозг - он вдруг увидел непонятно каким чудом старика, выбирающегося на крышу. Это был вовсе не тот сморщенный ссутулившийся затворник - он весь был преисполнен бодрости и буквально сиял переполняющей его решимостью. На губах его играла торжествующая улыбка. Вот он выбрался из трубы на четверть торса, наполовину. Млечный Путь беспристрастно отразился бликами в его глазах. Он зацепился рукой за какой-то туго прикрученный провод и что-то грузное, тяжелое сорвалось вдруг с места и покатилось, провожаемое его взглядом, вниз по скату, ломая по пути черепицу. Вот оно уже достигло края и... И больше ничего не стало. Кто-то вроде как крикнул: Африка! 3ачем, к чему? Время кончилось, и вселенная вошла в него или он растворился в ее наполненном сажей Пространстве вместе остатками ужина и мерзкой тварью? Какая- то женщина с безобразно раздувшимся бюстом, к тому же кривая на левый глаз, крепко прижала его к холодному каменному полу - и откуда он взялся, если исчезла Вселенная? "Вот я и вернулась за тобой, мой возлюбленный,- запищала она ему прямо в ухо,- ты меня слышишь? это я, твоя тощая Марта!" "Марта,- прошептал он с ужасом,- Марта..." Издали послышалось тихое пение, пели какие-то дети. Их ангельские голоски взлетали ввысь, стелились вдоль неба лёгкой дымкой, почти как в финальной сцене из "Воццека" у Альбана Берга. И кто-то незримый нежно коснулся ветерком его покрытом испариной лба.

