FORTINBRAS IST GEKOMMEN

Зеркала, зеркала, зеркала... Круглые, в каменной оправе, небольшие и вовсе со спичечный коробок, прямоугольные, подобно зубцам сторожевой башни и просто осколки в миниатюрных, богато инкрустированных оправах - блистательный мир Зазеркалья - и каждое отражает лучи, падающие со всех сторон и под различными углами. Замурованные в ловушке зеркал из бронзы, множащими грани пространства, отгораживающего Залу от Галереи, утяжеленной мрачными гардинами и прочих подсобных помещений (в числе последних - служебная каморка Старика, где Хозяин ежедневно уединяется часа на полтора с колодой пасьянсных карт, узкое и тесное помещение, примыкающее к Зале с северной стороны; иногда мне кажется, что в перегородочной стене, должно быть, имеется просверленное незаметное отверстие, к которому мнительный Старик то и дело прикладывает свое зоркое ухо) они, лучи, многократно пересекаясь, образуют, используя зеркала, хитросплетенный лабиринт, сотканный из светотени, выход из которого недоступен самому закоренелому умнику, не изучившему, однако, заранее - и подробнейшим образом чертеж внутренней планировки. Но такого чертежа нет в натуре! Возможно, отчасти и по этой причине многие гости Замка (мы, старожилы, уже давно относимся ко всему этому совершенно равнодушно), как правило, отмечают удивительную схожесть, внешне ничем не проявленную, самой загадочной Залы королевства наряду с площадкой перед Замком, усиленно охраняемой нарядом караульных в лохматых папахах.

Кстати, об источниках света. Имеются ли они в самой Зале? Дотошный взгляд уже через пару минут устает петлять среди бесчисленных отражений, переполняющих помещение и глазеющих на наблюдателя с самых немыслимых точек и положений. Возможно, таковых - источников - нет и вовсе, не знаю... В свое время мне доводилось проходить курс физической оптики в классе профессора Йорика из Сорбонны. Тогда, если мне не изменяет память, среди научных светил преобладала точка зрения детерминистов, уверенных в необходимости такого источника, но с тех пор сменилось уже немало лун, и какая именно точка зрения является на сегодняшний день доминирующей - сказать трудно. Тем более, что мне до того никакого дела - пусть уж этим занимаются слуги и Полоний, коим знать об этом положено по Инструкции. Я лишь добавлю к сказанному то, что является для меня неоспоримым фактом. Помнится, как-то за ужином в присутствии норвежского посланника дядя оговорился, что таковых источников нет и в помине, чем неприятно поразил гостя и озадачил остальных. "Освещение,- сказал он, уставившись немигающими глазами в остолбеневшего посла - поди, определи, шутит он или всерьез, двусмысленные манеры дяди, за которыми, как правило, ничего не кроется, хорошо известны нам, в Эльсиноре, но новички зачастую бывают обескуражены новизной обхождения и, надо признать, определенным до поры до времени дядюшкиным шармом,- обеспечивается периодически запускаемыми внутрь залы три раза в сутки небольшими порциями снопов солнечных лучей. В туманную погоду для этих же целей используется специальный прожектор с расширенным спектром. Эти снопы, многократно отражаясь от бесчисленных зеркальных поверхностей, как бы воспламеняют замурованное пространство холодным рассеянным светом, лишь внешне схожим с люминесцентным, и до тех пор, пока потери световой энергии не превысят определенного уровня, величина которого известна одному лишь Богу и старику Полонию".

Совсем иное - наша прислуга. Вот от кого требуется не только первоклассная выучка и психологическая совместимость с нашей неповторимой средой обитания (слуги у

нас не просто прилично зарабатывают на жизнь, но и умирают, хотя насильно мы никого не держим), но и высокий уровень профессиональных навыков. Со всем этим не так-то просто и свыкнуться, ведь за пределами Замка, обнесенного массивным каменным забором, слуги

почти не появляются, хотя официально им это не запрещено, а сама работа, нельзя сказать, чтобы отнимала много времени - таковы условия. Но, с другой стороны, их высокое положение в обществе и престиж (ведь стоит только кому-нибудь из них появиться на людях, как его мгновенно узнают, и в его сторону в момент устремляются взгляды, исполненные неподдельного восторга и трепета, словно перед ними некое сверхъестественное существо, само бытие которого для них, простых обитателей королевства, совершенно непостижимая штука) - шутка ли сказать - Королевская служба! Правда, какие уж сейчас короли! Взять, к примеру, дядю - в лице его нетрудно обнаружить следы откровенно животного происхождения. А его повадки... Одним словом - тьфу и ни капли королевского величия. Конечно же, условия, предлагаемые слугам не просты и дело вовсе не в том, что условия эти как-то по-особому суровы - скорей уж наоборот. Сложность условий вытекает единственно из их неукоснительности, закрепленной в соответствующих предписаниях - небольшого формата синих книжицах, выдаваемых им под расписку, содержание которых они обязаны знать досконально. Запрещено, к примеру, мозолить глаза хозяевам (нам, то есть) - за троекратное нарушение такого запрета полагается весьма суровое наказание - расчет, заканчивающийся, как правило, летальным исходом, (техническая подоплека наказания обеспечивается Стариком, как сугубо в его епархии, куда мы, члены Королевской Семьи не имеем доступа, за исключением Клавдия, разумеется). Неверно в корне, что столь суровые меры поощряются или возбуждаются нами (нашей семьей). Нисколько! И даже не Полонием - Старик, если разобраться по существу, лишь контролирует принятие должных мер при том или ином нарушении в соответствии с предписаниями Инструкции. Так что слухи о том, якобы Полоний является реальным хозяином Эльсинора, а мы лишь официальное прикрытие его всеобъемлющей власти, не имеют под собой никаких реальных оснований. Полоний такой же слуга, как и все остальные и все жесткие предписания распространяются на него в той же мере, что и на остальных. Скажу более - распространяются в гораздо большей степени, и было бы непростительной ошибкой полагать, что занимаемое им среди слуг привилегированное положение позволяет

ему в ряде случаев оставаться вне досягаемости установившейся Системы отношений –

здесь Эльсинор!

Система, о которой я упомянул вскользь выше, существует с незапамятных времен, то есть я хочу сказать этим, что теперешние хозяева Эльсинора не имеют к ее происхождению ровным счетом никакого отношения. Отвоеванный ещё в глухую древность у какого-то местного князька основателем нашей династии, Замок уже в ту пору обладал ею в отточенном до мелочей завершенном состоянии, менять которое наш далекий предок - его портрет, обрамленный по контуру золотыми и серебряными нитями (предание не сохранило потомкам имени искусной мастерицы) и снабженный готической надписью, пылится нынче среди прочей рухляди в подвальных запасниках. Вывешивать его в гостиной Зале или в Галерее в наш глупый век барочного модерна могло бы быть неверно истолковано и расценено как признак невоспитанности и дурного тона. Даже Полоний, пусть со скрипом, но и он подчинился, наконец, веяниям времени, сменив бархатный изъеденный молью камзол с кружевными отворотами и гигантских размеров пузырчатым жабо вместе с шароварами синего цвета, доставшиеся ему по наследству от своего предшественника, на

мышиного цвета костюм-тройку, увенчанную тщательно отутюженным галстуком в полоску. Деформациям подверглось многое в наш век быстротекущих изменений, даже ежеутренняя церемония отдачи почестей гимну и флагу - вместо нее ныне проводится заурядная перекличка прислуги, для чего используется Распределитель (в прошлом - гимнастический зал, следы которого сохранились и по сей день в виде полинялой шведской стенки и пары колец под потолком). Многое изменилось в Эльсиноре, многое, но не Система.

Итак, несколько слов о Системе. Начнем с Истории. Она досталась нам вместе с трофеями (правда, в ту пору, когда это произошло, этого слова еще не придумали, и вместо него в обиходе употреблялось более грубое и естественное - добыча) от побежденного и бежавшего в Исландию, а оттуда, как пишет Хильдегарда Бингенская, в Туле, некоего Винфрида Кирша, отпрыска одной из боковых ветвей легендарного гунна. Между прочим, тогда не существовало и самого понятия "система" - всему свое время - и в Истории династии она определяется как Порядок, дарованный Богом для наилучшего (по нынешним

понятиями - оптимального) удовлетворения нужд Отечества и правящего клана, ибо какое отечество без Правителя?

Порядок этот, или, как его принято величать в новейшее время - Система, на сей день отшлифован до блеска прошедшими сменами не одного десятка поколений настолько, что даже робкие попытки нынешних владельцев Эльсинора изменить в нем хоть что то, сообразуясь с веяниями времени (не подумайте лишнего - попытки сугубо реформаторского толка, не более) наталкиваются на непреодолимый невидимый барьер традиции. Что мы, в сущности, о ней знаем? Да ровным счетом ничего, кроме суеверной убежденности в том, что ее негласные законы (какие именно - ни нам, ни, тем более, кому-либо иному знать не дано - здесь требуется наличие исторически обусловленной перспективы, ключ к которой, безвозвратно утерян) действительно существуют, а не являются очередным абсурдистским блефом Большой Политики. Следы их (законов) реального существования разбросаны по всем сферам жизни и уложениям придворного этикета. И вот характерный тому пример: ни

на одном из зеркал Замка ни разу и никем не было обнаружено ни малейшей пылинки - факт сам по себе достаточно красноречивый. С другой стороны, в корне ошибочно противоположное представление, бытующее среди определенной части населения, занятой, в основном, умственным трудом (иными словами - ничем существенным; оттого и все те заблуждения, на которые мы в Эльсиноре попросту не обращаем внимания), а именно, что Система обнаруживает свое влияние только в нас, другими словами обеспечивает своей безупречной, пусть и назойливой, опекой в основном только территорию Замка (само название "Эльсионор" является засекреченным и в народе не употребляется, по крайней мере – вслух) и, лишь отчасти, да и то быть может, королевства. Какая метафизическая чепуха! Система бесконечна как во времени, так и в пространстве. Ее настороженно застывшее дыхание, сравнимое разве что с немигающим взглядом удава на завороженного кролика, я ощущал даже в Сорбонне под оболочкой, в частности, безупречно подтянутого бравого капитана Райнольдса - молодого офицера из Глазго, согласно любезно предоставленной мне информации от портье в отеле, где для меня и сопровождающей челяди был забронирован целый этаж (резиденция при обучении не положена даже членам Королевской Семьи, ибо, как справедливо полагает дядя, главное в студенчестве - его демократический дух, то есть максимально открытое общение с народом, а народ, как любит говаривать Полоний, он и в Африке народ). Капитан, носивший, я бы сказал с некоей болезненной постоянностью, короткую шотландскую юбочку, совершенно игнорировал мою особу (а ведь как принц такой запредельной страны как Дания, я не мог не вызывать у него по крайней мере повышенное, если не служебное, любопытство к моей персоне), зато уделял пристальное, хоть и не бросающееся с ходу в глаза, внимание практически всем без исключения моим студенческим друзьям и даже подружкам (не говоря уж об обслуге посещаемых мной кабаков). Не скажу, чтобы подобные обстоятельства действовали на меня особо удручающе, но ведь и приятными их не назовешь, несмотря на то, что пару раз именно эти обстоятельства оказали мне, да, пожалуй, и королевству неоценимые услуги. Сошлюсь хотя бы на нашумевший в свое время скандальный случай, когда некая высокопоставленная особа (имени коей газеты так и не сообщили своим заинтригованным донельзя читателям) напоролась на весьма пикантную историю в одном из увеселительных

домов Сорбонны и события, связанные с этим, едва не переросли в крупный политический скандал. А не случилось ожидаемого всеми конфуза и огласки по той лишь причине, что фотопленка при проявлении оказалась самим непостижимым образом засвеченной и ... одним словом, история весьма заурядная, чтобы рассказывать о ней поподробней, тем более, что все закончилось благополучно, однако, известно доподлинно, что копия фотопленки - и отнюдь не засвеченная - вместе с прилагаемым донесением и по сей день хранится в одном из многочисленных сейфов Старика, а гардероб шотландца пополнился модным по тем временам камзолом, прошитым серебряными нитями, который, впрочем, тот не надевал ни разу на моей памяти за весь период моего обучения. Человека же, сильно схожего манерами и походкой (без элегантных, правда, гвардейских усов) с шотландцем, я неоднократно замечал впоследствии среди челяди и притом всегда на почтительном от меня расстоянии. Впрочем, не исключено, что я ошибаюсь, поскольку, как свидетельствует о том анкета, хранящаяся у придворного лейб-медика, пользующего весь наш клан, с памятью у меня далеко не все в порядке, причем на фоне повышенной чувствительности (как, кстати, и у дядюшки – в плане только памяти - в чем последний никак не желает признаваться даже самому себе).

Если Система (в силу своей безграничности и бестелесности) - дух нашего Королевства, квинтэссенцией которого по праву является Эльсинор, то из этого утверждения неумолимо следует признание того факта, что экзекуциям слуг в нашем государстве отведено примерно то же место, что и церкви в ряде приграничных стран (например, в Норвегии). Иными словами, экзекуция у нас является тем самым связующим звеном, которое прикрепляет индивида к обществу и, наоборот - стимулирует повышенный интерес этого самого общества к отдельно взятой личности. Разница в форме - как дозволяет иногда себе пофилософствовать дядя - несущественна, важно содержание. Так ли это - рассудит будущее, не застрахованное, впрочем, от ошибок. Пока же нам трудно вообразить себе наше Королевство - я подчеркиваю, именно наше, наша самобытность, предмет особой национальной гордости, чего нет и в помине ни в одной из известных мне стран (а ведь как Принц, я немало поездил по свету) - без регулярных воскресных и праздничных порок и казней (в последнее время, правда, их иногда в угоду мнению мировой общественности пытаются проводить все же тайно, но народ ропщет), собирающих на базарных площадках, оборудованных небольшими трибунами для знати, толпы сограждан. Нет, что и говорить, публичные экзекуции у нас покамест совершенно незаменимы и будут таковыми еще необозримое время, а потому любая попытка самоограничения в этом вопросе заранее обречена на позорный провал.

Само собой, что экзекуции как метод имеют широкое применение и в самом Эльсиноре, хотя в чем они конкретно выражаются, равно как к отведенные под них помещения и время, мне как, впрочем, и всем членам нашего клана - неизвестны (случай со шкафом - единичный и, следовательно, было бы неразумным строить на этом какие бы то ни было дедуктивные предположения и догадки), да я и не желаю быть посвященным в эти подробности. Повторяю, к данной сфере жизни Замка ни я, ни кто-либо из семьи, не имеем никакого отношения. Я даже не могу припомнить ни одного случая, чтобы кто-либо из нас подал свою жалобу придворному церберу в мышином костюме, хотя нарушения со стороны челяди - и это бесспорно - имеют место и неоднократно - не реже 25-30 случаев за год. Тот факт, что и сам Полоний, как и другие слуги, неукоснительно соблюдает правило не попадаться нам без дела на глаза (не исключая и дядюшки) вовсе не чинит нам препятствий для подачи жалоб - во всех коридорах, залах, подсобных помещениях и беседках Замка - даже в Лягушачьем Гроту! - установлены синего цвета, похожие на почтовый, только чуть поменьше размером, ящички с двумя желтыми полосками наискосок. Рядом с ящичком на тонкой серебряной цепочке подвешены химический двухцветный карандаш и рулон с отрывными талонами, на которых достаточно проставить имя или номер провинившегося слуги, дату проступка и его предполагаемый шифр. Для собственно личных фантазий не предусмотрено даже места и сделано это исключительно из гуманных соображений, а именно - оградить по возможности жалобщика от возможных в будущем некоторых неудобств, косвенным образом связанных с угрызениями совести и тому подобных пережитков. Вся работа по учету и обработке жалоб ведется Полонием и двумя его помощниками, имена которых также содержатся в тайне, дабы исключить случаи подкупа и ложных жалоб, продиктованных завистью от прочих слуг. Результаты обработки поступивших за неделю жалоб подытоживаются специальной формой отчетности, выдержки из которой переводятся на обычный разговорный язык (сам отчет записывается при помощи специального алфавита внутреннего пользования, занимает страниц шесть убористого текста и предназначен для служебного пользования узкого круга лиц) и вывешиваются в утро каждого понедельника на доске объявлений рядом с афишей вечернего кинопросмотра, а сами экзекуции проводятся, как правило в ночь со вторника на среду, причем рты осужденных предварительно затыкают кляпом грушевидной формы - я сам видел их несколько раз в руках у Полония перед тем, как отправиться на покой! - дабы своими стонами те не тревожили праведного сна законопослушных граждан.

Поскольку уж мы, не исключая и дядюшки, единодушно выражаем свое молчаливое неприятие исторически сложившейся системой и, в особенности, практикой экзекуций, о чем свидетельствует уже тот факт, что публичные экзекуции на территории Замка запрещены (официальная ссылка на то обстоятельство, что в Замке нет социальных категорий населения, относимых к народу, несостоятельна - ведь народ может наблюдать за ходом экзекуции, и взобравшись на прилегающий к Замку пологий холм), то я невольно задаюсь одним и тем же вопросом - почему мы не боремся с этим злом хотя бы в границах Эльсинора? Мне лично кажется, что в первом приближении ответ на него, весьма тривиален - борьба с Системой столь же безнадежна, сколь и лишена здравого смысла. Ведь именно четкое функционирование Системы, за спиной которой непререкаемый авторитет седой Древности, определяет в конечном итоге высокий уровень нашего жизнеобеспечения. Не думаю, чтобы без нее мы сумели бы уцелеть среди ужасного, открытого всем ветрам и веяниям мира, который, в сущности, неизвестен нам в той же мере, что и ненавистная Система, но, в отличие от последней, кажется, исполнен к нам врожденной враждебности. Убедительно? И все же по ночам меня часто мучает бессонница, хотя лично моей вины во всем происходящем я не вижу и не принимаю.

Я вижу себя в одну из таких ночей, ночей без луны, без покоя, без сна. В подражание неизвестному, я сижу взъерошенный, с распахнутым халатом и, разумеется, в полном одиночестве за низеньким столиком в Зеркальной Зале совсем как сейчас, заложив нога на ногу (дурная норвежская манера), делая вид, будто разглядываю в упор грязные пальцы ног, высунувшиеся сквозь дыры в носках. Это помогает мне держаться некоторое время в стороне от нескромных взглядов окружающей меня толпы собственных отражений – нормальных, утолщенных по пояс, удлиненных, раздвоенных и даже расстроенных под самыми различными углами; среди всей этой армады отображений встречаются и такие, чей пристальный взгляд

я ощущаю на себе как собственный – отражение в зеркале, расположенном прямо передо мной, передается за мою же спину и оттуда, смешавшись с отображением спины, фокусируется на затылке - ощущение, следует признать, не из приятных. Поскольку же некоторые из зеркал расположены под определенными углами по отношению друг к другу и таковых немало, то нет сомнений и в том, что среди повторенных - и неоднократно - отражений отыщутся и такие, которым несложно подсмотреть из-за спины в мои же отражения, перехваченные гладкой поверхностью столика. И таких вариаций - тьма. Просто голова идет кругом! Пожалуй, единственное, чем эти фантомы скованы в собственном самовыражении, так это впечатление застывшей маски на лицах - как раз таким я время от времени представляюсь взгляду со стороны (Полония, скажем). Скованы и все же... Однако пора! Ведь стоит мне ненароком шевельнуть рукой, как весь этот ворох отражений моментально приходит в бурное волнение, от чего не только слабеет координация, но, что еще опасней, теряется ощущение реальности собственного тела, поскольку из-за особого расположения бесчисленного множества зеркал (по некоторым подсчетам их не менее 1027-и) движения отражений приобретают, квазисамостоятельный характер и практически перестают зависеть от положений моего реального тела. Я начинаю удваиваться, утраиваться, умножаться с бесконечной скоростью (речь здесь не только о физической стороне происходящего) в этом заколдованном чьим-то злым гением пространстве, ощущая при этом, как отдельные частички моего Я начинают отождествлять себя с копошащимися

колоннами призраков и, отражаясь частично обратно, фокусироваться в куске теплого аморфного пространства, представить уже которое в качестве собственного тела стоит немалых усилий. (Вас много, а я один,- любит повторять от случая к случаю наш семейный эскулап, покусывая кончики рыжеватых усов).

И, однако, странный искривленный Мир! Если случайно (или преднамеренно) задержаться в нем сверх меры (читай предписания рыжего эскулапа в моей медицинской карте) самую толику, то с удивлением начинаешь на первых, правда, порах - позже привыкаешь и не к такому - различать отдаленный невнятный поначалу гул, постепенно перерастающий в отчетливо воспринимаемые шорохи и сбивчивый шепот - так шумит ветер в поле - от повторяемых бесконечное число раз движений в отражениях (каждый - на свой угол поворота по отношению ко мне, вплоть до 180 градусов), в котором порой удается обнаружить отдельные внятные слова, а то и куски фраз, забываемых мгновенно, как только закроешь воспаленные от ста и одной причин глаза и оказываешься в протяженной до горизонта тишине пустоты, деформируемой мерными ударами пульсирующей крови - словно тебя качает на легкой волне.

Голоса и фразы, фразы и голоса... На слабом осеннем солнце - у нас в Эльсиноре, кажется, всегда легкая осень, в любое время года, словно ты в Аддис-Абебе какой или на Фарерских островах (провинция в Королевстве) летом - возле Ивового Пруда - мне часто в одиночестве мерещится скрипучий снег детства под башмачками и грубые санки из березовых досок, сколоченные наспех по прямому распоряжению Полония, заброшенные ныне по ненадобности - а что прикажете делать с ними, не в костер же, в самом деле? - в одно из полуподвальных помещений, возможно, то самое, где пылятся изображения предков и прочие чудеса. Воспоминания возвращаются ко мне мучительно туго, покрытые туманной пленкой наслоившихся впечатлений - пласт за пластом, словно топчешь лягушку в траве пяткой набухшего грязью сапога - и терзают нутро собственными же попытками (как правило, безрезультатными) доискаться до их утерянного смысла - как вечно ускользающий сквозь пальцы босых ног песок. При этом - может показаться смешным или странным, но все обстоит действительно так - мне отчего-то начинает казаться (да нет, казаться начинает уже позже, а в этот момент для меня все это более чем уверенность), что из мириада голосов до меня доносится глухой, как бы издали, голос матери. Причем, голос не… - как найти слова, чтобы меня не поняли неверно - голос моей матери... То есть я хочу тем самым сказать, что могу смело поручиться в том, что слышимый мною голос - контральто, а у Королевы - все это знают - бархатные нотки меццо-сопрано. И все же то - голос матери. Случается, он напоминает мне, возможно ассоциативно, отрывок из знаменитой колыбельной Гуго Вольфа, хотя чаше всего голос представляется мне прерывистым, как бы прорывающимся сквозь неодолимый заслон из шумов и шорохов с каким-то весьма важным для меня сообщением – непонятный далекий голос, словно вертишь ручку трофейного приемника на коротких волнах.

Случается и так, что материнский голос чарующе переплетается с другим, дребезжаще старческим и тихим, как у Полония или Клавдия, не нарушая стройности и не заглушая друг друга, а именно переплетаясь, как бы аккомпанируя или, наоборот, выступая на первый план, образуя тем самым (вместе с партнером) некое подобие контрапункта. Если сконцентрировать все свое воображение, то можно (но не всегда) различить в их интонациях слабые смысловые оттенки, причем в голосе матери, как правило, преобладают тревожные нотки, у Полония же (назовем так второй голос условно, чей он на деле - хрен разберешь) - успокаивающе-деловитые, отчего мне начинает казаться, что речь идет, видимо, обо мне или, точнее, о ком-то, кому при определенных обстоятельствах стоило бы оказаться на моем месте. Все это непросто переварить, но, к счастью, вся эта многоголосица всего-навсего грезы - подобная путаная вдрызг действительность была бы непреодолимым кошмаром - но приятные грезы, устремленные в синь ласкового осеннего неба (воображаемого). Общее впечатление от спора таково, что речь идет о каком-то браке - или браках? - имеющем ко мне определенное отношение, но какое - не помешало б внятности звучания. Да и ко мне ли вообще? Не имеется ли в виду тот другой, двойник под моим именем, совершенно на меня непохожий? Заботливость "Полония" вызывает подозрения - судя по всему, человек, которого он имеет в виду, вовсе ему не безразличен. Но… при чем тут тогда я? Похоже, он говорит, скорей всего, о собственном сыне. И голос матери такой глухой и прозрачный, словно предмет их разговора - нечто обязательное и только. Все это неприятно задевает за живое, и я стискиваю зубы, лишь бы не закричать - недостойно сана.

Кажется, я говорил о том, что мы практически не сталкиваемся со слугами. В действительности все обстоит несколько сложнее. Давно замечено, что прислуга всячески и

явно избегает ненужных контактов - ну и что с того? Повторяю, для меня в этом вопросе нет

окончательной ясности. И дело вовсе не в том, известно ли нам что-либо о слугах (кроме того, что можно почерпнуть во всякого рода анкетах – служебной, медицинской, кадровой - все это имеется у нас под рукой всегда, но что это говорит нам о живом человеке?) Глупо было бы, к примеру, отрицать упомянутую ясность в отношении Полония - а, ведь и он принадлежит когорте слуг - хотя и тут свои недомолвки. Да и о некоторых иных слугах мне кое-что известно помимо данных анкет. Я могу поклясться, к примеру, что неоднократно видел при дворе Рейнольдса - да, да, того самого славного шотландского офицера, затерявшегося в общей прорве слуг. Чуть не забыл – факту существования самого Полония есть немало письменных подтверждений - его бесчисленные записки и отчеты все как один подписаны одной и той же дрожащей рукой. Кстати, об отчетах. Какая несуразная формальность! Ведь оригиналы их составляются на неизвестном нам арамейском - такая вот петрушка - языке - так уж заведено задолго до нас и это вовсе не выдумка или прихоть Старика - которого никто, кроме, понятно, Полония разобрать не в состоянии, а, следовательно, любая приписка или подлог запросто оказываются вне сферы нашего контроля. Лишь я один (о мнениях остальных членов семьи у меня нет сведений) полагаю, что Старик не стал бы тратить впустую своего времени - из него и так песок сыплется - на унизительные даже для приближенного вельможи дела и, уверяю, вовсе не из чувства ложной гордости, ибо если Система действительно сохраняет пока свою силу, то, вздумай он использовать нашу неосведомленность в мертвых языках к собственной выгоде или интриги ради, она незамедлительно отреагирует на подобного рода факт посредством отшлифованных веками обратных связей и без нашего вмешательства отторгнет из себя злоумышленника. Таковое событие в прошлом никак не могло бы пройти незамеченным, но наша память в этом отношении девственно чиста и избирательна - за себя я ручаюсь полностью, об остальных же членах клана знаю достоверно лишь с их слов.

Знать, впрочем, недостаточно, необходимо, конечно же, видеть – пересказ всегда банален, хотя может кое- кому и показаться вполне достаточным основанием для того, чтобы внести определенную ясность в мучающий меня с детства вопрос о реальности слуг. Как, каким образом уже в то время в кучерявой детской головке могли возникнуть столь бредовые сомнения? Помню, как однажды, замирая от сердцебиения и преодолевая неосознанный страх, отважился спросить об этом у матери. "Не думаю, mon cher,- сказала она, осыпая поцелуями холодный вспотевший лоб,- иногда и мне кажется, что краешком глаза схватываю еле заметную ухмылку, которую они посылают нам вслед. И еще по ночам - словно мыши резвятся на Галерее, задевая по ходу гардины, а ведь сколько раз я просила этого чурбана, твоего дядю и отчима завести хотя бы пару Эльсинорских котов, но у него, видите ли, астма! Это у него-то? Прав был покойный Король, но надо понять и меня... Впрочем, ты еще пока слишком мал, дитя, с чего это на тебя нашло вдруг? Так вот, о слугах. Ты, конечно же, сам уже подметил, малыш, что они сменяются через каждые восемь часов…

- А ты никогда не пыталась узнать сама, какие они на ощупь,- нетерпеливо перебиваю я, но мать не обращает на это внимания. "В детстве и очень давно,- печально улыбается она, обнажая краешек жевательной резинки во рту,- и, поверь, мне неприятно сейчас вспоминать об этом". Я густо краснею и тыкаюсь носом в шерсть юбки. "Ничего, малыш,- шепчет она мне в ухо, млеющее от тепла выдыхаемого воздуха (изверг и зимой скупится на дрова и в переходах просто невыносимые сквозняки), разглаживая свободной рукой пробор на волосах,- это случается с каждым из нас и, слава Богу, ты не исключение". Она крепко целует меня напоследок в губы и запах резинки с ее рта застревает в румянце пухленьких детских щечек. Фальшивый запах другого человека.

А ведь я их вижу и притом ежедневно! Не то, чтобы я состоянии описать подробнейшим образом их нестареющие лица - для меня все они (за некоторыми исключениями) на одно лицо - просто я отчётливо вижу каждую деталь, вплоть до серебряных застежек их платьев, в кои они облачены, словно в латы, в зависимости от времени года и суток, и это не плод моего воображения, а раз и навсегда заведенный порядок, в котором заслуга моя ничтожна. Они, по слухам, постоянно околачиваются по двое-трое, а то и в одиночку во всех коридорах, галерее и даже возле складских помещений. Их лица, лица слуг, постоянно выбриты (у мужчин), а волосы сведены сзади в пучок (у женщин). В зависимости от сезона и конкретного дня в их одеяниях преобладает один из пяти цветов. По воскресным дням и праздникам (включая, разумеется, и день рождения каждого из нас, а у дяди - еще и день ангела) это бордовый или лиловый, по остальным - строго соответствуют временам года. Позы, в которых они обязаны привечать нас при встрече, также строго регламентированы. Чарующее впечатление на меня производит, конечно же, черная форма Зимы и сопутствующая ее поза приветствия - навытяжку с широко расставленными на уровне плеч ногами с кулаками, подпирающими бока (независимо от пола). В такие дни их завсегда застывшая пустота металлических глаз светится как в темноте у кошек, что делает производимое ими впечатление по особенному торжественным.

Что же произошло тем днем, когда я в первый раз почувствовал тот запах, запах чужого мне по сути человека, которым по (чистой случайности) оказалась моя мать? Почему этот запах показался мне таковым? Ответ на второй из вопросов выше моего разумения, на первый же попытаюсь дать более или менее вразумительное объяснение, не искажая, по

возможности, происшедшего - ведь прошло уже столько лет и не исключено, что выдернутые из памяти родственные, казалось бы, факты на деле сильно разнесены во времени. Возможно также, что одного из событий не было и вовсе, а, может, и все они не имели места - капризы памяти непредсказуемы. Но разве подобного рода шероховатости носят настолько существенный характер, что меняют общую картину в корне? Кто-то задал вопрос и вопрошаемый ответил искренне - компенсируется ли тем самым подпорченная истина и что важнее - правда или искренность? Все зависит от позиции, на которой находишься, то есть от произведенного тобой добровольного выбора. Впрочем, я снова отвлекся, тем более что собственной позиции подобного выбора для меня просто не существует. Итак, вернемся к конкретному событию (искреннему или истинному?). Мне припоминается пасмурное раннее утро. Выписанный на сером прямоугольнике окна силуэт слуги в черном безучастно вглядывается во внешний мир далеко за линию забора. Фигура его повернута ко мне спиной и я, неожиданно для самого себя, решаюсь на сомнительный поступок - разбегаюсь, стараясь не производить при этом много шуму, и с размаху упираюсь ладошками в пружинящий бок. Фигура - ею оказался седовласый старик - от внезапности нападения с глухим стуком валится на пол и замирает, не проронив ни звука. Я кричу от испуга, и переполошившийся персонал уже через минуту окружает меня плотным кольцом. Меня резво приводят в чувство и незамедлительно наказывают. По распоряжению моей матери меня бережно укладывают в пустой ящик старинного комода и дважды поворачивают со скрипом ключ, не обращая внимания на мои душераздирающие вопли. Ящик запечатлелся в памяти совершенно отчетливо - тесный, сухой и полный пыли, словно его уже несколько лет не касались тряпкой, не говоря уж о пылесосе. Через пару минут глотка и ноздри оказались забитыми мелкой, отдающей опилками пылью, от которой, как мне казалось, спирало дыхание и когда меня по истечении определенного срока, наконец, вынимают наружу, я начинаю ощущать чуть пониже двенадцатиперстной кишки неприятный скользящий озноб, отдающийся в сердце затухающими аритмическими всплесками. "Испугался? - смех дяди показался мне до противного пресным,- то-то, сынок, не преступай впредь меры". Это страх,- решаю я про себя,- это пройдет. Но оно крепко засело во мне и уже позже, в Сорбонне, будучи достаточно взрослым (настолько, что в Сорбонну меня отправили, сэкономив на провожатом), как правило, избегал посещать похороны, поскольку один только вид гроба, обитого по краям бахромой, пробуждал во мне заново забытые симптомы безотчетного страха и вкус пыли во рту.

Итак, манекены? Допустимо ли говорить об этом во всеуслышание? Не берусь утверждать категорически что либо, тем более сейчас, когда с течением времени я стал заметно построже в отношении скоропалительных выводов. В настоящее время я уже сознательно испытываю от того случая в раннем детстве оцепенелое омерзение, побороть которое мешает мне моя слабохарактерность. Скажу более - в глубине души я, как неисправимый сладострастник, смакую его втайне от всех, кроме, быть может, Полония. Старик, как мне кажется, вообще о многом догадывается втихомолку. В общих чертах, разумеется, но практически обо всем. Ныне я пугаюсь самого незначительного пустяка, не вписывающегося в наезженную колею привычек и причуд - то, во что по истечении стольких лет выродилась моя жизнь. Неудивительно поэтому, что меня мутит в буквальном смысле от любого ранее блюда, а незнакомый напиток вызывает в лучшем случае острый приступ аллергии, загоняющий меня в постель как минимум на несколько суток, а то и на неделю.

Единственное, что в переживаемое ныне время доставляет мне слабое утешение - это печальная улыбка матери, но, к сожалению, ее взгляд зачастую бывает обращен поверх меня. И даже в тех случаях, когда он украдкой скользит по моему лицу, мою радость омрачает назойливая предательская мысль, что на самом деле взгляд этот адресован кому

то другому и проходит сквозь меня как сквозь стекло. Воспоминания о резиновом запахе горячих губ поглощает меня с головой, и тоска моя становится неизбывной.

Слуги и отражения по своей природе схожи в одном: оба они - безмолвные соглядатаи жизни их хозяев, нашей жизни. К данному обстоятельству рано или поздно привыкаешь, и все же порой становится не по себе от их пристально-безучастных взглядов, подмечающих любой пустяк (поразительно и то, что крупные события, как правило, совершенно не затрагивают их безмолвного любопытства), скажем, белую нитку на брюках или слегка прохудившийся башмак. Что они думают о нас, оставшись наедине со своими? Обмениваются ли между собой сплетнями, порицают, передразнивают, наконец? Или предпочитают молчать по-прежнему, стиснув зубы, все с тем же убийственным всепрощением и сочувствующим трагизмом понимания в уголках глаз? 0, дьявол! Их безмолвие, пожалуй, пострашней сплетен - оно простирается вдаль, теряя свои следы в бесконечности мелких миров, о существовании которых я могу только догадываться, отчего окружающее меня пространство в один момент становится зыбким, покрытым пеленой их непонятных мне суждений, а воздух настолько непригодным для дыхания, что приходится поневоле повсюду таскаться с противогазом в подсумке. Немые слуги и зеркала оказываются, таким образом, предвестниками смерти (не дай Бог кому-либо разбить по случайности одно из зеркал - дядюшка приходит от этого в неописуемое бешенство), правда, весьма своеобразными - их протяженное молчание прерывается для любого из нас вместе с полным исчезновением в тот самый момент, когда он с последним выдохом закрывает навеки глаза. Они покидают нас, оставляя неутоленной нашу неприкрытую жажду мести, свершение которой мы сами ежедневно, ежечасно, ежеминутно откладываем на потом из-за крайнего смущения от огромного нравственного и интеллектуального разрыва (даже дядя), которым обозначена невидимая пограничная полоса между нами и ими. Не то Древность, связывавшая тугими нерасторжимыми узами жизни хозяев и слуг. Вспомним китайцев, идеал для подражания. Они, к примеру, не только приносили в жертву жизни подданных в случае смерти сюзерена, но и разбивали все зеркала в доме покойного. Ныне вся эта мудрость давно утрачена. Какое там! Даже зеркала и те автоматически переходят по наследственному цензу старшему сыну (в противном случае наследники в первом колене кидают жребий), а интересы слуг - не говорю уж об их жизнях - защищены соответствующим (одним из!) профсоюзным комитетом.