* * *

Густой звук сирены вывел Гаспарини из раздумий. Он встрепенулся - надо было спешить, здесь - как в театре, разве что промежутки между сиренами подлинней. Однако и забот хватало с избытком, что с того, что первая сирена для пассажира, ему давно уже предстояло находиться на месте: необходимо было осмотреть до полета самолет, позаботиться об экипировке экипажа, проконтролировать загрузку багажа, не говоря уж о заправке, таможенном досмотре и куче мелких иных забот, только от мысли о которых голова шла кругом. К тому же до сих пор висела еще неясность насчет бортмеханика, обещания Елены Шульц сами по себе немногого стоили, необходимо было самому и лично убедиться в том, что дело улажено окончательно. И все же она чертовски похожа на Ванду - как две капли воды. Возможно, они и близняшки, в жизни по-разному случается, никто не застрахован. Даже манерой поцелуя. Не будь он абсолютно уверен, что Ванда определенно находится в ином месте - да, черт возьми, он же и вызвал скорую, сам помогал пьяному вдрызг санитару погрузить в машину ее бесчувственное тело, какие тут еще могут быть сомнения? - то ни за что бы ни поверил в возможность такого идеального сходства. Да и что бы делала тут Ванда, в этом заброшенном людьми и богами курятнике, аэропорту то бишь, как с гордостью величает эту деревянную развалюху Григореску?.. О чем это он? Необходимо, значит, разузнать, причем непосредственно самому и поскорей, нашли ли Щульц и бортмеханик общий язык. А дорога... Хоть и кажется на вид с сотню метров, не более, а поди ты, шпиль маяка словно и не думает приближаться, а ведь топает он уже немало, с битых четверть мили, не менее. Тьфу ты... Гаспарини едва не спотыкнулся о какую-то присыпанную песком корягу. Верно в темноте и время как бы застывает. И тут он спотыкнулся по второму разу. Поднявшись и стряхнув с себя пыль, Гаспарини первым делом осмотрелся по сторонам и не поверил увиденному. Он стоял прямо перед парадным входом в "курятник", а шпиль маяка гордо вонзался в черное как дёготь небо, уходя ввысь, насколько ухватывал глаз. Впрочем, что он и в самом деле заладил: курятник, курятник. Пора уже привыкнуть к новой метафизической реальности, вживиться в нее без каких либо условностей - это аэропорт, самый что ни на есть настоящий аэропорт, пусть и с одним всего рейсом в этот как его Чучумпитуку... хм! звучит как по-африкански, почти как Тимбукту. Гаспарини побывал даже там черт те с какой миссией - то ли сестер милосердия матери Терезы, то ли ХХ век против СПИДа - этих миссий в наше время что семечек на поле подсолнухов. Черт побери, какая жара царила в этом Тимбукту, даже собаки, и те заткнулись от зноя, высунув наружу влажные от слюны языки. И еще мухи, целые популяции мух роились в этой Мухосрани над всем, что стояло, ходило, двигалось, перемещалось, замирало, валялось в этом вкопанном в белый от избытка солнца песок городе. Интересно, где эта самая Чучунпитака и есть ли у них захудалые на худой конец кондиционеры, одного Тимбукту в этой жизни с него, пожалуй, достаточно и даже более чем. Слабый стон, донесшийся до его слуха откуда-то совсем рядом, буквально с под ног, прервал его размышления. Господи, да он спотыкнулся впотьмах о чье-то распластанное в темноте, тело. Гаспарини наклонился, шаря в карманах в поисках спичек. Тело зашевелилось. "Гаспарини! - послышался обрадованный тихий шепот,- наконец, хоть кто-то..." "Кто здесь? - сдавленным голосом спросил Гаспарини и в ту же секунду признал в лежащем Шлеймахера. Тот уже поднимался с земли, стряхивая с одежды пыль. Вид растрепанного Шлеймахера был настолько комичен, что Гаспарини едва не разразился гомерическим хохотом. "Что ты тут делаешь, Шлеймахер,- спросил он, оправившись от очередного приступа смеха. "У меня билет,- с видом невинного младенца ответил Шлеймахер,- в Чичентампуко, а ты, как я погляжу, делаешь успехи, судя по твоей новой фуражке. Никогда бы не подумал, что встречу тебя здесь, в этой глуши". "Как тебе сказать,- замялся Гаспарини,- в общем-то, в зависимости от обстоятельств,- не выкладывать же стоящему перед ним простофиле так, сходу, всю подноготную событий, приведших к этой столь невероятной, казалось бы, встрече. К тому же, раз у него имеется билет, так пусть уж летит, ни о чем не догадываясь, подальше с этих мест - ему же в конце концов спокойней. "А почему ты не в зале,- спросил Гаспарини, напуская на себя строгий вид. "Видишь ли,- Шлеймахер замялся, то ли не решаясь, то ли раздумывая, возможно, его сбивала с панталыку синяя форменная фуражка летчика,- старуха ушла, а я вот нечаянно заснул тут,- выпалил он, глотая события, и чуть подался назад, словно опасаясь, что Гаспарини его ударит. "Старуха!- воскликнул Гаспарини,- и ты про то же? Какая старуха, говори быстрее!" "Что это с тобой?- переполошился Шлеймахер,- старуха как старуха, та, что сидит при входе, что-то заместо контролера у них, разве ты не знаешь? Шульц, кажется, вот и ее вязание на складном стульчике". "Елена?— недоверчиво переспросил Гаспарини,- Щульц - Елена?" "Возможно,- неуверенно подтвердил Шлеймахер,- похоже на то. Имя ее как то вылетело у меня из головы, но вроде как так..." "Постой, постой,- злорадно заверещал Гаспарини,- вот ты и попался! Видишь ли, Елена Щульц - это стюардесса с моего экипажа и мы с ней только что расстались. Какая же она старуха?". "Не может быть!- почесался в затылке Шлеймахер,- да нет, точно, Елена Шульц... впрочем, постой, кажется, старуха говорила что-то насчет племянницы, возможно, я напутал чего..."

"Ничего ты толком не умеешь, путаешь всех только,- недовольно проворчал Гаспарини,- и в этом ты весь!" "Как ты можешь,- обиделся Шлеймахер,- говорить такие гадости мне, твоему давнишнему приятелю, словно ты меня и не знаешь? Да торчу я здесь лишь по милости этой самой старухи, не изволившей даже взглянуть на билет, покамест с ней рядом не будет какого-то Григореску. Ну и порядки тут!" "Кого-кого,- расхохотался Гаспарини,- так ты сказал Григореску, или я ослышался? Ну и ну!- он никак не мог угомониться: хлопал себя по ляжкам, затыкал уши, приседая - все напрасно. Шлеймахер испугался - не хватало только, чтобы смех Гаспарини перерос в истерику. Он уже собирался отхлестать его за щеки, и даже ухватился за воротник, но Гаспарини внезапно успокоился.

"Нет,- сказал он с самым серьезным видом,- извини, не могу поверить. Нет, нет, слишком все это невозможно, чтобы не верить твоим словам. Скажи, а ты видел эту племянницу?" "Не помню,- Шлеймахер виновато отвел глаза в сторону,- вот сидит что-то здесь,- он ткнул себя в лоб указательным пальцем,- будто я ее и в самом деле видел, но вот как, когда – что-то никак не стыкуется". "Я тебе помогу,- Гаспарини весь подобрался, затаил дыхание,- подумай хорошенько, может она напоминает тебе чем-то о Ванде?" "О ком,- не сразу дошло до Шлеймахера,- Ванда? Что за глупости ты несешь, мой приятель? При чем тут вообще Ванда, не говоря уж о том, что сегодня я знать не желаю никакой Ванды, ты понял?" "Не сердись,- поспешил замириться Гаспарини,- не похожа, так не похожа, стоит ли из-за такой ерунды нам ссориться? Давай-ка я лучше помогу тебе попасть в самолет, не будешь же ты век дожидаться тут какой-то старухи, пусть она и Елена Щульц? Замётано?" "Ты,- удивился Шлеймахер,- ты и это можешь?" "Я все могу, дружище, я могу даже взять с собой одного личного пассажира без всякого билета,- горделиво выпятил грудь Гаспарини,- нынче я пилот и тоже лечу с тобой в Чичентампуко, только ты в салоне, а я за штурвалом!" "Вот славно,- искренне обрадовался Шлеймахер,- признаться, я поначалу принял тебя за полицейского, а ты вот, оказывается, пилот! Послушай, а как там вообще в Чичентампуко?" "Как-как,- Гаспарини с размаху хлопнул его по-дружески по плечу,- жара, пирамиды. Да что ты беспокоишься? Город как город, разве что полно мексиканцев и у каждого из них сомбреро и острый нож, мачете, кажется, по-ихнему. Но вот насчет девок и кабаков...- он осекся. От телеграфного столба прямиком в их сторону неторопливым шагом и с улыбкой во весь рот, приближался белобрысый. Гаспарини сразу стушевался и смолк. "А, Гаспарини,- насмешливо воскликнул белобрысый, подойдя к ним вплотную,- ты, что же это, набираешь на борт пассажиров? Неужели у тебя иных забот не хватает? Скоро дадут вторую сирену, а Елена Щульц ещё только-только разыскала бортмеханика, что ты ему сделал такого?"

Гаспарини похолодел. И как только белобрысый прознал про историю с бортмехаником? "Девки, кабаки,- продолжал белобрысый,- сутенер ты дешевый, Гаспарини, вот что я скажу тебе. И потому вот он,- палец ткнулся Шлеймахеру в грудь,- летит 1 классом, а ты его обслуживаешь. Не забыл наш уговор насчет Чичентампуко? Хотелось бы знать, как ты собираешься с нами расплачиваться? Впрочем, я забегаю вперед, мы еще поговорим насчет этого, время пока терпит, важно, чтобы ты не забывал главного". Гаспарини смотрел ему под ноги, точно побитая собака. "А теперь - марш,- презрительно, процедил сквозь зубы белобрысый,- с бортмехаником я уладил как нельзя лучше. Ступай на свой пост и не забывайся! Нет-нет, задержитесь, - он мягко удержал за локоть Шлеймахера,- Ваш приятель доберется и сам... Конченый человек он, Ваш приятель, продолжил он через минуту, подождав, пока Гаспарини скроется за угол,- ведь, фактически это он заложил нам Ванду, Вы не знали?" "Кто Вы?- настороженно спросил Шлеймахер. "Друг,- засмеялся белобрысый,- а, может, и враг. Все, знаете ли, зависит от конкретных обстоятельств. Ты ведь Шлеймахер?" "Вы не первый, кто меня сегодня об этом спрашивает,- вздохнул Шлеймахер,- ну и что с того? Да, я - Шлеймахер!"