Кажется, я уже говорил об этом и всё же. Когда гул и голоса становятся невыносимы, я закрываю глаза, и все разом стихает. Поначалу складывается впечатление - иногда оно длится неопределенно долго - будто вместе с шумом исчезают и все эти зеркальные чудища, упрятанные в мое внешнее обличие, и в эти мгновения я с наслаждением предаюсь безмятежному покою до тех пор, пока от скучного однообразия в голове не рождается ужасная догадка, быстро перерастающая в уверенность. Я не из робкого десятка (аллергия и приступы тошноты не в счет, они - явления физиологического порядка, уходящие корнями в полузабытые ощущения пережитого в детстве испуга), но и мне становится не по себе, как только начинает казаться - какое там казаться! - я отчетливо вижу перед собой как наяву всё, что происходит по ту сторону от прикрытых веками глаз грани, где чудища в зеркалах, пригнувшиеся в ожидании, корчат уморительно грозные рожицы в тысяче ухмылок, улыбок, ужимок на все лады, выслеживая малейшее мое движение с одной лишь целью - незамедлительно продублировать его на свой потусторонний лад. И тогда я бегу к выходу из Залы, зажимая уши руками из-за невыносимого гула, вырвавшегося вдруг на свободу. И даже позднее, там, за дверью, когда с трудом отдышавшись, я крадучись, пересекаю затемненную Галерею, сопровождаемый подобострастными улыбками резиновых ртов, воочию представляю себе в мельчащих подробностях разыгрываемую в мое отсутствие за стенами Залы вакханалию, в которой каждый участник, пыхтя и расталкивая остальных, всеми силами стремится к одному - во что бы то ни стало завладеть высвободившимся креслом.

Сегодня... Какое сегодня? Смутные предчувствия - полудремотное состояние сквозь осенний озноб как слабый наркотический бред - не изъясняться же мне и в самом деле на уличном жаргоне? Отраженный зеркалами мир зыбок и грозит исчезнуть в любое мгновение. Внутри - влажный разговор, пока еще слабый росток, набухающий соками где-то в районе солнечного сплетения. Бродячие мысли - взад-вперед и по вертикали - фокусируются в размытый в чуть подергивающемся фоне образ человека в короне с крупными с ноготь большого пальца изумрудами, как бубновый король, трижды выпавший при гадании и разговор вдобавок - влажный умеренный разговор... Волнами: был - не был, был - не был, был... Знакомое ощущение и - странно, мне не удается толком припомнить хоть что то конкретное - лишь образ (размытый) бубнового короля, держащего в руках скипетр и слова, слова, слова, ускользающие из под языка с такой потрясающей быстротой, что не успевают запечатлеться в памяти - словно читаешь во сне книгу. Толика усилий - и король исчезает, сменяясь мерцающей сквозь сгущающуюся синеву вечера девичьей (женской) фигуркой в прозрачном белом капоте - саван: свадебный наряд? Вопросы, вопросы, вопросы... Размытые и мерцающие образы сливаются в бурлящий поток беснующихся зеркальных отображений, ускользающих из-под контроля моего рассудка. Их возня возрастает и параллельно с этим разбухает и мое терпение, достигает апогея и лопается, словно резиновый шар, осыпаясь осколками битого стекла. Неимоверный грохот, вынуждающий прибегнуть к испытанному методу - плотно прикрыть ладонями лицо и заткнуть уши затычками из ваты. Шум и отображения тают, сходя на нет, оставляя меня в одиночестве перед черной маской пустоты в попытке сконцентрировать мысли в мучительном ожидании экстравагантной смены происходящего. One, two, three!

Бесплодность усилий моего упрямого упорства проявляется не сразу. Слабый приступ тошноты - первый симптом приближающегося бессилия - поднимается чуть заметными шажками до самого края пищевода. Усилие не обращать внимания - все впустую! - лишь сильнее распаляет кору головного мозга, порождая в памяти монстров - стремительный вихрь сумбурных несвязанных образов людей, проступков и кусков событий - теперь мне ими не совладать, сколько не выстраивай их в единую цепь, словно от этого зависит разгадка мучащего меня изнутри неестественного порыва. И я вновь и вновь оказываюсь затерянным муравьем в тусклом лабиринте, выстроенном из осколков впечатлений и событий прошедших дней.

Мое незавидное состояние сродни внутренней конституции болвана, бдящего в бессонницу: баран, другой, третий - безобидная для окружающих тупость. На последнем сосчитанном баране всенепременно наступит ровный глубокий сон с приятными сновидениями (купающиеся в прозрачной воде горного озера голые женщины и прочая дребедень) или, на худой конец, без. Болван на то и болван - ни капли смущения от факта, что не далее, как на пятом баране непременно происходит сбой и приходится начинать свой бесконечный счет сначала: one, two, three, four ...,one, two, three, four ...,one, two, three, four ..., one, two, three, four ...,one, two, three, four ... е.т.p. Бессилие бездны от глаз до ушей - настежь: беснующийся снаружи бесшумный бедлам привечает ласковым прикосновением сквозняка к обращенной в сторону стены щеке. Тупой оцепеневший взгляд по сторонам и из

медленно стягиваемого с левой ноги носка, надетого наизнанку с дырой на месте большого пальца, падает на пол аккуратно сложенный вчетверо квадратик плотной глянцевой бумаги.

Находка понуждает к акции и мишень ее - Лаэрт. Лаэрт, исходивший из конца в конец все второсортные студенческие кабачки на узеньких улочках Виттенберга, утыканных вздернутыми к небу шпилями на башенках в полное свое удовольствие. Жребий пуст и коварен - ведь все это происходило в бытность мою (Принца) в Сорбонне на изматывающих своей скукой оптических лекциях доктора Йорика, приват-доцента и проч. проч. проч.- с утра до позднего вечера сутки за сутками с "капитаном" Рейнольдсом за спиной в придачу. Сейчас, когда от прошлого остались одни отрывки воспоминаний, во мне нет ни капли сожаления, равно как и гордости, за те университетские годы, так что навряд ли Полонию удастся еще раз упечь меня обратно, не раздувая при этом скандала. Остается вопрос, с какой все же целью заявился в Эльсиноре Виттенбергский придурок, и о чем они шепчутся каждое утро с королевой-матерью? Неужели она и в самом деле - так утверждают упорные слухи в народе - вошла с ним в сговор в том, как сосватать за меня Офелию? Какая роковая неосмотрительность! Этой чопорной девице одно место - в доме терпких утех. Там уж успех ей обеспечен. Но здесь, в Зльсиноре, все, к сожалению, решает политика, положение и интрига, причем зачастую не без эротического душка. И даже в этом случае я не вижу причин, побудивших их обоих заняться обузданием наметившихся вчерне симптомов распущенности без пяти минут перезрелой девицы за мой счет, если только - не приведи Господь - они не используют создавшуюся благодаря их усилиям ситуацию для того, чтобы в очередной раз наставить рога дяде и отчиму. Ну, конечно же, тут не обойтись и без усилий Полония - к мнению старого служаки здесь почтительно прислушиваются, словно степень ума и в самом деле зависит от количества седин. Так или иначе, Полоний - обладатель весьма громкого в наших местечковых масштабах титула - он Хранитель Знаний, сокрытых в бесчисленных слабо согласующихся между собой уложениях, образующих Инструкцию и без него, как утверждают здесь все, Эльсинор обречен. Все это вкупе не может не действовать на меня удручающе, заставляя подспудно осознать еще и обреченность моего протеста.

И — странное дело! Если уверовать в то, что все на свете имеет как минимум одну оборотную сторону и, исходя уже из этого, рассматривать все происходящее в Замке с точки зрения одной из таковых, то неминуемо приходишь к выводу, что все в Эльсиноре - прислуга, Полоний, мать и даже гости - подсознательно толкают меня (и Лаэрта, соответственно) к конфликту с Лаэртом (со мной). Становится ясным, что вся эта нечистоплотная возня вокруг замужества Офелии преследует одну и только одну действительную цель – спровоцировать столкновение между нами, о чем красноречиво свидетельствуют плотоядные взгляды застывших навытяжку слуг (порой сомневаешься, подлежат ли они разделению по половому признаку), когда кто либо из нас - я или Лаэрт, а то и оба вместе с важным видом пересекаем в обнимку с Офелией Галерею или коридор, упорно стараясь не замечать неподвижные возле ниш фигуры в черном или ином каком цвете по сезону. Во мне созрело впечатление, что весь персонал давно уже пришел к определенным выводам в отношении дальнейшего развития событий, но хранит их в строгой тайне от хозяев, не раскрывая их даже Старику. 0, небеса! И все же, несмотря ни на что, ненависти по отношению к Лаэрту я не испытываю. Вот если б Полоний, к слову, каким- либо образом в один прекрасный день был умерщвлен чьей-то чисто случайной рукой, возможно тогда ссора наша приняла бы реальные очертания, но покамест Полоний жив и здоров, мы с Лаэртом ежедневно демонстративно на виду у всех обмениваемся "дружескими" рукопожатиями, в ответ на что их резиновые рты складываются всякий раз в горькие морщинки улыбок, и глаза их при этом обращены на нас с умоляющей укоризной. Вероятно, под их тяжестью Лаэрт, в конце концов, сделал первый робкий ход в сторону уступок тайным желанием большинства обитателей Эльсинора, и теперь следующий опрометчивый шаг за вашим покорным слугой. Ёдо-хо-хо! Фальшивый клич. Безумство Лаэрта сродни моему безумию.

Сорбонна, она не прошла для меня бесследно. Было бы во стократ тяжелей, особенно после того, как на башне обнаружили трещину (еле заметную, но во всю стену), противостоять молчаливому давлению большинства как в наших с Лаэртом взаимоотношениях, так и в истории с Офелией. Боюсь, тут нашим заговорщикам удалось достичь немалого и перетянуть на свою сторону еще и дядюшку - я обратил внимание, на тот факт, что в последнее время он стал относиться ко мне как бы с опаской, а зря! - для этого у них уже давно все подготовлено. И если дела на самом деле обстоят таким образом, значит, этому сброду каким-то образом удалось свести к нулю мои личные шансы на успех. А раз так, то напрашивается вывод: необходимо срочно нанести по ним превентативный удар. Каюсь, решение мое может оказаться ошибочным, но такова жизнь. Итак, за дело. Пора писать донос Полонию. Возможно, если мне удастся растормошить Старика, конечно, ситуация вновь приобретет непредсказуемый характер, причем лично моей заслуги в случае успеха - как бы ни на грош.

Отыскать карандаш для написания доноса, не затесавшись при этом в гущу зеркал - бессмысленная трата времени. Иначе какая еще нехватка и ограниченная норма выдачи! Но и там не так-то просто отыскать завалявшийся огрызок среди дьявольской пляски собственных отражений, разлетающихся осколками по всем направлениям и смыкающимся вновь в точке меня. И в том - лишь моя вина. Дело в том, что полагающийся мне на сегодня карандаш, по всей вероятности, забыт мной по рассеянности на туалетном столике вместе с принадлежностями для бритья (помазок, крем, лосьон и, собственно, прибор). Вообще, карандаш в Эльсиноре - страшная редкость. Нормировкой и раздачей их ведает лично Полоний. Каждому из нас положено ежедневно по одному карандашу, а ведь совсем еще недавно - я помню это время - их выдавалось по паре на душу, включая и слуг (по нынешним меркам последние об этом могут разве что видеть сны). Все это не может не вызывать подозрений и многие (в их число вхожу и я) не без оснований полагают очередную крупную аферу, на этот раз с ввозом в страну карандашей, причем ниточка от Полония тянется, как всем нам кажется, к самому дяде - барыши, естественно, перераспределяются между ними согласно занимаемым должностям. Тем не менее, реальная нехватка карандашей уже неоспоримый факт и на этот счет не следует заблуждаться. Переработанная древесина, из которой изготавливается рубашка карандаша - дефицит в стране и во многом оттого, что экспорт ее за границу приносит в казну и не только значительный доход, облегчая тем самым сложности с продовольствием, которое мы с усердием скупаем со всех уголков планеты. Создавшемуся положению не видно конца, ведь ни для кого не секрет, что на этом деле наша чиновничья каста греет руки дважды - во-первых, прибирая к рукам часть доходов непосредственно от экспорта древесины и, во-вторых, наживаясь на спекуляциях с

закупаемым взамен продовольствием. Однако, каюсь, я вторгся в область, о механизме действия которой знаю разве что лишь понаслышке. И все-таки...

Говоря откровенно, второй карандаш - сплошное излишество, поскольку в действительности я не так и ущемлен в своих капризах. Подтверждение тому - сегодняшний вечер. Ведь карандаш, забытый мной на столике, за весь день не был даже очинён. И все же я крайне недоволен и отнюдь не собственной персоной.

Могу ли я сейчас воспользоваться правом сеньора и затребовать от Полония второй карандаш? Вне сомнений, ведь воля хозяина - закон для слуг. Стоит мне лишь крикнуть в одну из слуховых трубок, кои вмонтированы во всех без исключения помещениях и карандаш мне будет доставлен незамедлительно. В конце концов, несмотря на жесткие

нормы, личное наше богатство всеобъемлюще и посему мы можем себе позволить нарушать любые предписания и нормы, установленные подзаконными актами. Но к этому я, как, впрочем, и все остальные, прибегаю крайне редко, от случая к случаю, да и то втайне от матери. "Не злоупотребляй,- повторяет она мне чуть ли не с пеленок (впрочем, в последнее время все реже и реже) и помни: пользуясь благами сверх тебе отведенного, ты обрекаешь

тем самым добрую сотню бедняков на полуголодное существование и все это - подумать только – из-за одной твоей расточительности". При этом она вовсе не преувеличивает, чему у меня немало подтверждений. В конце концов, знаете ли вы, во сколько оценивается карандаш, предназначенный для пользования Принцем Крови? А вот такой еще случай. Во времена моего ученичества, а учителем у меня был строгий по внешности венгр (поговаривают, что и здесь не обошлось без матушки, уж больно подозрительным казались всем ее запанибратские отношения с молодым иностранцем с воровскими, чисто по-цыгански, глазами). Как-то я из чистого ребячьего озорства - кому же, скажите на милость, не в тягость не принимающий вовсе шуток наставник, напускающий всякий раз как урок на себя таинственно мрачный вид, словно он семи пядей во лбу? - умыкнул в глубокую щель рядом с камином целый карандаш не без тайного желания сорвать урок. Учитель, однако, не стал вдаваться в подробности этикета, а просто по-мужлански тут же поставил об этом в известность мать-королеву. Королева незамедлительно распорядилась выдать мне новый, не преминув при этом больно оттаскать виновника за ухо. Но история на этом не кончается. В тот же день, кажется, к обеду (может, это было и в следующий раз - годы берут свое, медленно сжигая дотла запасы памяти), мы с ней направлялись в трапезную через Галерею. Неожиданно из старого кухонного шкафа, вынесенного по какой-то - не помню уже - причине на некоторое время в коридор, до меня донеслись странные звуки, нечто среднее между свистом и шипением. Я осмотрелся. Старая рухлядь медленно вибрировала, словно нечто распирало ее изнутри. Весь съежившись, я отчаянно вцепился обеими руками в вышитую лоскутами юбку и сбивчиво зашептал,- там внутри полно гремучих змей и скорпионов! Мать в ответ иронически скривила губы и громко приказала в трубу, прекратите немедленно, слышите? Я лично оттаскала его за уши! Теперь тебе ясно,- обратилась она ко мне,- негодный мальчишка, это не простой шкаф, а экзекуционная кабинка? Получив карандаш сверх нормы, ты тем самым нарушил Инструкцию, а так как Полоний не знал - да и откуда ему было знать об этом? - что ты уже примерно наказан, он естественно, назначил экзекуцию одному из приставленных к тебе слуг. Это его стоны ты принял за шипение змей, акустика здесь, как видишь, отменная... -Да, но за мой проступок? - искренне удивился я. "А ты полагал? Разве тебе неизвестно, что мы, владельцы Эльсинора, не подлежим суду управляющего? Еrgо, он был вынужден назначить кару за нарушение Инструкции дежурному слуге, ибо вина обязательно должна быть сбалансирована наказанием, поскольку, с другой стороны, Закон обязателен на все случаи жизни". Я испугался - Закон, это было нечто новое для меня, с чем я сталкивался впервые. Новое непонятное и, судя по всему, абсолютно полновластное. - Что же теперь будет? - мой дрожащий голос отразился в падающем с потолка липком до отвращения эхе,- ведь я уже понес наказание! " Успокойся,- сказала мать,- ничего особенного, Полоний ошибся и это зачтется ему в вину, за которую он понесет наказание в строгом соответствии с тяжестью проступка. Иными словами, слугу допорют до конца, но теперь уже за Полония... - Но ведь он не знал и не мог знать, как ты сама говоришь об этом,- удивился я. "Ах, это неважно,- зевнула королева,- пойми, наконец, незнание не снимает вины. И потом - он виноват хотя бы в том, что слугу пороли как бы ни за что".

Добираться по зеркальному лабиринту в поисках тайника, где я прячу от остальных останки использованных карандашей, проще всего с закрытыми глазами на ощупь. В этом случае куда реже стукаешься лбом о мерещуюся пустоту, не говоря уж о том, что ничто не мельтешит у тебя перед глазами и не мешает поискам. Необходимо лишь тщательно вообразить перед глазами весь маршрут и расположение на нем основных ориентиров - выемок и трещин на полу и прочих подобного рода меток. Удобней всего при этом передвигаться на четвереньках - внешне это, конечно, выглядит довольно неуклюже, но шишек и ссадин, как показывает опыт, оказывается три-две от силы. Очень важно при этом не быть вспотевшим или влажным по какой иной причине, поскольку по полу стелется прохладный сквозняк и можно запросто прихватить воспаление легких. Ну да Бог с ним, будем надеяться, что обойдется и на этот раз, тем более что сегодня мне удается добраться до требуемой половицы всего за несколько минут. Я опускаюсь на корточки и по-прежнему, не разжимая век, продолжаю наслаждаться доносящимся откуда-то извне мерным звоном разбивающихся вдребезги дождевых капель. Пахнет чем-то знакомым, но я не придаю этому особого значения - если зала разгерметизировалась (а об этом недвусмысленно свидетельствует не только перезвон доносящегося ливня, но и то, что освещение слабеет быстрее обычного), то, естественно, сюда должны доходить и посторонние запахи. К тому же запах обворожительно приятен, и я с удовольствием принюхиваюсь к нему. Начинаю считать от единицы до десяти и обратно, с тем, чтобы на счет "ноль" открыть глаза.

Запах тем временем усиливается, напоминая робкий аромат женских подмышек, смешанный с чем-то пряно-травянистым наподобие мяты и, когда я на заданный счет открываю глаза, окончательно материализуется в королеву-мать, сидящую напротив с поджатыми под себя ногами в пышном во весь рост и рискованным в верхней части черном платье с опущенной прозрачной вуалью и букетиком мокрых фиалок в руках.

ГЕРТРУДА. ЛЯГУШАЧИЙ ГРОТ

"Его борода как снег Его голова что лен..."

Слова песни затухают вслед за Офелией, оставляя от себя запах помятой полыни и жесткий кусающей воздух, уплотняемый наползающей минута за минутой мглой из отверстий окрестной горы... Впрочем, что за гора? Лысый пологий холмик за юго-восточной стеной замка, похожий на огромный спичечный коробок, в особенности по праздничным и воскресным дням или в редкие в последнее время, но все еще случающиеся специальные экзекуционные дни, когда на его террасах и плоских естественных площадках скапливается возбужденный народ - в основном крестьяне из близлежащих сел. Крупные и дородные, как и крупнорогатый скот, который они обхаживают в прочие дни, насквозь пропитанные сами сладким ароматом навоза, в картузах, надвинутых на глаза, они стоят плотной непроницаемой стеной - вольные пастухи с грубыми кличками и ребятишками на жилистых багровых от загара и пива шеях, которые по случаю торжества украшены венками из полевых цветов - сплошные гирлянды из выдохшейся крапивы, лютиков, полевых ирисов и розмарина - а детвора держит, облизываясь, в пухленьких ручонках леденцы и разноцветные (красные, синие и черные) шарики, купленные тут же, в ларьках, временно разбитых по случаю в достаточном количестве у самого подножья холма.

Собственно, горожан среди собирающегося люда в наши времена становится все меньше и меньше с каждым годом, что не может не вызывать нашей озабоченности, хотя до реальных хлопот дело еще не дошло. И все же предусмотрительность, как мне кажется, вовсе не излишня - как знать, что за бес играет с ними в жмурки? А потому по настоянию Полония, прислушавшегося, наконец, к неоднократным ходатайствам муниципалитета (их петиции надежно покоятся в одном из сейфов Старика под литерой "Игрек"), мы, точнее сказать, король Клавдий, мой супруг и брат моего первого мужа, наполнили город патрульными отрядами розовокожих северных соседей. В настоящее время они разгуливают по перекресткам и площадям Столицы в косматых норвежских бурках с пиками наперевес, косясь исподлобья на местное население и не вступая с ними в прямые контакты. Их насупленное молчание указывает на добросовестное отношение к своим обязанностям воинов - такие не станут утруждать себя по мелочам, пускаясь в пустопорожние разглагольствования на темы что есть что, кто во всем виноват, и зачем надо. С полными карманами пфеннигов, они расхаживают среди горожан, позвякивая шпорами и, пользуясь услугами меняльных лавок, разбитых местными евреями чуть ли не на каждом углу (особенно в центральной части города и вокруг стен Эльсинора), приобретают по черному курсу блестящие датские кроны, которые незамедлительно спускают на свои незамысловатые нужды

Из служебных архивов Полония. Агентурное донесение КАФ. Простодушие населения неизбывно. Народ безучастно относится к общественной жизни ввиду созревающего глухого недовольства, выяснить причины и направленность коего в настоящее время не представляется своевременным. Пассивность горожан - основная причина снижения в последнее время кривой преступности, в особенности по части грабежей и изнасилований. Подобное незапланированное явление - затаенная угроза для Королевства, не следует обольщаться достигнутым.

"Поднять дух народа - наш долг перед Предками",- подняв к потолку указательный палец, разглагольствует с расстановкой Клавдий. Я молча выражаю свое одобрение, Полоний же, преданно ковыряя в зубах вилкой, кивает с поспешной готовностью головой, пытаясь одновременно с этим выдавить из себя некое подобие улыбки. Резинка от трусов больно врезается в тело чуть пониже живота и моя рука, скользнув незаметно под пуловер, безуспешно пытается расслабить ее или сдвинуть на худой конец чуть пониже. "Это дело муниципалитета,- продолжает с набитым ртом Клавдий,- настало время выпустить соответствующее распоряжение для градоначальника и всей его шайки. Растормошите их, Полоний, так, как Вы один и умеете. Я же со своей стороны позабочусь, чтобы Вам не чинили препятствий". Улыбка Полония разливается шире и шире. Кажется, его напыщенно-подобострастный облик обсахарит и черта. Он успел уже подтереть рот салфеткой, и ее комок плавает в остатках соуса вместе с катышками из хлебного мякиша между обглоданной бараньей костью и островками недоеденного гарнира. Все внимание Старика подчеркнуто переключено на меня и мужа. "Только учтите,- продолжает "Клавдий,- наши друзья..." (Здесь Полоний морщит нос, и его улыбка становится пресной как кусок шпагата - землистая и как бы свернутая в моток) ...

Из сопроводительного послания Полония к проекту распоряжения столичного муниципалитета.

Пометка на полях: "Строго секретно. Копия - его Величеству".

"...связи с чем следует обратить особое внимание на лиц, имеющих те или иные возможности контактирования с иностранцами на весь период Специального Положения. В качестве превентативных мер Двор рекомендует:

а. изъятие из обращения категорий населения, предположительно обладающих познаниями в области норвежского языка (независимо от диалекта); изъятию (интернирование, частичная отправка на перевоспитание в отдаленные приграничные районы, длительные служебные командировки в Африку и т.д.) не подлежат лица, обладающие иммунитетом Двора согласно прилагаемому списку, а также лица, имеющие спецудостоверения на указуемый срок (вне списка), привлекаемые для выполнения особых задач на период действия Специального положения, требующих знания основ норвежского языка (перечень специальностей 22 - 37 Каталога UNrv-018)

б. изъятие из розничной торговой сети, библиотек, а также у частных лиц огнестрельного оружия, ядохимикатов, учебников, книг и словарей, имеющих определенное отношение к норвежскому языку (кроме сувенирных изданий); в связи с чем провести в сжатые сроки перепись населения, в ходе которой повсеместно разъяснять переписываемым гражданам политику Королевского двора, направленную на всеобщее благоденствие и процветание со всеми вытекающими последствиями, как-то изъятие вышеуказанных предметов и принадлежностей в присутствии понятых лиц

в. разрешить и оказать действенное содействие населению еврейских кварталов в установке и размещению в черте города меняльных лавок с отчислением налогов в размере предварительно устанавливаемых квот, предоставив право реализации оставшейся валюты по ценам, не превышающим цен черного рынка..."

На полях - приписка непосредственно рукой его Величества - "Думаю, Фортинбрас не будет иметь возражений по официальной части документа при соответствующих разъяснениях по каждому пункту. Клавдий".

Ужин в Эльсиноре неизменно проходит при свечах - старинная традиция - и в узком интимном кругу (последнее намеренно подчеркнуто тяжелыми китайскими шторами - явная подделка из Гонконга - и особым традиционным подбором возжигаемых благовоний из местных пахучих трав), если только не предполагается (согласно графику) торжественный

прием в честь какого-нибудь иностранного посланника, а то и более высокопоставленных особ. Обычно Клавдий и Полоний обсуждают за ужином дела королевства и Двора, а потому даже слуги допускаются в зал не более чем на десять минут и то сразу после гонга - для того, чтобы успеть только расставить приборы и внести блюда и напитки. Все это они укладывают у решетки камина, откуда уже мне, как хозяйке, приходится поочередно подавать к столу смены блюд. Иногда меня подменяет Клавдий, но в последнее время такое случается нечасто. Впрочем, обязанности эти не доставляют мне особых хлопот: я только меняю блюда, а уж остальное довершают сами мужчины - каждый сам накладывает в свою тарелку приглянувшееся ему блюдо и в том количестве, в котором испытывает нужду - у нас без церемоний. Получается, как по старинке, но мы не жалуемся, тем более что молодых с нами нет. Не то, чтобы разговоры, ведущиеся за столом, не предназначены для их ушей - какие, к примеру, могут быть секреты, скажем, от Принца Крови! - просто они сами чураются нашего круга, но мы не настаиваем: это позволяет королю и Управителю быть более непосредственными и откровенными, чем при присутствии за столом молодых и это естественно - разные поколения, разная этика. Повторяю еще раз - секретность тут совершенно ни при чем.

Одно неосторожное движение и - трах! - тарелка разбивается о мраморный пол, разбрызгивая осколки и соус по всем углам. Разумеется, подобного рода ужин обходится нам дороже чисто семейного. Во-первых, чаще бьется посуда - не помню вечера, на котором не был бы разбит хотя бы один стакан (из богемского хрусталя, между прочим), ну и, во-вторых, из-за невообразимой прожорливости Полония - если обстоятельства не накладывают ограничений, он совершенно не владеет чувством меры и не встанет из-за стола до тех пор, пока не подберет со скатерти последних крошек. Но, с другой стороны, такие ужины, разумеется, имеют и свои преимущества и, более того, неплохо согласуются с целесообразностью. Ведь обмен мнениями и суждениями между Клавдием и первым вельможей Королевства происходит - как бы лучше выразиться - происходит в умиротворенно пасторальных тонах и, что самое главное, не в пример продуктивнее, чем при соблюдении положенных ритуалов и церемоний. Большинство существенно-важных для государства решений - я тому свидетельница - предварительно прорабатывались именно за этим столом (даже запутанная история с карандашной аферой) под позвякивание ложечек о края стаканов из богемского хрусталя в тяжелых мельхиоровых подстаканниках с фамильным героем и морковным чаем с лимоном.

Рука под прикрытием пуловера нащупывает, наконец, под юбкой тугой сгусток и от суетливых, но бесплодных усилий на лбу проступают мелкие капельки пота, полные подкожного жира. "...в конце - концов, дух собственного народа - наше внутреннее дело,- негодует Клавдий,- и если, соблюдая правила и этикет, обставить его как должно, они просто обязаны будут понять нас - не так уж много, наконец, случается во всемирной истории подобных коренных переломов! Следует, на всякий случай, предупредить телеграммой Фортинбраса и, если необходимо, то я готов встретиться и обсудить с ним все эти дела лично". Какая умница и воистину благородный муж, внимательно и вдумчиво относящийся к своим обязанностям даже пребывая в праздности! Более того - сама служба является для него чем-то наподобие разновидности отдыха от сумятицы домашних и дворцовых интриг. Улыбка Полония - до ресниц, и ужин на этом заканчивается. Полоний и Король поднимаются из за стола и, прихватив с собой свечи и трубки, направляются в кабинет Старика, где, уединившись за вином из виноградников теплиц Его Величества, займутся подсчетом дневной выручки и составлением "карандашных" накладных назавтра.

Резкий треск - резинка, наконец, лопается, но уже можно вздохнуть с облегчением и, держась рукой за бок, отправиться подальше от дневных хлопот в сиреневый полумрак опочивальни, скрадывающий засаленные грязные простыни, меняющиеся в целях объявленной борьбы с расточительством не чаще одного раза в неделю - перевести дух в ожидании гнилых объятий потеющего царственного супруга. В одну из стен спальни встроено одностороннее стекло (со стороны Полония оно и смотрится как зеркало), приобретенное во время отпуска Полония за бесценок - короче, как скрытая взятка - у одного венецианского дипломата за какие-то там квоты. Сквозь него мы с Клавдием, к примеру, можем беспрепятственно наблюдать, как Полоний, лучшее ухо королевства, прильнув, левым глазом к потайному отверстию в той же стене, пытается подсмотреть события в Королевской опочивальне, тщетно силясь разобраться в причинах моего с Клавдием веселья и насмешек в его адрес. Я безучастно гляжу перед собой на прямоугольник стекла, за которым порывистые красноватые отсветы от пламени свеч отбрасывают на казематные стены серые колыхающиеся тени, напоминающие двух распятых на канализационной трубе крыс и, будучи не в состоянии выносить все это и дальше, накидываю на плечи плащ и выбегаю из спальной на вечернюю прогулку.

Из записной книжки Полония. "...кажется, я начинаю догадываться о причине их смеха. Еще парочка экспериментов и я буду знать об этом почти достоверно. Они смеются надо мной - это бесспорно. Но почему, хотел бы я знать".

"...сказавший "X",- мямлит Лаэрт и, похоже, он прав. После того, как норвежские патрули обеспечили гарантии общественного мира и безопасности в Столице, нам довольно скоро пришлось привлечь их и к охране Северных и, в особенности, Южных ворот Замка, а впоследствии и к охране внутренних покоев Эльсинора - сейчас приходится быть внимательным и осмотрительным даже в собственном доме. Ну и времена! Кроме того, во избежание непредсказуемых, увы, заранее недоразумений и стычек иностранцев с местной обслугой, Полонию пришлось прикомандировать к каждому подразделению охраны официального переводчика - иначе, секретного агента дворцовой шпионской сети Управителя, предусмотренной для контроля за благонадежностью в пределах замка. Хотя, говоря откровенно, работы у последних практически и нет - прислуга и сама, по возможности, чурается пришлецов и старается без крайней на то необходимости не отлучаться из помещений Замка - благо многочисленные его корпуса и крылья соединены между собой застекленными галерейками и переходами. Возможно, причиной их отчужденного отношения к норвежцам послужило именно появление переводчиков – что ж, тогда те хоть не даром едят свой хлеб - ибо вряд ли остались еще дураки, не понимающие того, кому именно доверяется у нас обслуживание иностранцев.

И, тем не менее, все это принуждает нас еще больше усилить негласный надзор за всем, что происходит на территории Замка. Все эти заботы ложатся, естественно, на старческие плечи Полония, но, похоже на то, что искусный царедворец не особенно и удручен осложнением внутренней обстановки. А покамест строгие высокорослые норвежские стрелки с лохматыми бровями и в медвежьих шкурах и тщедушный на их фоне позевывающий агент в штатском и при шляпе с подогнутыми полями, фланирующие день и ночь по всем закоулкам и закуткам Эльсинорского парка, представляют из себя первостепенную мишень для язвительных острот и анекдотов, но, хотя и нет на то специально запрещающего вердикта его высочества, никто из местных, кроме, быть может, Лаэрта, не позволяет себе и намека на подобное. О, Дания...

"Пустяки,- отмахивается Клавдий, а за ним и весь Двор,- можно подумать, что это мешает нам спать спокойно по ночам!" И, действительно, норвежцев в Замке более чем предостаточно, но ведут они себя до странного тихо, не выказывая ни жалоб, ни желаний, хоть от них и разит на полтора метра конским навозом - чтобы как-то разместить гостей на территории Эльсинора, пришлось в срочном порядке высвободить и произвести соответствующие переделки в помещении Королевских конюшен, которые, к тому же, не успели проветрить в достаточной мере. Возможно, норвежцы никогда ранее не сталкивались с этими животными, а потому не воспринимают резкого запаха, или, возможно, полагают его за естественный для всего нашего королевства - прояснить момент могли бы только сами норвежцы, но они молчат. Лично мне приходилось как-то ознакамливаться с заключением одного из наших многочисленных экспертов по сношениям с зарубежными странами о том, что народности, проживающие в северных широтах, используют для верховой езды оленей или собак и совершенно незнакомы с лошадью, поскольку та не переносит климатических перегрузок их сурового края. Полагаю, что все это - ради красного словца, брехня, не имеющая ничего общего с действительностью, и молчание норвежцев относительно аромата конских яблок на деле имеет куда более глубокие причины, корни которых уходят в самобытный мистицизм загадочной души (подсознание - как выражается господин Придворный Врач и Лейб-медик Королевской семьи) обитателя суровых заснеженных равнин и безмолвных фьордов, оставляющих на ней свое неизгладимое очарование. Это более похоже на правду о норвежцах, но в таком случае ключ к разгадке их поведения для нас и вовсе заказан, ибо молчаливо-замкнутый в себе датчанин представляется настолько же невообразимо далеким нашему уму, как и по- жизнерадостному шумливый весельчак-норвежец, готовый вспылить по самому незначительному поводу.

Из обзора статистических данных Верховного главнокомандования контингента Норвежских вооруженных сил в странах Балтийского предполья. По данным Сводки санитарно- гигиенической Службы группы войск превентативного патрулирования в Датском Королевстве состояние здоровья личного состава неукоснительно улучшается, благодаря своевременно принятым мерам. Так, за отчетный период количество летальных исходов по болезни понизилось вдвое по сравнению с причинами служебного травматизма. Процент заболеваемости среди личного состава - 0,16. Факты массовых пищевых отравлений, якобы имевшие место в прошлом месяце, сторонними наблюдателями не подтверждены. Тем не менее, в подразделениях, откуда просочились лживые измышления по этому поводу, установлен строгий санитарный контроль со стороны внутренних служб столичного Гарнизона. Комендатура полностью контролирует ход событий. ("Столичные Ведомости", Хроника зарубежных сообщений по датскому Королевству, обзор от 20 октября...).

Секретная сводка Медицинского Сектора. Архивы Полония. "По имеющимся сведениям процент сердечно-сосудистых заболеваний и приступов удушья от астмы за последний месяц по причине резкого ухудшения экологической обстановки по королевству в целом достиг рекордной отметки и приближается к уровню пандемического бедствия... Принимаемые меры носят сугубо профилактический характер и не способны в обозримом будущем сколь либо существенно оздоровить обстановку. Следует широко оповестить население и общественность о целесообразности применения защитных мер, желательно респираторных аппаратов, при наличии определенного рода характерных признаков..." И далее там же - "распространяемые в последнее время измышления о фактах массовых отравлений, якобы имевших место в подразделениях норвежских патрульных служб нашими экспертами анализу не подвергались".

"Сегодня утром у Южных Ворот Эльсинора обнаружен труп неопознанного пса. Причины смерти выясняются..." Сообщение в местной вечерней газете.