"Успокойтесь, успокойтесь,- засмеялся белобрысый,- это же не преступление быть Шлеймахером, или Вы придерживаетесь иного мнения? Кстати, представлюсь, зовите меня Франц. Помните профессора? Вспомнили! Так я его сын". Шлеймахер инстинктивно отшатнулся. "Не бойтесь меня,- кротко сказал белобрысый,- я знаю, что вы говорили с моим отцом об этом, он очень любил Вас,- последние слова белобрысый произнес по-особенному, выделив их какой-то странной, похожей на напев интонацией, напоминающий чем-то звук из телефонного аппарата,- не стану отрицать,- продолжал он,- что в то время все примерно так и обстояло, как обрисовал Вам отец, хотя о многом он мог только догадываться. Но с тех пор времена изменились, поменялись и обстоятельства и Вам нечего нас опасаться, по крайней мере сейчас,- он протянул Шлеймахеру руку. Шлеймахер все никак не решался скрепить предложение белобрысого рукопожатием, настолько оно было для него неожиданным. "Что же изменилось? - спросил он глухо". Отец умер,- лаконично сообщил белобрысый, нисколько, не изменившись в лице,- и мой долг - исполнить его последнюю волю. Не надо соболезнований,- он быстро одернул руку, заметив, что Шлеймахер порывается сказать ему нечто обычное и глупое, положенное в таких случаях,- тем более, что я ненавидел его. И не задавайте глупых вопросов. Наши с ним отношения - наши проблемы. Но последняя воля отца - это последняя воля и я обязан позаботиться об этом должным образом. Впрочем, я этим и занимаюсь в данный момент". "И что дальше,- с интересом взглянул на него Шлеймахер,- надо понимать это так, что я свободен?" "Вы всегда были свободны,- усмехнулся белобрысый,- разве, что к вашей свободе были подмешаны кой-какие частные обстоятельства. Они, к вашему сведению, остаются в силе и поныне. Или Вы думаете, что альянс так запросто отказывается от своих взглядов и целей? Вы летите в Чичентампуко и на время о Вас забудут, но только на время, и то, если Вы не откажетесь нам помочь. Это все, что мне удалось для Вас выбить. Сыграл свою роль в этом и авторитет, которым пользовался отец в Альянсе. Конечно, Вы вправе отказаться, человек Вы свободный, как сами выразились, но тогда мне остается разве что умыть руки и пожелать Вам удачи. И не забывайте впоследствии, что в свое время Вам предлагали руку". Шлеймахер посмотрел на его руки: левая, была засунута в карман, правой же он бесцеремонно ковырялся в ноздре... "И в чем заключается моя помощь? - поинтересовался Шлеймахер. "Да так, пустяки,- улыбнулся чуть грустно белобрысый,- это даже не займет у Вас много времени. Кстати, вот Вам, на первое время на расходы,- он протянул Шлеймахеру тугую пачку помятых банкнот,- и это к тому же не всё. После того, как в точности исполните то, что я вам сейчас обрисую, получите еще и даже вдвое, уже от Гаспарини". "Гаспарини,- удивился Шлеймахер. "А что Вас удивляет?- пожал плечами белобрысый, чем плох на этот счет Гаспарини? Может, он недостаточно для Вас солиден? Ну, знаете ли!" "Что я должен делать?- повторил вопрос Шлеймахер,- убивать и резать я не умею, предупреждаю заранее". "Деловой разговор,- засмеялся белобрысый,- а то мы и так потратили на Вас кучу времени. Нет, убивать и резать Вы не будете, для этого дела нужны специалисты, Альянс никогда не прибегает в таких случаях к дилетантам. Вот Вам чемоданчик,- Шлеймахер с интересом посмотрел на говорившего - и откуда только вынырнул в его руках плоский элегантный предмет, обитый первоклассным дерматином, ведь когда тот подошел к ним с Гаспарини, у него с собой ничего не было (Шлеймахер вспомнил еще, как белобрысый только что ковырялся свободной рукой в носу), впрочем, чего гадать, возможно, что чемоданчик был припрятан здесь в кустах заранее,- не пугайтесь, ничего необычного - торт и сэндвичи, парочка порнографических журналов вам на дорогу, словарь. Только не прикасайтесь к коробке с тортом - она не для Вас. Вы поняли?" Шлеймахер молча кивнул. "Превосходно,- заулыбался Франц,- я рад, что не ошибся в Вас. Знаете, чего мне стоило убедить наших в том, что с Вами мы вполне можем столковаться, необходимо только подобрать правильную ноту при общении. Слушайте дальше,- Шлеймахер напрягся, возможно, сейчас он услышит самое главное,- в Чичентампуко к Вам подойдет человек. С точно таким же чемоданчиком, небритый и в сибирской папахе. Возможно, это будет бортмеханик, а, может, и кто другой, главное не удивляйтесь, если человек окажется вовсе не тот, кого Вы ожидаете. Он Вам сообщит пароль, после чего смело обменяйтесь с ним чемоданчиками. Потом разыщите Гаспарини, наверняка тот будет ошиваться где-то поблизости, но на всякий случай постарайтесь, не раскрывая цели, условиться с ним заранее по какой-нибудь мелочи. Вручите ему обмененный чемоданчик, неважно как он будет при этом себя вести, сообщите пароль и потребуйте с него денег". "И все? - спросил удивленный Шлеймахер,- и Вы от меня все отвяжетесь?" "На время,- засмеялся белобрысый,- только на время. Но разве Вам не требуется передышки?" "Согласен,- сказал Шлеймахер. "Все правильно,- подытожил белобрысый,- с поганой овцы хоть шерсти клок, так, кажется? Чуть не забыл! - хлопнул он себя по лбу и принялся шарить у себя по всем карманам, вытаскивая из них целыми пригоршнями записки, листки с телефонными номерами, помятые визитные карточки, использованные билеты и даже меню какого то ресторанчика с синими цветами на обложке. "А, вот оно,- он протянул Шлеймахеру помятую фотографию,- на память". На фотографии был изображен профессор в его излюблено-задумчивой позе на кафедре перед лекцией, точь-в-точь такой, каким его запомнил Шлеймахер. "Не забывайте, он Вас очень любил... послушайте, а Вас не интересует, что будет в том чемоданчике? Никогда не полагайтесь на ближнего, даже если Вас это и действительно не интересует. Так знайте же - там будет бомба, поэтому вручив его Гаспарини, немедленно убирайтесь. Чего Вы так побледнели, ведь бомба предназначена не для Вас, а для Гаспарини".