"...скажет и "Y". Пословица Виттенбергского студенчества в устах Лаэрта, повторяющего ее по-всякому и безо всякого повода, обращается постепенно в банальность. Если все время повторять как попугай одно и то же, то смысл сказанного исчезает и на его место приходит раздражение. Совместная акция Полония-Фортинбраса, похоже, время от времени дает сбои. Полоний рассказывал за ужином, что в городе обнаружены следы деятельности

организованной и хорошо законспирированной группы смутьянов, пока, к сожалению, не выявленных. Они сеют среди населения панику, распространяя всеми доступными им средствами (поздравительные открытки, листовки, анонимные телефонные звонки, надписи на заборах) несостоятельные измышления о том, что ухудшению состояния здоровья горожан предшествовало появление в городе первых норвежских патрулей и призывают всех патриотов к созданию в стране оппозиционной партии (Это при отсутствии у нас партий вообще! - ремарка Полония) с целью расследования причин и возможной связи между этими двумя фактами. И это происходит в обстановке, когда все в стране забросили занятия спортом и физзарядкой, чего, между прочим, не забывают молчаливые норвежцы.

Часы на черной Башне отбивают свои двенадцать, и с пристани доносится глухой звук пушечного выстрела. Ночное время прорубает ослепительно-молочный сноп от прожектора, установленного на макушке башни, где разместился наблюдательный пункт Полония и там же, чуть пониже, наспех замазанная известкой трещина - узкая желтая полоска света. Ощущенье чьего-то присутствия, отгороженного от приторно густой как яблочный сироп беззвездной ночи, окутавшей погребальным покрывалом умирающую в каждый вечер землю старинной каменной кладкой. Из моего убежища - невидимый снаружи грот возле ручья с заплесневелыми от дряхлости и сырости стенками - без помех просматривается ровная заасфальтированная площадка перед памятником (о нем речь ниже) с доносящимися оттуда хриплыми окриками командиров, сопровождаемые глухой барабанной дробью. Идет ритуальное действо - смена норвежского караула. Часть солдат отделяется от общей группы и чеканящим шагом направляется в сторону конюшен мимо огромного плаката с изображением обезглавленного воина в косматой бурке,

поднимающего на пике насаженного на ее острие условного противника, корчащегося в предсмертных муках и с надписью на двух языках - "даже потеряв голову, ты обязан разить врага до тех пор, пока смерть не застигнет тебя на поле брани, или ты не услышишь сигнала отбоя". В левом верхнем углу плаката помещено изображение ликующей - видимо от вида поверженного противника - отрубленной головы в железном шлеме. На лице семенящего возле плаката офицера написано нескрываемое раздражение и брезгливость. Он курит черную трубку с чуть продолговатым ржавого цвета мундштуком, который выдается им по списку вместе с оружием и боекомплектом. При свете придорожных фонарей заметно, как озлобленно поблескивают оловянные кнопки безжизненных зрачков его стынущих глаз. От нетерпенья побыстрее вернуться обратно в офицерский шатер, где его поджидает оставленная им на время по долгу службы компания коллег с непочатой бутылкой коньяка и теплые объятия полковой шлюхи (в списке введенных в нашу страну регулярных подразделений в числе прочих числится и особая рота "фрекен"), он время от времени похлестывает коротким стеком о голенище сапога, как бы подгоняя тем самым солдат.

Коньяк и похоть - обе этих позиции специально оговорены в дотошно составленном соглашении, предшествовавшем приглашению иноземцев в наше Королевство. Оговорена и марка коньяка, обязанность обеспечения поставок которого возложена естественно на Полония, за что Клавдий выплачивает ему из дворцовой казны соответствующую компенсацию, что никак не мешает Старику сбывать неразборчивым северянам самодельную деревенскую водку, реквизируемую практически задарма его служивыми людьми у крестьян близлежащих сел, которую Полоний самолично подкрашивает раствором из чая и дозы укропной эссенции, после чего ее разливают по бутылкам и наклеивают фирменные ярлыки - ибо, что есть вся наша жизнь, коли не сплошная корысть?

Я провожаю взглядом небольшой отряд, пока они не исчезают за поворотом и, не торопясь, возвращаюсь на пустырь, где за это время успели произойти определенные изменения. Солдаты, разбившись попарно, застыли по четырем углам постамента, слившись тем самым с памятником в единый ансамбль, строго ориентированный по четырем промежуточным сторонам света. Центр его гордо царит над заболоченной местностью, украшенной полотнищами датских и норвежских флагов, а взгляд огромной каменной головы, полный печали от накопившихся в каменных зазорах зрачков и морщин и поблескивающих на лунном свете отложений солей и птичьего помета, устремлен к небу и северу в ту самую точку, к которой в безразличном молчании прикованы взоры застывших по стойке "смирно" солдат. Впрочем, отложения и помет скопились не только на лице истукана, но и вдоль всей фигуры и даже на постаменте, камень которого изрядно подточен временем и эрозией. Несмотря на это, его сумеречное по нынешним временам и меркам великолепие не только сохранилось сквозь прошедшие столетия, но и приобрело какую-то облагораживающую заостренность во всем облике благодаря именно внесенным в него самой природой коррективам. Глядя на его гордую осанку, я невольно думаю о нас, живущих, и о жалкой участи человека, продолжающего жить в отсутствии недостигнутой теперь уже навсегда цели. От подобных меланхолических мыслей на моих бесцветных ресницах незаметно накапливаются мелкие росинки слез.

Памятник,- утверждает Лаэрт,- наша святыня. И в минуты, подобные настоящей, я вполне верю этому, хотя никому из нас, включая самого Лаэрта, неведомо, кому и в честь каких заслуг он установлен. В основном же, пожалуй, лишь Лаэрт в силу болезненной от рождения физиологической конституции испытывает нечто подобное суеверному благоговению перед этой упорядоченной грудой черного базальта, доставленного из Шотландии (об этом недвусмысленно свидетельствует выбитое клеймо на одном из отделочных камней у самого подножья постамента) и покрытого местами следами помета черных крупных птиц, слетающихся каждое утро с окрестных скал на остатки солдатского завтрака.

К слову, Лаэрт с должным пониманием относится к своему недостатку и, если это и в самом деле "излишне подчеркнутая сентиментальность впечатлительной души", как утверждает господин Придворный Врач, то со временем оно исчезнет само по себе. Лично мне эта фигура из базальта, устремленная то ли к будущему, то ли к глухой древности (в зависимости от надобности и настроения; Старик, например, уверен, что она обращена на Север), чаше всего - если наблюдать его на закате из окон моего будуара - напоминает полузабытый профиль моего первого мужа, бросившего на произвол судьбы не только меня, но и государство и эмигрировавшего тайком, не забыв при этом прихватить с собой и престолонаследника (благо, хоть оставил при мне молчаливого Гамлета, которого он так за все время и не приласкал ни разу) в соседнее государство, где следы его затеряны и поныне (государство это давно уже обращено нами в одну из своих приграничных провинций). Возможно, приключения его на этом и окончились - так или иначе с тех самых пор о нем никаких вестей, хотя он и числится до сих пор у Полония в списках лиц, подлежащих немедленному интернированию, буде вернется обратно. Многие подданные уже в первые дни после побега обзывали за глаза дофина Клавдия ржавым колосом, но если не он, то мое положение, равно как и королевства, было бы во стократ печальней. Не стану утверждать, что второй мой брак принадлежит к категории удачливых, да и дела королевства с той поры не назовешь успешными, скорее уж наоборот. Но был ли у меня выбор? Был ли вообще у страны хоть какой-то выбор? Уверена, что нет, хотя и сейчас еще меня порой охватывает нечто, похожее на сомнения. Брак с Клавдием предполагал определенные гарантии с его стороны и в этом он, не стану грешить, оказался вполне на высоте данной им клятвы, если не принимать во внимание небольшого пустячка, но последнее уж вовсе не от нас зависело, так требовали интересы династии. И если в настоящее время что-то и угрожает Датскому Королевству, то в том я не вижу моей с Клавдием вины.

Из шифрованного донесения команды "С". «Из источников, не вызывающих сомнений, можно считать установленным факт реальности дворцовой интриги, направленной на дальнейшую децентрализацию власти в Эльсиноре. Выбранный для этого способ - брак наследного Принца с одной из придворных фрейлин, воспитанницей местного фаворита. Предполагается предварительное удочерение фрейлины фаворитом. Однако пока еще нет окончательной ясности в вопросе дееспособности прямого наследника, а также позиции Клавдия по вопросу брака. Возможный источник имеющих место препятствий не поддается выявлению. Норвежская армия в настоящее время вне ситуации».

После смены караула — терпкий запах розмарина при внезапно наступившей тишине. Тишина и ночь, располосанные вдоль и поперек лучами мощного прожектора. Хаотично блуждающие лучи пересекаются в точке, обозначающей верхушку башни с невидимым шпилем, откуда открывается великолепный обзор на весь парковый ансамбль перед дворцом, включая сюда и пустырь с "базальтовой надеждой" державы. Их проникающие повсюду концы скользят по головам норвежцев, верхушкам кустарников, обшаривают рощу, выхватывая фрагменты деревьев, тропинок и глиняных статуи, полых внутри. Некоторые из статуй "заселены" ночными стражами из строго засекреченной команды слежения за иностранцами - пустив последних в Эльсинор, мы, с одной стороны, сняли с себя заботы по охране ворот и местных достопримечательностей, а с другой – приобрели на свою голову новые хлопоты. За норвежцами требуется глаз да глаз - ведь если люди все время молчат, это уже само по себе не может не вызвать подозрений (кто знает, о чем они там думают?), а поскольку они к тому же и иностранцы, то это делает их подозрительными вдвойне. Ведь путь воина означает в конечном итоге смерть и об этом нельзя забывать. Смерть, но кому? Кому вообще следить за этим? У каждого - свои заботы и помыслы. Клавдия, к примеру, больше всего беспокоит - уж не по наущению ли Полония? - последствия возможных контактов иноземцев с придворным персоналом. Многие из слуг служат при нас далеко не первый год, а служить им - по конец жизни (никто добровольно не покидает Эльсинора; о принудительности, разумеется, нет и речи, но в реальной жизни подобных случаев не наблюдалось - это и понятно, ведь случайные люди в Эльсинор не попадают). От всего этого в их головах роются тысячи соблазнов и накопленных годами мелочных обид, склонных по природе своей к неограниченной умопомрачительности. Все это издержки их высокого профессионализма, не спорю. Но именно на такой зыбкой почве и произрастают, при случае, семена всевозможных митингов, заговоров и даже прямой измены. И кто даст гарантии, что присутствие в самом Эльсиноре иноземных войск не есть тот самый случай? Каждый из нас

может и знает, каков он есть на самом деле, но каким он может стать - этого знать не дано никому. И, тем более, нельзя пребывать в уверенности относительно завтрашнего дня слуг. А потому, справедливо считает Полоний, для своевременного пресечения зла жесткий повседневный контроль за всем и за каждым без исключения просто насущно необходим. Очевидно, что подобного рода контроль при Дворе может быть - и притом весьма эффективным - только при условии его полной негласности. Ясное дело, одному Полонию с этим не справиться. Необходим строго засекреченный высококвалифицированный персонал профессионалов своего дела, обладающий целым рядом тайных привилегий по отношению к рядовой прислуге - для того, чтобы полностью гарантировать себя от вторичных эффектов их возможного сговора между собой и тому подобных штучек. Но даже при этом полностью довериться своим исполнителям было бы непростительной блажью и проявлением легкомыслия, и потому Старик самолично шарит каждую ночь своим самодельным прожектором по всем закоулкам Дворцовой площади и парка, занося в блокнот все, что вызывает в нем хоть малую толику подозрений. Стоит ли упоминать о том, что предупрежденное на всякий случай норвежское командование отнеслось к причудам Старика, как и ко всему прочему - с полным молчанием?

И уж о вовсе секретной команде "С", о существовании которой мало что известно даже Полонию, хотя именно он приложил в свое время немало сил и стараний для создания благоприятных предпосылок ее появления. Честно говоря, обнаружить ее присутствие в Эльсиноре - дело практически безнадежное, не говоря уж о том, чтобы докопаться до ее истинных целей. Как же мне удалось это? По чистой случайности и везению. Зачастую одно ненароком подслушанное слово бывает содержательней доброй дюжины доносов. В том, что Старик не имеет о команде ни малейшего представления, я не сомневалась с самого начала - подобного рода шутки не в его вкусе. И, тем не менее, решила я, дополнительная проверка не помешает. Вскоре в мою голову пришла банальная мысль - тогда она мне таковой, естественно, не показалась и, видимо, именно это обстоятельство предопределило ее успех - разыграть небольшую сценку в духе раннего немецкого романтизма. Готовилась я к своем предприятию весьма основательно, неделю с небольшим усердно репетируя каждую деталь перед старым треснувшим зеркалом в массивной золоченой раме в Зеркальной Зале в единственно доступные для сохранения полной тайны часы, когда мой неряшливый придурок с небрежно перекинутым через правое плечо пиджаком и в носках наизнанку прогуливается по Галерее с Офелией, то и дело бесцеремонно хватаясь свободной рукой за обнаженные локти ее рук - эти прогулки носят обязательный характер послеобеденного моциона и предписаны господином Придворным Врачом по моему наущению - а мой супруг занят по регламенту с Полонием подписанием текущих приказов и бумаг. Одним словом, тайну репетиций мне удалось выдержать сполна, что же касается "премьеры", то и тут, как мне кажется, у меня нет оснований быть недовольной собой. Саму сценку неподалеку от лужайки с пасущимся на ней стадом коров мне пришлось разыграть на пару с простодушным Лаэртом - да простят мне боги мое согрешенье против детской наивности! - который, естественно - на том и строился весь расчет - понял из всего потока слов и признаний, столь нежданно обрушившихся на него самую толику, которую не мог бы не понять и последний мужлан, чему подтверждением - горячий запечатленный на моих устах поцелуй, от которого меня до сих пор бросает в жар. О бренность, ты зовешься женщина! Но и в самом деле, не могла же я выбрать в статисты кого-либо из прислуги, не считаясь с возможностью в дальнейшем шантажа с её (его) стороны. Смысл же самой инсценировки был столь же банален, как и замысел в целом: проговорить, якобы забывшись, в пылу любовной сцены несколько ничего не значащих постороннему уху (в том числе, Лаэртову) слов, которые, однако, для посвященного в секреты дворцовых интриг приобретают особый, слегка зловещий, а, главное, вполне однозначный смысл, на который Полоний - если за всем этим стоит действительно он - не мог бы не отреагировать предполагаемым мной заранее образом (интрижка касалась по сути замужества его воспитанницы), чем невольно выдал бы себя с головой в вопросе с командой "С". И, поскольку Старик ничем себя особо не проявил, а ожидать подобной прыти от Клавдия, не утруждающего свои мозги чем либо, кроме прямолинейного и добросовестного отношения к своим прямым обязанностям, не приходилось и вовсе, то тайная связь придворных глухонемых пастухов (или изображающих из себя таковых), принятых на службу незадолго до вступления в страну первых норвежских когорт - как раз тогда, когда в связи с ликвидацией конюшен была закуплена в России партия племенных коров вместо загнанных за валюту лошадей - с командованием Группы патрульных войск не представляла для меня отныне никаких сомнений, несмотря на полное отсутствие прямых доказательств.

Норвежское военное присутствие, вне всякого сомнения, вызывает недовольство и раздражение среди населения Королевства, и его волна докатилась уже до Эльсинора, чему имеются конкретные подтверждения. В основном, если не считать донесений тайных агентов, это бесконечное множество анонимных петиций, которые мы с Клавдием каждое утро находим на пороге нашей опочивальни. Иногда дело доходит даже до неконкретных

угроз и ругательств, что порой портит королю настроение до самого ужина. С некоторых пор, однако, ему, кажется, удалось выработать действенное противоядие - сейчас он их уже не читает, а, наложив с ходу резолюцию, передает Полонию для приобщения к делопроизводственному процессу и передачи в криминальный отдел Дворца. И все же факт остается фактом - с некоторых пор обстановка во дворце все чаще становится предметом обсуждения во время вечерних трапез.

Подбрасываемые под порог опочивальни петиции - дело рук небольшой группки смельчаков. Судя по почерку - петиции написаны от руки - их не более трех человек и один из них вероятней всего женщина (буквы четкие, продолговатые с еле заметным наклоном влево с выдержанной в школьном стиле ритмичностью). Последнее обстоятельство особо тревожит Клавдия, усматривающего в этом грозный признак готовящегося заговора. Его давление на Полония с требованием немедленно предпринять самые эффективные меры по розыску и суровому наказанию кучки смутьянов крепчает с каждой новой петицией. Похоже, король становится чересчур мнительным - по крайней мере, одна из его последних выходок (обыск перед сном под нашей кроватью и за портьерой) выходит далеко за рамки разумного. Надо отдать должное хладнокровию и выдержке Полония - кажется, он твердо решил стоять при своем мнении. "Ваше Высочество Герта,- говорит он мне (в детские годы он часто нянчил меня на собственных руках и с тех пор наши отношения, когда мы остаемся с ним наедине, носят формальный характер, по крайней мере, Старик считает, что он имеет на то достаточно веские основания),- молодые резвятся, не вижу в этом ничего страшного. Не стоит Вам особо печалиться, а с Клавдием мы уж как-нибудь сдюжим - благо не впервой. Сами понимаете, в Криминальном отделе нет никакой необходимости, все ясно как Божий день и без них. Да Вы сами-то догадываетесь, не в пример Вашему толстокожему супругу. Не беспокойтесь ни о чем - я найду способ предупредить их, чтобы писали свои прокламации хотя бы уж левой рукой, если так уж им это невмоготу. Ну и Вы при случае шепните там Лаэрту (что это, намек? во всяком случае, с Лаэртом впредь следует быть поосторожней, возможно, не такой он и простодушный, каким кажется) - знаете, и на совершенных дураков порой снисходит нечто вроде просветления в мозгах, а его Величество вовсе не таков! Что же до норвежцев, то зная Вас вот уже столько лет, так сказать, с самой колыбели, позволю себе вольность строить догадки (какова лиса!) о том, что и Вас, хм, несколько вводит в смущение содержание этих пе-ти-ций в их адрес. Смею заверить Вас, что здесь уж и вовсе нет повода для беспокойств. От излишней учтивости Ваша спина ведь не сгорбится, тем более что поклоны, в основном, приходится отбивать Вашему покорному слуге (учтивая улыбка), не так ли? Ведь если разобраться по существу, прикинув внимательно все сопутствующие обстоятельства, так это не мы запутались в сетях норвежских рыбарей, а они попались в нашу мышеловку. Да, да... Дания - не что иное, как громадных размеров мышеловка для зажравшегося хозяина Христиании. Недаром их солдаты с некоторых пор обзывают в своих неуклюжих виршах наш воздух вонючим - многозначительный символ! Вот, посудите сами. Прямого военного конфликта мы худо- бедно, избежали - вы не хуже меня знаете, насколько мы были к нему подготовлены. Белый Медведь замирен - вряд ли с самого начала он предполагал для себя добиться большего в результате нашей военной капитуляции - не те все же силы. Здесь же он получил практически все желаемое, и оказалось, что ему и невдомек, что следует делать с нами дальше. Страну он как бы захватил, не принеся при этом в жертву ни единого подданного - ну чем ему не оккупация? Но, заметьте, при всем при том, что имело место, мы по-прежнему в своей стране и также

без потерь, что немаловажно. И уж никак не пленники, более того, теперь уже Фортинбрасу приходится добиваться деловых контактов с нами, разумеется, втайне от дяди. Все эти унизительные договора и взаимные обязательства, предшествовавшие вводу войск, с одной стороны вроде как обязывают нас тратиться на содержание их войск, что, конечно, не так уж приятно - здесь наших молодых вполне можно понять. Но, с другой, они же связали по рукам и ногам и норвежцев и - довольно прочными путами во всем, что касается передвижения войск по стране, сношений с населением и совместной работы, причем видимого повода для разрыва сотрудничества с Эльсинором у них теперь нет и не предвидится. Мы ведь согласны с ними во всем, необходимо лишь поставить нас в известность и дождаться чисто формального разрешения Короля, а оно, правда, с некоторыми оговорками и задержками, но неминуемо будет им предоставлено. То, что армия тем самым несколько снижает свою оперативность - так это пустяки. Куда им торопиться в столь мирной обстановке? А пока, заметьте, до половины норвежцев, заканчивающих срок своей службы, предпочитают не возвращаться на родину, да то и понятно - там сейчас далеко не лучшие времена. У короля разногласия с Фортинбрасом, у Фортинбраса - с сеймом, у сейма- с королем и страну сильно лихорадит. Добавим сюда еще и хронические в последнее время засухи через каждый год. Возвращающихся ждут нелегкие проблемы, точнее сказать, никто их не ждет - кому нужны лишние рты в такой обстановке? Одним словом, они женятся на датчанках и основывают у нас норвежские колонии, оставаясь при этом подданными Норвежского короля. Может, вас беспокоит онорвеживание королевства? Чепуха и вздор! Затхлый воздух наших провинций действует на оседлых норвежцев весьма разлагающе, ибо глотнувший его хоть раз прихватывает при каждом вдохе и эту неизлечимую заразу - быть датчанином. Недаром редко какой состав Посольства - любого! - выдерживает у нас более срока! Увидите – не пройдет от силы и пары лет, и они сами обратятся ко Двору с просьбой разрешить в школах при колониях преподавание датского языка. А куда им деваться? Ведь даже продавать рыбу, которой они промышляют, им приходится на датском языке - безграмотность нашего населения поневоле принуждает, чтобы приноравливались именно к нему. Да и детки их, кстати, в массе своей наполовину датчане, пусть себе номинально и числятся норвежцами — сотню лет мы уж как-нибудь перетерпим, найти бы лишь нам, старикам, достойную смену. А там уж наши потомки посчитаются с наследниками Фортинбрасов, если в том вообще будет какая необходимость. Пока же наш удел - не забегая вперед, медленно, предельно медленно - как червь, двигаться и только вперед и всегда - к намеченной цели. Начнем чинить трудности бракам с иностранцами, но расставим при этом соблазнительные лазейки - это позволит не насторожить раньше времени осторожного противника, а заодно привлечет к затее наш собственный народ, завсегда охочий до нарушения любого запрета - такое уж у него свойство, поверьте опыту старика. Вдобавок станем тайком подкармливать их поселения - я имею в виду снабжение товарами, всякого рода неписаные привилегии, но только на территории самих поселений. Запрет и привилегии - и от желающих автохтонов отбою не будет и, вдобавок, никакой национальной вражды. Какая уж рознь, ежели породниться с поселенцами, а, значит, в некотором роде и с привилегиями, сможет всякий, у кого ловкая девка на выданье, а на запреты сами же власти смотрят сквозь пальцы. Все же не негры там какие, а почти как свои. А что рыбой несет - так и от наших зачастую так чесноком разит! Слюбится - стерпится или наоборот. Нет, дорогая, отныне Дании предстоит лишь расти, а пришлецам умаляться, был бы лишь сохранен мир. Да и иной альтернативы на сегодняшний день покамест не видно. И еще просил бы Ваше Высочество - не заговаривать с королем на подобные темы - это тот самый случай, когда пятое колесо в телеге вполне может сказаться и помехой".

Следует ли мне, слабой женщине, уделять столько времени делам Королевства, ведь на

то есть Клавдий и это, в конце концов, его дела и заботы, тем более что с таким дворецким, как Полоний, он вообще бы мог забросить все дела куда подальше и появляться разве что на торжественных приемах и официальных церемониях. Не сомневаюсь, Клавдий так бы и поступил, если бы не Полоний, упорствующий в своих нудных увещеваниях и настаивающий на обязательном и активном участии мужа в делах управления страной, что косвенным образом вынуждает и меня не отказываться от вторжения в эту сугубо мужскую сферу хотя бы для того, чтобы было о чем поговорить с Клавдием, когда мы остаемся с ним наедине – в сущности, в Эльсиноре так мало развлечений! Свое упрямство Полоний мотивирует тем, что в противном-де случае дела королевства довольно скоро могут разойтись по швам, ибо о доме судят по мужу, о королевстве - по королю. И вообще, - убеждает он, - управление страной - штучка темная, требующая повседневных забот и обеспечения преемственности, а это действующая на сей день конституция дозволяет лишь по королевской линии, ибо его, Полония, должность - увы - не является наследственной. "Надо быть настороже, мышка,- говорит Клавдий, ныряя под одеяло,- с чего это он так ненавязчиво печется о наследственности своей должности? Вот что меня беспокоит и беспокоит, признаюсь, сильно. Кому он вообще собирается ее завешать? Ну, нет, сделай я ему такой подарок, так и глазом не успеешь моргнуть, как объявится и наследник, а там уж они вдвоем в два счета приберут к рукам такую абсолютную власть, что мы с тобой и моргнуть не успеем, как окажемся в одиночных камерах подвалов Черной Башни, или, в лучшем случае, засядем за настоящую работу. В свое время мне, хоть и с трудом, но удалось отвадить его от попыток усыновить Лаэрта, отправив того на учебу за границу, где привольная жизнь в студенческих кабачках - уж я-то постарался, чтобы наш посланец в эту самую Alma Mater не имел бы в деньгах недостатка - с первой же попытки окончательно заглушила хилые ростки тонкой науки управления государством, которые старой лисе удалось заронить в своем любимце. Мне кажется, Герта, что Виттенберга наш Старик не простит мне и на смертном одре. Ну и ладно. Хуже другое - я никак не отделаюсь от сомнений - все ли потеряно для Полония в Лаэрте? Похоже, теперь он подступает к его сестрице. Да и сам Лаэрт пока еще в тех годах, когда о человеке не скажешь ничего определенного. Ах, Герта, уж слишком расчетлив Полоний, а потому не достоин моего доверия, но без него мне никак не обойтись. А эта затея с норвежцами? Вот уж поистине - впусти ты деву в дом, хлопот не оберешься с алиментами. Их содержание влетает нам в копеечку, да еще и в какую копеечку! А Старик тем временем о чем-то пытается сговориться за моей спиной с Фортинбрасом - не бывать тому. Фортинбрас к нам не приедет - это оговорено в договоре, а Полонию, пока я живу и слышу, Норвегии, да и любой другой поездки за рубеж - не видать, как... ах, да, ушей. О, уши старого осла! Правда, он похож на старого облезлого осла в своем поношенном сером камзоле, наш Полоний? По крайней мере, в его походке, улыбке, манерах, рассуждениях есть нечто такое... Только ум... Мне бы такой - тут Природа что-то явно напутала. А, впрочем, может плюнуть на все и выдать разрешение на удочерение Офелии, но с тем, чтобы всенепременно выдать ее замуж за Гамлета, а после плюнуть во второй раз и отправиться в охотничьи угодья на Острова, по крайней мере, на год? И как быть, если у меня, тем не менее, уродится, наконец, прямой наследник? А Придворный Врач молчит! 3ачем только я плачу ему такие деньги, если он не может сказать по такому пустяковому поводу хоть нечто определенное? Или у него своя игра, свои интересы? В таком случае ему несдобровать.

Кстати, что нового в отношениях племянника с Офелией? Ничего определенного, говоришь? Ладно уж, гаси свечу..."

Клавдий и Полоний... Офелия и Лаэрт... Гамлет... Калейдоскоп имен - символов, обозначающий сущности, которых они не выражают. Символ - тропинка, уводящая в глубину, слегка прикрывающий легким флером бездну прошлого. Будущее непредсказуемо и потому с такой легкостью обходится без символов и мифов, которые ему еще только предстоит выработать. Отсутствие символов - не в этом ли причина наших страхов перед грядущим независимо от того, полагаем мы его грозным или счастливым? Наш мир, мир Эльсинора и базальтового истукана, на который гадят птицы, обходящиеся без имен... Он обращен в прошлое и его единственное желание, и цель - выработать некую устойчивую траекторию развития, цикл, попав в который, навсегда остаешься в прошлом, тщательно закамуфлированном ветками кипарисов Королевского Парка.

Похоже, что Клавдий действительно уверен в Гамлете и не прочь доверить тому наследование трона, страны и династии. А зря! Как вообще можно быть уверенным в ком то, зная растленную атмосферу Эльсинора? Впрочем, справедливости ради замечу, что положение его в целом безысходное (в чем он не отдает себе отчета и по сей день) и будет таковым до тех пор, пока я не рожу ему сына. Король-пустоцвет! Впрочем, к счастью, Полоний в свою очередь ни о чем не догадывается - внешняя политика, инструкции и слежка поглотили Старика с головой, и все остальное попросту остается вне пределов его внимания. А ведь Принц в последнее время стал ни с того ни с сего заметно картавить, этакий незначительный, казалось, дефект речи. "У Вас в роду никто не заикался, мадам? - иронически покачивает головой господин Придворный Врач,- скверно, очень скверно. Поразительный случай в моей практике!". Благо же, хоть Гамлет немногословен и к тому же очень старается и потому дефект практически незаметен, а на Придворного Врача при всей несносности его дурацких манер вполне можно положиться - он вовсе не дурак и отлично понимает, что может произойти, попытайся он ненароком разгласить врачебную тайну (любая тайна, в которую посвящен врач, врачебна по определению Гильдии). И все же иногда, проснувшись посреди ночи, я вдруг с замирающим сердцем отчетливо представляю перед собой две пары бесстрастных изумрудных глаз с рыжим ореолом вокруг зрачков - Старика и Принца - и долго ворочаюсь затем в постели перед тем, как уснуть заново.

Брак Гамлета с Офелией положил бы конец множеству пересудов и неурядиц (по крайней мере, большинству из них), обрушивающихся на нас в последнее время в таком непомерном количестве, что бедняга Полоний не всегда успевает вовремя внести их в соответствующий реестр. Меня, однако, жжет глухое подозрение, что надежды наши тщетны, и брак этот попросту невозможен хотя бы перед очами Бога. И дело здесь не только и не столько в молодых и их отношении друг к другу. Правда, рассудок показывает мне, что Бог - не столь и весомая причина - при случае, Его, конечно же, можно привлечь как обстоятельство, но ведь можно и наплевать, скорчив рожицу в невинно добродушной улыбке. Да и что такое, наконец, грех перед Богом? Боюсь, что в этом вопросе в последнее время наворочено столько, что внести ясность в эту путаницу будет весьма непросто. В придворной среде бытует мнение, что грех - это не наличие некоторого проступка как такового, а его определенное отражение в сознании согрешившего. Но как тогда примирить подобную точку зрения с не менее известном положением, практикуемом во всем христианском мире, а именно, что незнание Закона не освобождает от наказания? Скажете, сугубо мирское? Допустим. Ну а как быть тогда с менее известными, но не подлежащими и тени сомнения фактами, когда согрешившим по неведению ставился на вид их проступок и более чем у половины из них возникающие при этом слабые позывы совести разгорались впоследствии в нестерпимо-жаркий искупительный костер (множество таких случаев описано, например, у Великого Генриха). Возможно, Полоний и не прочь бы порадоваться значительному возвышению своей воспитанницы, но достаточно будет раскрыть перед ним все гложущие меня сомнения и он, я думаю, как примерный и порядочный христианин, не преминет сменить свое отношение к этому делу. Трудно закрывать глаза на все сопутствующие такому браку, случись он, тем не менее, обстоятельства. Их характер, равно как и факты, на которых базируются мои подозрения, повторяю, весьма весомы и осведомленному человеку нелегко будет от них отмахнуться. Конечно же, могу и промолчать - ведь читала же я в какой-то книге, что если невозможно решить действовать или нет, то лучше не трогаться с места. Но насколько это относится к моему случаю? К сожалению, надо признать, весьма и весьма в слабой мере. Ведь это означало бы, что основная доля вины - свершись что не так - легла бы на мои хрупкие плечи, чего я, у которой на душе и без того хватает не выводимых черных отметин - а у какой королевы без этого? - могу и не выдержать.

Обстоятельства вокруг упомянутого выше брака - понемногу, между нами, начинающего все больше смахивать чуть ли не на дворцовый переворот - сказанным выше, однако, не исчерпываются. Конечно ж, с Полонием про это не было прямого разговора, да и быть не могло, принимая во внимание его болезненную осторожность по отношению ко всему скользкому. Более того, о том не могло быть даже самых закамуфлированных намеков. Клавдий же вообще далек от всего подобного. Да и какая ему то печаль - в конце концов, Гамлет для него всего лишь как бы племянник, пусть и любимый, но с какой стати ему расплачиваться за Принца собственным покоем? Клавдий ведь так себялюбив. Все это вкупе не может, не накладывать на его отношение к столь исключительно важному для судеб династии и королевства делу определенную дозу безразличия и так оно и есть на самом деле. Тем более, что преданная ему по гроб "мышка" всегда - по крайней мере, сейчас - под рукой, а, значит, не исключена и возможность появления прямых наследников (ну, тут уж дудки - неспроста же среди народа бродят распускаемые мною же самой глухие толки о том, что королева якобы из простого люда- то ли дочка кузнеца, то ли какого-то малоизвестного политэмигранта). А в таком случае подобный брак и вовсе уж нецелеполагаем, не говоря уж о том, какие непомерные расходы на свадьбу он повлечет за собой и это - при столь скудном состоянии государственной казны! И все же Старик достаточно терпелив и опытен в придворных хитросплетениях, чтобы по трезвому размышлению самостоятельно подойти вплотную к разумному выводу - подобного рода акция - я имею в виду злополучное бракосочетание Принца с Офелией - не только вполне реальна, но и при сложившемся политическом раскладе наиболее вероятна. Однако отношение его на данный момент к этому делу двойственно. Не то, чтобы он был уж очень настроен против (о моих сомнениях ему пока что ничего неизвестно и поныне), но некоторое молчаливо вежливое с его стороны сопротивление моим, в общем то робким и носящим весьма предварительный характер в силу известных причин, попыткам в пользу такого брака время от времени становится достаточно ощутимым.

Считаю необходимым отметить вот еще что. Речь здесь идет вовсе не о действиях, непосредственно направленных на положительное или отрицательное разрешение ситуации с витающим в отравленной атмосфере Эльсинора вопросом о браке пока еще престолонаследника. Тем более она не касается подробностей отношения молодых людей друг к другу - о подобных вещах при Дворе печься как-то не принято (по крайней мере, прямолинейно). Bce мои попытки направлены всего лишь на создание определенных предпосылок, самостоятельное развитие которых могло бы привести, да и то лишь в неопределенном, пусть и недалеком, будущем, к существенному ускорению процесса их сближения и только (на какой основе - без разницы, да хоть бы ненависти!), и лишь при удобном случае сделать его необратимым. Однако Полоний - не всегда, разумеется — строит мне препоны именно в этом! Вот свежий пример. Заметив, что Офелия становится уж слишком доступна легкомысленному времяпрепровождению Принца, он обращает внимание своей воспитанницы на нежелательность для ее репутации подобного развития событий и не только обращает внимание, но и убеждает ее в своей правоте. Оно и понятно, коли без экивок. С одной стороны Старика не может не тревожить вероятность появления у патрона и собственных наследников (тем более что господин Придворный Врач не отрицает и не подтверждает подобной возможности), и что тогда прикажете делать с бесхозным Принцем? Пока что в этом, он, правда, вполне может на меня положиться, но и только! Слабое утешение. Ведь в дальнейшем ситуация может измениться существенным образом и он, как серьезный и искушенный политик, не может не отдавать себе отчета беспочвенности каких-либо законченных гарантий с моей стороны - что, если, к примеру, Клавдий затребует вдруг развода? С другой стороны - и это вполне понятно - ему было бы гораздо желательней видеть на троне в будущем своего любимца Лаэрта, чем его взбалмошенную сестрицу, но и этот момент достаточно обоюдоостр и чреват тем, что можно выпустить из рук все виды своей воспитанницы, не обретя взамен ничего существенного. Не стоит особого труда догадаться, что все эти соображения вкупе и вызывают колебания в настроениях Старика, обуславливающие некоторую двойственность его поведения и преследуемых им целей - стараться, по возможности, не упускать из-под контроля взрывоопасную ситуацию с тем, чтобы с одной стороны не допустить окончательного затухания обеих тенденций (равно Офелии, как и Лаэрта), а с другой - не позволить одной их них принять превалирующий трудноуправляемый характер. Именно поэтому, уступив моим поползновениям в этом плане в чем-то одном, он моментально предпринимает определенные контрмеры в каком-либо пустяковом, на первый взгляд вопросе, преследующем кардинально противоположные цели.