"3ачем ему то эта бомба,- недоуменно спросил ошарашенный Шлеймахер, он уже предчувствовал неприятности. "Не валяйте дурака,- строго заметил Франц,- мне кажется, Вы и сами могли бы догадаться, что дни его взвешены и сочтены. Только на таких условиях альянс согласен предоставить Вам отсрочку". "Но в чем смысл,- Шлеймахер нервно заерзал,- неужели альянсу так необходима смерть какого-то никчемного ловеласа?» «Да,- твердо подтвердил белобрысый,- нет, определенно у меня к Вам зародилась ныне симпатия, иначе с чего я с Вами так долго разговариваю? Ей Богу, нам следовало бы познакомиться пораньше! Так вот, только ради моей к Вам симпатии, смерть эта просто необходима. Дело в том, что именно Гаспарини написал в Альянс тот самый первый донос, с чего, собственно говоря, всё и завертелось. А потому один из Вас на текущий момент непременно должен погибнуть. Ведь по негласному и неписанному закону смерти подлежит не только жертва, но и доносчик. Согласитесь, в нашем случае имеет место особо тонкий шарм - доносчик не только погибает от руки своей жертвы - чего уже было бы достаточно для неординарности, но он еще и оплачивает жертве ее хлопоты. Неужели Вы не видите в этом происков Высшей Справедливости? Молчите, молчите, не портьте сложившееся о Вас благоприятного впечатление. Кстати, знаете, что именно сказал насчет Вас отец в свой смертный час?»

"Полагаю, что да,- с некоторой поспешностью ответил Щлеймахер, ему не терпелось поскорей избавиться и от белобрысого и вообще от всего. Белобрысый прав, ему и в самом деле остро необходима передышка, и ради этой самой передышки - гнусность роли, что сыграл во всем этом деле Гаспарини, занимала его мало, о подленьких чертах души своего приятеля он знал и раньше, это было ему не в новость - он вручит этот адский чемоданчик, а там уж будь что будет, главное, у него появится сколько то там дней, а, может, недель или даже лет, пока Альянс за него возьмется заново. "Разве? - слова белобрысого доходили откуда то издалека, словно из другого мира. Его притворство вызывало у Шлеймахера тошноту и легкое головокружение,- отец сказал всего лишь несколько слов - кончайте Вы с ним побыстрей, разве можно столько измываться над человеком. Сказал и умер, и это были его последние слова. А теперь... алло, Вы меня слышите? - пора, очнитесь. Давайте сюда Ваш билет". Он достал их нагрудного кармашка странного вида щипчики и прокомпостировал билет, после чего вернул его Шлеймахеру,- сейчас Вас проводят до трапа. Елена! Кстати, приглядитесь к ней получше, возможно, она останется с Вами в Чичентампуко. Только не говорите ей этого сейчас, как, впрочем, и всего остального. Счастливого пути. И помните, отец действительно любил Вас.

* * *

- Гаспарини, погодите! - Григореску был заметно расстроен чем-то, похоже, из ряда вон выходящим. Рядом с ним словно в лихорадке трясся побледневший как мел диспетчер - белый как лунь, жирные капли пота крайне неприлично поблескивали на его лбу, щеках, подбородке и даже на кончике носа. Что-то случилось или готово было вот произойти.

"За такое,- шипел шепотом, исполненным страха и гнева, диспетчер, - да за такое...". Ему явно не хватало слов и воздуха, точно что-то застряло в его глотке и намертво. "Гаспарини, - снова окликнул Григореску, не обращая внимания на беснующегося возле диспетчера,- с Вами ли Ваша фляжка? Да что такое сегодня с вами со всеми, словно все свихнулись разом! Куда,- погрозил он кулаком полной луне, выплывшей блином из-за лесистого пригорка,- ууу, чудище, плодящее сомнамбулов". "Гаспарини занят,- раздался совсем рядом хладнокровный голос белобрысого,- оставьте его в покое! Что там у вас стряслось,- он уставился на диспетчера,- снова исчезла падчерица?" Диспетчер умолк и вытаращил на белобрысого мелкие свиноподобные глазки, словно завидев появившееся внезапно привидение из потустороннего мира. "Бросьте вы,- белобрысый ленивым движением руки смахнул с уха примостившегося было со всеми удобствами комара,- водки сегодня не дождетесь. Говорите Вы,- палец его уперся в Григореску,- первым". "0н исчез,- верзила румын, как всегда был немногословен. "Кто?- не понял белобрысый,- о чем Вы? Говорите толком. Клещами из Вас всякий раз вытаскивать слово? И почему я не вижу среди вас старухи?" "Подонок,- к диспетчеру вернулся рассудок. Он тщательно обтер платком лысину и уселся у ближайшего пня, скрестив под собой по-турецки ноги. "Подонок, - повторил он уже тише, явно обращаясь к Григореску. "Не вижу связи,- белобрысый не принял подачи диспетчера,- с чего вдруг Григореску стал для Вас подонком? Снова проигрались в шахматы, надо полагать?"