Вызывает озабоченность Старика и чрезмерная щепетильность Принца по вопросам чести. "Достоинство,- пишет он Клавдию в служебной записке,- должно ощущать собственную меру, поскольку - в особенности, если мы имеем дело с Принцем крови - выход за рамки подобаемого может тяжко отразиться на судьбах подданных". Возразить что-либо трудно, тем более что к указанному недостатку Принца приходится добавить еще и тенденцию к росту неряшливости и рассеянности, особо заметным в последнее время. Причем в сравнении с Лаэртом, неряшливость Принца носит весьма нарочитый характер как у дурного актера, бездарно переигрывающего заученную назубок роль. Создается странное впечатление, будто Гамлет все время пытается подражать каким-то вычитанным им на досуге "древним образцам" (естественно, на профаническом уровне - Принц увлечен в последнее время даосизмом древних китайцев и Всеобщей Историей Эльсинора под редакцией профессора Озрика в кожаном переплете). Не исключено, что к этой напасти приложил свою руку и Фортинбрас, с которым Принц поддерживал близкие отношения еще с Сорбонны и до самих недавних пор находился с ним в дружеской переписке, прервать которую удалось не иначе, как прибегнув, к помощи двух отпетых проходимцев - Р.и Г. разыгравших перед Принцем инсценировку весьма дурного пошиба, в результате чего пришлось обоих в спешном порядке направить с почетной миссией в качестве людей Датской службы ко Двору Английской Королевы. Там один из них был зарезан на спровоцированной Скотланд-Ярдом дуэли (не без наущения Клавдия), зато другому удалось бежать в Америку, где он, по имеющимся сведениям, продвинулся на поприще бизнеса и в настоящее время ищет посредников для налаживания с нами деловых контактов. Как бы то ли было, но поведение Принца вызывает серьезную озабоченность господина Придворного Врача, обратившегося ко мне на днях с настоятельной, но дерзкой отчасти просьбой - оказать влияние на Гамлета, поскольку поведение престолонаследника, а, точнее, его истерические восклицания - как это пошло!- не только дискредитируют Двор в глазах временно присутствующих (так он именует норвежскую охрану), но и оказывает вредное влияние на молодое окружение, к примеру - на Лаэрта, у которого примерно те же врожденные недостатки, но который, по его наблюдениям, тем не менее, находит в себе силы противостоять обуреваемым его страстям.

Среди причин, побуждающих Полония не доверять целиком ночную охрану Эльсинора норвежским патрулям, есть, как мне кажется, одна, о которой Старик не очень -о предпочитает распространяться вслух. Речь идет о его любимце, на которого он изо всех сил пытается добиться права усыновителя и подспудно, тайком от всех, не оставляет попыток через старые Виттенбергские связи выправить тому достойное генеалогическое древо. Может показаться смешным, но я обратила на днях внимание на то, что в последнее время, сразу после той разыгранной на глазах у безмолвного стада инсценировки, активность Полония с прожектором стала заметно возрастать именно в те вечера, когда я допоздна задерживаюсь на вечерней прогулке. Поскольку связь этого момента, точнее, ее отсутствие, с пресловутой командой "С" для меня более чем очевидна, то единственную причину тому я нахожу в распускаемых кем-то упорных слухах о якобы моей любовной связи с Лаэртом (было бы слишком уж грубо для команды "С", да и мелочно, что ли). О, я догадываюсь, чьих рук это дело! Этот вечно улыбающейся плешивый рогоносец и крыса Эльсинорского Замка и, вдобавок ко всему, с некоторых пор - насколько я могу предполагать - импотент. "Гертруда, мышка моя..." Как все низко, подло, преисполнено коварства! Верить всему и подозревать меня в развратных утехах с Виттенбергским недоучкой с его стороны нет никаких оснований. Расчет здесь строится совершенно в иной плоскости и далек от того, что принято называть разгулом страстей. Он провоцирует, провоцирует меня, меня, принесшую ему в приданное целое королевство! И делает это по-кошачьи бесшумными шажками. Его мерзкое, непомерно раздувшееся властолюбие затмило в нем последние крупицы чести и достоинства, не говоря уж о совести, которой в нем отродясь не водилось (как, впрочем, и в его братце - тот еще подлец!). Этого мерзавца волнует одно - как бы я не снюхалась за его спиной с кем-нибудь из норвежских офицеров, и, прихватив драгоценности и паспорт, не смылась бы тайком от всех за границу. Ведь в этом случае - если, конечно, моя догадка верна, неспроста же он в последнее время не только уклоняется под всякими благовидными предлогами от обязанностей супруга, но и, как сообщил мне по секрету господин Придворный Врач, раз за разом пропускает очередной профилактический осмотр - ему придется отречься от трона в пользу Гамлета, поскольку в ином случае он, согласно действующей Конституции, обязан будет сочетаться законным браком с иноземной герцогиней, на которой остановит свой выбор альтинг, и дело сведется к неминуемому международному позору и, уже как следствие, отречению, но уже не добровольному. Но ведь всего этого Полонию не расскажешь! Вот он и выдумывает и распространяет байки специально для ушей Полония, а когда Старик, одураченный таким образом дважды, волнуясь из за притянутых за уши неуклюжих слухов, обращается к Его величеству за разрешением усилить личным надзором ночной контроль за порядком в Парке, лицемер великодушно соглашается и, преподнеся все это как особую милость своего королевского расположения - какая мелкотравчатая дрянь! – настоятельно просит преданного слугу ежедневно докладывать ему обо всем происшедшем за ночь невзирая на лица...

В моем убежите сыро и довольно прохладно. Офелия отправилась уже вот как с полчаса, прихватив с собой единственный респиратор взамен обещания не забыть заглянуть к Клавдию, и передать мою просьбу прислать за мной слуг - без искусственного воздуха мне не просто будет ночью добраться до дворца и приходится потому мерзнуть покамест возле стационарных установок кондиционирования воздуха. Если девица по какой либо причине не передаст моей просьбы Клавдию или тому взбредет в голову подшутить надо мной (что весьма немаловероятно), то мне предстоит одинокое ночное бдение в заметно крепчающих к рассвету заморозках, что сулит дальнейшие неприятности быть упрятанной на неделю, а то и на больший срок, в теплую постель дворцового лазарета под докучливый надзор господина Придворного Врача с его бесконечными порошками и мазями и, что всего несносней, пространными сентенциями его скрипящего ума, скрежещущего, словно несмазанный колокол. Девочка ненавидит меня - это уже становится очевидным и не только мне. Ее пылающие ненавистью глаза, полные метаний и злобы целомудренной пумочки свидетельствуют о том куда красноречивей, чем подслащенный придворный тон, с которым мне нашептывают о том же приближенные и подружки фрейлины. Судя по ее резко изменившемуся ко мне в последнее время отношению, злые языки постарались и тут, распространяя всласть наветы Клавдия, давно уже вышедшие из-под его повиновения и зажившие собственной жизнью. Равно как и Полоний (Старик, однако, хотя бы не испытывает по отношению ко мне неприязни...). О, небо, о непорочная плоть, воистину достойная питать собой полусгнившие корни фиалок и верящая всяк и всякому! Старик борется сейчас за права на Лаэрта, понятно, что ему недосуг, но все равно он не имеет никаких моральных прав упускать из поля зрения душевное состояние воспитанницы, внушающие серьезные опасения и не мне одной.

"Эльсинор - блистательный сумасшедший дом,- разглагольствует господин Придворный Врач. Цинично, но не лишено доли правдивости. Открыто выказываемое Полонием пренебрежение обязанностями в отношении Офелии вряд ли объяснимо банальными причинами (женоненавистничество, желание откреститься от расходов на приданное; в особенности последнее - всё расходы по этой статье все равно спишутся за счет королевской казны, Старик еще, пожалуй, и заработает на этом, как подрядчик). Скорее всего, причину следует искать в странных речах Офелии, полных призрачного полусмысла с налетом безумия. Из обрывков произносимых ею фраз порой склеивается невообразимый коллаж, порой вырисовываются смутные контуры мощного подводного течения, несущего по реке Времени ее, да и наши с ней жизни. Получается так, словно Лаэрт не родной ей брат, да и не брат вовсе. Она (Офелия) уверяет, что хорошо помнит, как он впервые появился в доме ее матери вместе с отчимом - рыжебородым переселенцем из метрополии, скрывающим от властей и от всех остальных свое подлинное имя, объясняя это отчаянным желанием перечеркнуть начисто свою прежнюю жизнь. И, тем не менее, она любит своего "братца" и чувствует себя привязанной к нему куда более прочными узами, нежели будь они единоутробны. Что это, спрашиваю я себя, если не бред засидевшейся в девках особы (я и сама поздно вышла замуж и метания Офелии в этом плане мне близки и понятны, хотя и не могут служить для нее оправданием. И оттого мне страшно смотреть в лицо грядущему – в душе моей просыпается древний как мир, навсегда забытый было грех, точнее его ощущение, поскольку слова и смысл надежно похоронены исходя из соображений национальной безопасности сеансами психотерапии господина Придворного Врача. Тайная вина страшится абсолютно всего, начинающего ей казаться предвестником злых невзгод - словно где-то поблизости от нее разгуливает вырвавшаяся на свободу Смерть - не моя смерть, но от того ее могильное дыхание не становится теплей. И тем более непонятно поведение Полония, утратившего с годами свою прежнюю бдительность и не удосужившегося до сих пор, как он сам мне признался, составить подробное досье на своего любимца, удовлетворяясь заполненной от руки анкетой. "До чего мы можем дойти,- увещевал он меня и Клавдия,- если начнем подозревать всяк и всякого во всех мыслимых грехах". И это слова первого придворного вельможи! Не хочется и думать, что Полоний мог ошибиться и еще в большей мере подозревать его в неблагонадежности после стольких лет верной службы, но становится совершенно ясным, что медлить далее со сбором всевозможных данных на Лаэрта, в особенности во всем, что касается его прошлого - особенно детских годов и отрочества - более недопустимо, особенно сейчас, когда вот-вот будет решаться вопрос о преемнике не только Клавдия, но и самого Старика. И действовать придется самой, ибо к Полонию обращаться негоже, а к Клавдию не очень то и хочется, в особенности после его последней выходки. Для этого у меня есть всего две возможности - войти в прямой контакт с командой "С", из-за чего, если честно, я и засиживаюсь допоздна в моем укромном убежище, или - что сложнее — втереться в доверие к Офелии. Сложнее из- за неприязни, которую она ко мне испытывает.

Кстати, пару слов об Офелии. Удивительно и больно наблюдать со стороны, как эта девочка тянется к своему покровителю. Она пытается подражать ему буквально во всем - в походке, голосе, манерах и даже в привычках. Старика, однако, подобное отношение начинает откровенно тяготить, и он инстинктивно сторонится своей воспитанницы, стараясь быть с ней по возможности суше, что в свете его растущей благосклонности к ее брату выглядит порой смехотворным до неприличия. Ее шелковистые бледные волосы день ото дня становятся все более похожими в чем-то неуловимом на лохматую гриву Полония, что поразительно, поскольку она никогда не видела его без парика. Господин Придворный Врач объясняет это - он всегда все вам разъяснит - тем, что стремящаяся к некоторому внешнему объекту душа поневоле воспринимает от него не только внешние, открытые глазу и слуху черты, но и глубинные пласты внутреннего мира, которые уже затем, проявляясь как вторичный признак, могут проявиться во внешних чертах субъекта души. Звучит напыщенно и подозрительно отдает издевкой, но на строгом чуть одутловатом, как и положено эскулапу, лице господина Придворного Врача нет и тени ухмылки (как, впрочем, и всегда). Приходится за неимением лучшего принимать на веру всю эту первобытную чертовщину с претензиями на науку, исходящую из самых образованных и степенных уст при Дворе и постоянно вздрагивать и чертыхаться, когда в очередной раз обнаруживаешь вдруг свою ошибку, принимая размытые полумраком галереи контуры девичьего тела за силуэт первого придворного Его Величества. Странный казус с вторичными признаками!

Из шифрованного донесения команды "С". "Обстановка в Э. складывается благоприятно. Однако об установлении прямого двустороннего контакта с Бэлой говорить пока преждевременно, поскольку полагаем, что обстоятельства пока еще не созрели для проведения акции. Кроме того, обнаружено усиление контроля над объектом с применением прожекторного слежения и методики "немой пастух". Причины столь повышенного внимания к объекту выясняются. Анализ поведения Бэлы указывает на присутствие личного интереса. Судя по последним данным от Первого, король Клавдий в настоящее время постепенно утрачивает дееспособность по причине неопасного, но тщательно скрываемого неизлечимого недуга, природа коего пока не выяснена. Наиболее вероятной кандидатурой на наследование трона называется принц Гамлет. Норвежская армия на день наблюдения продолжает оставаться вне ситуации..."

Сегодняшнее неожиданное появление Офелии, признаюсь, сильно напугало меня. Причина испуга, как мне кажется, далеко не исчерпывается странностью восставшего внезапно из мрака облика, подчеркнутого вдобавок глубокомысленными вздохами и ударами кулачков в грудь. Глубина охватившего меня при этом "маскараде" чувства была бездонно упоительна - словно на платье чуть повыше живота замечаешь вдруг быстро ползущее мохнатое насекомое размером с грецкий орех - как первобытный страх с примесью омерзения. Ее взлохмаченный профиль словно выполз из затаенного прошлого, чего-то такого, что, как мне казалось, было навсегда упрятано в глухих закоулках сундуков подсознания и в лесистых горах Вюртемберга. Сейчас, когда ее уже нет рядом - она ушла в ночь с достоинством ведьмы, унося с собой затухающие звуки странной песенки и небольшой букетик орхидей, тех самых, из которых, отобрав самую крупную и подрезав у самого основания цветка стебель, собственноручно нацепила мне на грудь в знак благодарности за носовой платочек, одолженный у меня для того, чтобы обернуть увлажненные стебли (якобы предотвращает от преждевременного усыхания) - я изо всех сил напрягаю память, пытаясь высветить в деталях истинную причину моего испуга. Ее знакомый и близкий до боли (тьфу, противно и гадко, но что поделать?) силуэт и помятое, изорванное в нескольких местах перепачканное песком и глиной платье (имевшие место объяснения по поводу последнего надо признать удовлетворительными; действительно, насчет скабрезных шалостей в норвежской армии чрезвычайно строгие порядки и, кроме того, чтобы поддержать прямоту боевого духа, им ежевечернее промывают мозги на сон грядущий разглагольствованиями о достоинстве и смерти), лихорадочная речь, словно в бреду и взгляд, взгляд из под тонко очерченных стрелок еле заметных бровей - все это вкупе воскресили во мне и слили воедино по истечении стольких выпавших разом из памяти лет не только дорогой образ Старика той далекой поры, но и мой собственный - в ту самую длинную осеннюю ночь незадолго до рождения Гамлета, с которой и начались мои неурядицы с первым мужем, приведшие уже через несколько лет после коронации к полнейшему разрыву отношений - в одну из прекрасных ночей он попросту исчез, испарился из Дворца и Дании, воспользовавшись халатом кучера, который нашли поутру смятым на траве возле Южных Ворот. Исчез, прихватив с собой нашего второго мальчика и оставив после себя письмо, в котором, не объясняя мотивов своего поступка - человек он был, надо признать, деликатнейший - сообщал, что оставляет на мое попечение королевство и престолонаследника и дает письменное согласие на развод в пользу Клавдия, а сам постарается исчезнуть навсегда, скорей всего за пределами Дании, и убедительно просит оказать ему последнюю милость - не предпринимать никаких мер по его розыску.

Я молча сижу на корточках, сложив в молитвенном экстазе – точь-в-точь как Королева-мать обоих моих мужей на картине в Парадном Холле и пристально рассматриваю оставленную Офелией тугую бандероль, перетянутую голубым бантом. ("Для Принца". Ничего не говорите, он поймет). Песня тем временем становится все глуше и, наконец, затухает насовсем. Пауза и слабый плеск рыбьего плавника в бассейнчике неподалеку от седых ив. Ужасно хочется спать и мне вдруг приходит на ум, что старую королеву также звали Гертрудой, но затем, сколь ни стараюсь, не могу припомнить моего девичьего имени до замужества и коронации. Меня разбирает смехом, от которого пустеет на душе и мне вдруг становится совершенно безразличным, появится ли на пороге посланец от Клавдия или обо мне все забудут и хватятся только на утреннем разводе караула.

Из дневника королевы Гертруды. "Чувства Офелии - такова уж ее нелегкая доля - безответны и никаких изменении в этом плане не предвидится. И это относится не только к ее отношениям к П. и Г., но и ее ненависти ко мне. Г. вообще жесток по натуре, в особенности, что касается женского пола. В сущности, его представления об идеальной (!?) женщине не что иное, как скрытая форма женоненавистничества - порой в его жестах и остром колючем взгляде проскальзывает такое неосознанное презрение даже ко мне - его королеве и матери, что я поневоле отвожу глаза и начинаю усиленно пудрить щеки и красить губы, чтобы скрыть от слуг проступающий румянец. А Офелию мне действительно жаль. Жаль эту бедную девочку, до сих пор сохранившую на себе отпечаток непосредственности и стеснительности провинциальной глубинки. Жалость к ней доходит порой до рыхлого комка в горле, подавлять который мне приходится сухим отрывистым кашлем, вызывающим неодобрительное покачивание головы господина Придворного Врача. По его настоянию с недавнего времени в нашей спальне напротив одностороннего стекла вывешен огромный плакат, изготовленный им собственноручно при помощи красок, туши и китайской колонковой кисточки - этакий квадратный монстр, предупреждающий о непоправимом вреде курения. Король принимает это на свои счет и, всякий раз сталкиваясь с автором в коридоре, прячет добродушную ухмылку в пушистых рыжеватых усах и, обещая назначить его в самое ближайшее время на пост Придворного Живописца, отчего господин Придворный Врач неизменно бледнеет и от прилива душевного волнения начинает сильно заикаться..."