"Шутить изволите,- угрюмо прогнусавил диспетчер,- пусть он вернет мне пассажира". "Какого еще пассажира,- белобрысый резко развернулся в сторону Григореску,- что вообще происходит?" "Подумаешь, важность,- надулся тот,- сам то хорош, сидел бы на месте, вместо того, чтобы запираться с секретаршей в гримерной, так ничего бы и не случилось. Могиканин!" "Цэ-цэ,- зацокал белобрысый,- и знать ничего не желаю о ваших конторских шашнях! Таков, кажется, был уговор?" "Он проспал,- затараторил быстро диспетчер, точно опасался, что ему не дадут договорить,- проспал пассажира. Вот что случилось. Возвращаюсь я в свой кабинет, а эта свинья мирно посапывает себе, развалившись в моем кресле за моим же столом! Причем, оказывается, старуха обратилась к нему за помощью, я понимаю, это не положено, но можно же принять во внимание и ее лета. И что делает этот недоумок? Запирает несчастную на ключ в отведенном ему рабочем помещении и бежит ко мне в кабинет с тайной надеждой приложиться к моим запасам спирта. Подрыхать ему, видите ли, не додали после ужина. А когда я возвращаюсь к себе, эта свинья, спит за моим столом мертвецким сном, старуха заперта, а непрокомпостированный пассажир рыщет со своим билетом неизвестно где по всей территории! Ну ладно, старуха, допустим, испугалась там чего, на то она и женщина, по крайней мере, была ею когда-то,- он бросил на Григореску свирепый взгляд. "Но-но,- встрепенулся румын,- не Ваше это дело, когда она была женщиной, грязный шантажист!" "Перестаньте,- поморщился белобрысый, и прекратите орать, словно Вы на ипподроме. Лучше ответьте, пассажир тот, кто и раньше тут ошивался?" "Нет, господин Франц, с достоинством ответил, первым Григореску,- никогда я его раньше здесь видел, впрочем, как и сегодня. А вот этот,- он пренебрежительно кивнул на диспетчера,- думаете, его одолела вдруг забота о пассажире? Как бы не так, стал бы из-за этого он драть свою глотку! Я же знаю, боится, гад, что с его падчерицей как бы тот того... в общем, понятно. Вы же знаете, для него пассажир, что вампир безродный, не мечтающий ни о чем ином, кроме как изнасиловать его деревенское чучело". "Дураки,- рассмеялся белобрысый,- Виолетта, вино и потерявшийся Щлеймахер заметно подняли его настроение. У него на мгновение появилось подленькое желаньице - устроить развлечения ради показательную взбучку, -торчат здесь олухами, заслоняя силуэтами луну. И все же благодушие - предстоящий ужин при свечах с Виолеттой - в конечном итоге взяло вверх. Он усмехнулся. Что не говори, а, идея с Чичентампуко удается на славу: Гаспарини и тот возомнил себя без пяти минут асом, что же и говорить о господине диспетчере и прочих! Белобрысый с шумом втянул в ноздри прохладный ночной воздух. Пахло жасмином, ромашкой и жареной картошкой. "Ладно,- ветерок с шелестом прокатился по верхушкам сосен и замер в напряженном ожидании,- день окончен - возвращайтесь в палату. Диспетчер и Григореску застыли, косясь исподлобья в его сторону. "Я оговорился,- поспешил он исправить свой промах,- по постам, хотел я сказать, ну, конечно же, по постам, куда же иначе?" "Так вы не станете подавать на нас рапорт?- дрожащим от волнения голосом спросил господин диспетчер. В его пустых глазах отразилась безмолвная мольба и отчаяние. "Не думаю,- ответил, подумав, белобрысый,- уж во всяком случае, не сегодня, хотя признаться, взыскание свое вы заслужили честно, что и говорить". "Господин Франц!- оба, как по команде, рухнули на колени. Брезгливо поморщившись, белобрысый чуть отшатнулся. "Довольно, довольно,- гримаса исказила его лицо,- не теряйте времени, мотор уже гудит, слышите?" Диспетчер и Григореску замерли, обратившись в слух. Григореску, тот с усердия даже лег бочком на траву и приложил к земле правое ухо. "Не то, болван,- истошно заорал диспетчер,- сколько раз тебе повторять, мало я с тобой намучался?» «Григореску поменял ухо и затих. "Ну что,- не утерпел первым диспетчер,- слышно что-ни6удь?" "Тссс! - негодующе зашикал Григореску, приложив к губам палец и тут же,- гудит!" Все завизжали от восторга, точнее, вопили диспетчер и Григореску, белобрысый же незаметно отошел в сторонку и встал прямо под деревом таким образом, что тень, падающая с кроны дерева, полностью закрывала лицо, и в молчаливом ожидании теребил двумя пальцами кончик галстука. "Он взлетит,- зажмурив в упоении глаза,- произнес господин диспетчер,- вот увидишь, Григореску, сегодня, наконец то, взлетит, и ты своими глазами увидишь, мой старый камерад, как летают наши самолеты, клянусь тебе!» «Благодарствую,- промычал Григореску, ковыряя в зубах спичкой,- взлетит так взлетит, мне то что с этого?» «Никудышная ты скотина,- рассердился диспетчер, - как можно оставаться равнодушным в такую минуту! Разве я не прав, Господин Франц?» «Прав, прав,- с грустью произнес белобрысый,- конечно же, ты прав, кто с этим спорит? Этак завтра можно обозвать и знамя мятой тряпкой - куда это заведет? А теперь по местам, остальное узнаете из завтрашних газет. И не забудьте принять перед сном таблетки, помните?" "Помним,- заверили оба в один голос,- одну большую и розовую". «Все верно,- подтвердил белобрысый,- ну а теперь, спокойной ночи, господа". "Спокойной ночи, господин Франц,- ответили вразнобой оба, а господин диспетчер даже помахал рукой. Оба припустились изо всех сил к дому. Кто-то засмеялся за спиной белобрысого. "Это ты, Елена,- спросил он, не оборачиваясь,- иди сюда, я отыскал твое вязание". "Где ж оно было?- прищурилась старуха,- ищу его по всем закоулкам. Кажется, я тут задремала малость,- добавила она извиняющимся тоном. "Ты становишься рассеянной, Елена,- заметил, позёвывая, белобрысый,- смотри, как бы в один прекрасный день ты не проснулась с перерезанной глоткой, обстановка, знаешь ли". "Не шутите, господин Франц,- обиделась старуха,- шуточки же у Вас, Фу! Так мне сообщить в город господину санитару?" "Да, да, конечно, Елена,- встрепенулся белобрысый,- и предупредите, что если и этот Шлеймахер ускользнет на сей раз, то разговор с ним будет крутой и совершенно в ином месте. Пусть заранее осмотрит машину. Вот тебе за труды,- он насильно сунул хрустящую банкноту в карман передника. "Спасибо господин доктор,- прослезилась старуха,- принести Вам халат, а то простудитесь, по ночам тут холодный воздух. Как с Виолеттой?" "Да пожалуй, что никак,- грустно ответил белобрысый. "То-то на Вас лица нет, я погляжу,- засуетилась старуха,- да что же это такое! А ты, голубчик, будь понастырней, посмелее. Выложи ей мерзавке, а то все тру-ля-ля да лю-ля-тру! Точно в музей пришли или в оперу. И не куражьтесь с ней, а с ходу хватайте быка за... корову, корову, что я говорю! Возьмите пример хотя бы с мавров, подарите платок..." "Ну, ну, будет Вам, Елена,- растрогался белобрысый,- предоставьте все мне, присмотрите лучше за диспетчером - совсем плох старик...""0н, что, опять кучу наложил в терновнике?- с подозрением принюхалась старуха.

"Нет, нет,- засмеялся белобрысый,- мы же договаривались не поминать прошлого, но разве без этого он не заслуживает внимания?» «Ох, и не знаю, что сказать,- голос у старухи дрогнул,- старик он по-своему не плохой, не из худших, во всяком случае, не то чертов цыган из валахских Констанц, кажется? Но сдается мне...

"Ты, главное, не смущайся, Елена,- засмеялся снова белобрысый,- господин диспетчер..." "Да ну вас всех,- потешно размахалась рукавами старуха,- всем лишь дай повод. Некогда мне с вами препираться, повторите еще раз, что надобно передать господину санитару"

Господин доктор медленно тащится по тропинке в сторону рощи. Запах жареного картофеля становится все сильней и притягательней. В проеме зарешеченного окна на втором этаже, крадучись, возникает силуэт господина диспетчера с обнаженным торсом и круглой головой. Он неспешно натягивает на себя парик и превращается в Шлеймахера. Потом пристально вглядывается в луну, и она ласково скользит в ответ бликами по его лицу. Умиротворенный, он подносит к губам флейту и, мерно покачивая головой, словно вливаясь в ночной ритм, точно заправский маэстро, выдувает из инструмента нечто несуразное.

ФАВН

Содержание

Проделки фавна

Аэропорт