ЛАЭРТ. ЧЕРНАЯ БАШНЯ

Соленый ветер с северо-запада - оттуда, где многорыбное море голосами морских волн, бьющихся об остовы норвежских рыбачьих галер, убаюкивает песчаную косу, погруженную в пульсирующий полумрак мглы, рассекаемой на части, словно под ударами плетей, сверкающими над холмами за поселком кинжалами ночной беззвучной грозы - доносит до начинающего тучнеть, а посему подверженного приступам легкой одышки, тела, распластанного на ложе ночных сновидений, еле улавливаемый храп строений, охвативших бухту с обеих сторон цепкими объятьями гигантских мозолистых рук исполинского морского пастуха, врезавшимися глубоко в море изрезанными тысячью шрамов остроконечными краями (бухты). Уф-ф! Романтическая ночь, ночь, полная тайн, в которые, как не стучись, не оборонишь с них и перышка, ночь вчера, сегодня, завтра, на всю жизнь - набившая оскомину сплетня подземного Бога в слабом шуршании плотной, пропитанной специальным раствором, не пропускающим наружу свет от свечей, марлевой ширмы, предохраняющей мое убежище - открытую с одной стороны площадку под самой кровлей Черной Башни от массированных налетов комариных стай. Рядом с моей каморкой (по меркам Эльсинора) - я называю ее пещерой филида за неровные стены, покрытые пятнами сырости - находится помещение, заполненное кучей всевозможных механизмов, приспособлений и гигантского размаха шестерен, покрытых местами застарелым слоем ржавчины (несмотря на регулярный тщательный уход), приводящих в движение при помощи сплетенных из выдубленных бычьих шкур ремней массивные стрелы башенных часов. Справа от моего ложа - внешняя стена башни, во весь рост которой тянется нисходящая вниз до самого фундамента трещина, замазанная наспех с наружной стороны известкой, разведенной в жидкой желтой масляной краске. Местами трещина достаточно широка и мне доставляет постыдный соблазн ковыряться в ней, словно в собственной ноздре, указательным пальцем (если никто не видит, конечно), выковыривая оттуда побуревшие от времени, пыли и воздуха кусочки застывшей замазки. Прямо над моей головой, как я уже говорил, крыша - ровная площадка, оканчивающаяся зубчатым барьером кирпичной кладки, у края которого, уже при оккупации, был установлен мощный прожектор. Там же наспех сооружена небольшая лачуга из кусков фанеры и обломков строительного мусора (для смотрителя), пол которой охватывает две трети пространства прямо над моим потолком - как раз в том самом месте, где установлена роскошная кровать (разве что без балдахина) из бронзы, прикованная (в плане декора) тяжелой позолоченной цепью к кольцу, вделанному в одну из боковых стен. Изголовье кровати украшено фигурками резвящихся на лугу коров (национальная символика) и огромной головой быка, рога которой охватывают изголовье. Все это великолепие обито (где только можно) коричневато-багровой парфянской кожей - подделка под антиквариат Круаханской, как считает придворный историограф, старины.

Отсюда, с огромной - в пол-птичьих полета - высоты башни открывается (если раздвинуть марлевый полог) великолепный обзор северо-восточной панорамы дворцового ансамбля, включающего в себя буйно разросшийся сад (не плодоносящий в последние годы ничего путного), разрезанный на ровные ломтики перекрещивающимися лентами каналов и аллей и туда далее сплошные пустыри, разделенные глубокими оврагами или (где их нет) живой изгородью из специально насаженного колючего кустарника - видимо в последний момент решили, что колючая проволока на территории Замка это уж слишком - на которых пасется Королевский скот, и, уже под самый конец – знаменитые Северные Ворота, увенчанные гнутой деревянной аркой с резаными иероглифами, изображающей дракона - подарок китайского императора по случаю коронации одного из предшествующих королей - и барельефным изображением двух дерущихся псов; из пасти одного из них торчит горящий без перерыва днем и ночью факел. Сразу же за воротами виднеется еще один песчаный пустырь, упирающийся в крутую скалу с запрокинутой к небу вершиной, тающей по средам в тумане - словно огромная безобразная великанша, лобызающая черное небо с обозначенной влажной звездой. В этот предрассветный час ночного бдения местность вокруг Черной Башни словно окунута в белесовато - мутные скопления испарений от доброй полусотни ручейков и канав, которые, смешавшись с зачумленным дыханием Эльсинорских стен, кутают памятник почти до вершины постамента в плотное маслянистое облако с торчащим из него, словно турецкий минарет, прямо в черную бездну над собой каменным изваянием далекого предка с обращенной в немом призывании Мананнана головой с полуоткрытым по воле ваятеля ртом.

Мраморный оскал покрытого соляными отложениями истукана, словно сфокусированный символ выплеснутой в мир заразы, которой ад своим дыханием - пресловутый маслянисто-матовый туман – исподтишка, под пологом сна, опутавший цепкими объятиями безмолвной духоты землю, наполняет собой последнюю, равно как и все видимое вокруг пространство. Отравленная земля, плодящая под воздействием хилого Солнца северных широт одних лишь продолговатых Эльсинорских червей, бесконечную вереницу червей, образующих незримую нить поколений, протянутую из языческого прошлого в столь же искажаемое будущее, червей, неспособных отличить и цапли от сокола в своем целеустремленном, словно в постель, движении в могилы. Зане!

Но касательно, сударь мой? Шаги Полония над потолком - два уверенных в себе вперед и один мелкий, торопливый в сторону. Шаги из угла в угол и обратно; шаги старческие, неторопливые в целом, словно в раздумьях шахматиста и вдруг - бум-бум-бум - стремительные, наглые возле самого края зубчатой ограды и пауза. Продолжительная пауза в бегающих беззвучными сполохами лучах прожектора там, за марлевым покровом – грозно-разящие, колошматят как в немом кино по верхушкам деревьев и на покрытых гравием дорожках, вырезая, словно скальпелем, их обрывки из черной пасти невидимого чудовища, проглотившего затаенный в болотном смраде мир. С потолка и прямо на одеяло сыплется - самую малость - штукатурка.

Пожалуй, этот несносный старый дуралей всерьез возомнил о себе невесть что в последнее время, вы бы только видели его идиотскую бородку клинышком, которую он то и дело почесывает карманным березовым гребешком - сувенир, привезенный - каюсь - мной из Виттенберга! Благо, вреда от него покамест никакого - лично я не собираюсь учинять какие бы то ни было беспорядки без особого повода, а другие, в случае чего, пусть пеняют на самих себя, раз уж не могут соизмерять страсти с возможностями, мне же уютно и внутри моей ореховой скорлупы, где никто не в силах помешать мне пребывать властителем целого бесконечного пространства, втиснутого меж трех корявых с ободранными обоями стен и марлевым покровом. Главное - мою любимую океанскую треску под острым винным соусом торговец рыбой поставляет к моему столу регулярно по четным дням недели (счет дней в неделе в Эльсиноре установлен с нуля) несмотря на упорные слухи о хроническом растущем дефиците всего и вся в стране. И пусть себе на здоровье занимаются после этого охраной общественного порядка в Эльсиноре, этаком раскинутым (до поры до времени) под зашитой норвежских отрядов, этаком островке спокойствия, бурлящего (как нас настойчиво уверяют в том слуги и Полоний чуть ли не рукоплещет им) моря людской суеты. Спасибо и на том и нечего загадывать наперед - поспеется само собой - видно станет. В конце концов, вручив нашим союзниками ключи от дворцовых ворот - как Северных, так и Южных - мы вправе - и это утверждает сам король Клавдий, вздевая к небу свой указательный перст - отгородиться с веселым смехом в тихих прохладных покоях от наступившей эры долгих-предолгих годов горечи и тупого разгула страстей расшатанного вконец века, бушующего там, за крепостными стенами, где жизнь по нынешним меркам, пожалуй, что дешевле английской булавки, вправе отрешиться от всего, отдавшись целиком целебному сну, еде и играм (в рюхи и фидхелл, завезенные норвежцами) в долгие нескончаемые часы вечерних сумерек. Им караулить, нам спать - так уж устроен наш глумливый век, забитый ложью от легких и до самой глотки. И да здравствует наш мудрый Управитель!

Ореховая скорлупа... У меня создается впечатление, что все происходящее ныне уже

было, и не только было, но и описано до малейших подробностей в некоем толстом фолианте с бутафорским - под кожу - переплетом, покоящемся в моем же убежище на старой изъеденной червем дубовой полке... Каждый станет предателем, и сын возляжет на ложе отца, а отец - сына - из Кулмена, кажется. Дурные времена! Любопытно, не правда ли? Вот еще: сплошная весна без цветов и любви в окружении мертвого моря эпохи. Знаменательное пророчество! Светлоодетые воины вокруг памятника, швыряющие к его подножью окурки, ужасные воины из дикой свирепой страны - такова нынче слава Норвегии в нашем Западном мире. Длинные до пят, белоснежные - как в образцовой клинике – защитные халаты, натянутые поверх бронежилетов (или лат - у старших офицеров) - паутина, опутавшая нашу страну и Замок. Такое, ей-богу, имеет все права на гарантированное меню и лишенное бремени забот бездумное времяпрепровождение до той поры, пока все мы, протрезвев, не брякнемся от ужаса пятками в небеса вместе со всей страной и ее кичливым, выставленным напоказ всему миру горем. Впрочем, до подобного финала есть еще время, которого вполне может хватить и на мой век, да еще и с избытком. Полно об этом слов - не подобает моему придворному рангу отводить словами измозолившуюся душу подобно распоследней шлюхе, в то время как воители Фортинбраса с черной бахромой на бледных, не видавших загара лицах, расхаживают в своих халатах попарно по всем закоулкам парка или занимаются строевой подготовкой на свободных от скотины пустырях, напоминая своим оперением команду медсестер, точнее, медбратьев, бережно заботящихся о порядках во вверенном под их ответственность сумасшедшем доме, заботящихся, к слову, достойно и предупредительно в рамках утвержденного самими больными распорядка. Да и прав ли я, приписывая всему миру - а ведь именно в этом причина моей меланхолии - или, по крайней мере, всей Дании, психологически невыносимые условия жизнедеятельности, исторически сложившиеся в Эльсиноре и, вообще, настолько ли они невыносимы в действительности? Мы не покидаем пределов Замка, но ведь никто нам этого не навязывает! Наше добровольное заточение под надзором суровых соседей ничем извне, кроме нас самих, не обусловлено - это наш прирожденный недуг, недуг потомков Уислоу, проклятых в древности беременной женщиной (как гласит предание, за достоверность которого я не ручаюсь). Да и что нам делать за пределами стен, защищающих от бурных напастей взбеленившегося мира? И есть ли какие гарантии в том, что он (мир) уже не кончился, оставив после себя лишь несколько обломков, одним из которых является Замок? Даже такой вопрос волнует нас не ахти, чтобы не сказать, не волнует вообще. Чтобы узнать про это достоверно, необходимо, я думаю, покинуть сначала пределы Эльсинора, на что никто из нас просто так не решится - ни хозяева, ни слуги. А без такой проверки любое волнение по этому поводу не имеет под собой почвы. В каждом из нас под пульсирующим комком с кровью затаился подленький страх разрушить последнюю, быть может, оставшуюся иллюзию - вдруг нас и в самом деле не выпустят за ворота? Причины таковому имеются и, если вдуматься, то весьма весомые - все ворота находятся под охраной усиленных нарядов - белохалатников, а о пропусках или заменяющих их удостоверениях покамест нет и речи. Все запросы к его Величеству или Полонию насчет этих самых злополучных пропусков (пускай на первых порах хоть разовых) остаются в лучшем случае без ответа или становятся мишенью их идиотских острот. "Есть ли в том, о чем вы просите необходимость? - вопрошает - Полоний, зажимая ладонью улыбку на губах,- неужели Вам кажется, что будь такая потребность, Вы не получили бы подобного удостоверения, да еще и чуть ли не в первую очередь?" Старый Иеффай! С одной стороны, действительно - какие еще там пропуска, пропуска нам, потомкам свободных готов? Но ведь с другой - стража, дежурящая у ворот - реальность не меньшая и с этим фактом невозможно не считаться. В результате нам (я имею в виду молодых) остается лишь ждать развития событий, сидя полукругом на корточках возле обоих ворот, пока кто-нибудь из нас, доведенный до отчаяния нестерпимым коловращением чуть пониже солнечного сплетения не решиться на рискованный шаг и не попытается пройти мимо стражи. Покамест все только выжидают, следя друг за другом.

Если сейчас, когда полночь продвинулась вперед на третью часть остатка до рассвета,

чуть-чуть приоткрыть марлевый полог возле левой стены, то в полутысяче ярдов от Башни в поле зрения неизменно должно появиться - ночь сегодня лунная - небольшое каменное строение, гротик, прилепившийся к отвесной каменной гряде, соперничающей высотой с самой Башней, покрытой местами трудноразличимыми при лунном свете буро-зеленными пятнами мха. В нескольких десятках шагов от нее недобро поблескивает отражениями тысячеглазой луны брод, густо заросший камышами, возле которых не рискнешь пройтись без особой на то необходимости - место помечено бетонным столбом, способным привести в трепет и неробкое сердце. Верхушка столба увенчана торчащими во все стороны острыми арматурными прутьями, на которые насажены покачивающиеся на ветру бутафорские, в полтора натуральных объема, черепа с облупившейся местами от частых дождей и туманов эмалью. При сильных порывах ветра воздух проникает сквозь отверстия пустующих глазниц внутрь их полых пространств и разгуливает там, издавая звуки, напоминающие брачные вопли кошек, отчего концы выцветших ленточек, носящих помимо забытых ныне сакральных функций еще и обыденно-бытовые - с их помощью черепа крепятся к арматуре - которые вываливаются со слабым дребезжанием из ротовых отверстий и полощутся на ветру подобно высунутым языкам... Страшное место. Даже Полоний - я заметил это - обнаруживает по отношению к нему помеченную неосознанным страхом сдержанность, стараясь, на всякий случай, не шарить там по ночам своим прожектором.

Лягушачий Грот или, как его именует еще в своей среде прислуга, грот Королевы - излюбленное место ночных бдений Гертруды, возможно, именно вследствие суеверной боязливости Эльсинорского Землеройного Крота (как окрестила все та же прислуга Полония, я думаю, из-за его ярко выраженной близорукости). Поговаривают, будто Королева просиживает в своем убежище чуть ли не до самой зари, словно затаившаяся серо-рыжая волчица или ворожея, наводящая порчу и что, якобы, объясняется все это тем, что ночной воздух Замка особо вреден для здоровья, а то и жизни вообще (грот снабжен автономной системой циркуляции воздуха). Кто-то упорно распускает подобные слухи, возможно, сама Королева - для отвода глаз. Трудно решить. Слухи тем временем ширятся. Сейчас поговаривают уже о вроде как участившихся в последнее время выбросах - причем повсеместно - подземных сернистых испарений. Кое кто поговаривает даже о наличии в них тяжелых и крайне опасных ртутных примесей. Нежданное богатство! Как и все, происходящее в Эльсиноре (а, может, и Дании? - о последнем я вправе лишь строить догадки) со времени вторжения в страну норвежской военной помощи, утверждаемые в слухах факты невозможно ни подтвердить, ни считать в достаточной мере лишенными оснований. К примеру, такой, казалось бы, достоверный факт, как участившиеся в последнее время подземные толчки, в определенном смысле, конечно же, является косвенным фактором, подкрепляющим версию о сернистом загрязнении среды. Но косвенным и только - ведь подземные толчки вовсе не обязательно должны сопровождаться какими-либо выбросами. Или рассмотрим более запутанный случай. Если принять на веру слова человека, весьма широко известного во всем королевстве, да и за его пределами (тем не менее, имени его я не собираюсь предавать огласке, прах мне цена, коли я решись на это, поскольку подобного рода поступок вероятней всего будет расценен им как донос), повторяю, если верить ему на слово - а человек он достаточно серьезный для такого доверия, назови я его имя, все вы безоговорочно согласились бы со мной - так вот, он утверждает, будто самолично наблюдал в течение примерно четверти часа, в дневное притом, заметьте, время, извержение столбов цвета бледно-желтой мочи (почему именно моча пришла ему на ум?) с красноватыми - киноварными?! - прожилками подземного пара в овраге с каменистым дном между пустырями с пасущимися Королевскими коровами в каких либо пяти минутах ходьбы от Северных Ворот. Извержение сопровождалось протяжным вначале и нарастающим, а под конец неожиданно резким всплеском, но непрерывным вплоть до полного затухания ревом, напомнившим ему отчего-то "крик из разбухших бедер женщины". Удивительнейший оборот, но вы, вероятно, и сами уже догадались по фразе о ком тут у нас речь. Да, да! Но я не называл вам его имени. "Неведомо нам, что спрятано в ее,- вероятнее всего рассказчик подразумевал Землю,- чреве,- заключил он свое сообщение,- но остерегаться необходимо. В один момент мне даже пришлось прикрыть щеки руками - из паров вдруг полетели брызги - и вот результат". Очевидец протянул нам кисти рук, и я вместе с собравшимися, заметил на них мелкие бурые пятнышки, похожие на родинки. Такое вот свидетельство. Добавим ко всему сказанному для полной картины, еще и глухую тоску в застывших зрачках уважаемого господина... ну, назовем его для определенности, скажем, господином В.

Безупречность свидетеля еще не означает, тем не менее, безупречности свидетельства. Здесь возможны различные вариации и нюансы. Принимая во внимание, что честь и достоинство свидетеля не были запятнаны в тот момент хмелем, заранее, не приступая к разбору, отбросим в сторону добрую половину вариантов. Если не считаться также и с явлениями внутренне галлюциногенного характера - господин В. по свидетельству господина Придворного Врача (официальная справка) обладает недюжинно-крепкой психикой, то мы имеем под рукой следующие факты об имевшем место на пустырях событии, которые можно считать в достаточной мере корректными, чтобы принять их за основу нашего небольшого расследования:

а) точно обозначенное время и место события - овраг между пустырями, квадрат ГЗ туристической карты Эльсинора, примерно около пополудни;

б) метеоусловия (справка Службы учета и слежения погоды за текущий Год) - переменная облачность без осадков, ветер юго-западный, слабый, но с порывами, температура+21,2 по Цельсию;

в) воспринимающий субъект - господин В., личность, склонная к объективному восприятию событий (опыт личного знакомства);

г) объект наблюдения (собственно событие) - газообразное (или пылевое?) облако, непроницаемое, предположительно бледно желтой окраски с прожилками киновари с сопровождающим звучанием.

К сожалению, господин В. не смог сообщить какие-либо дополнительные сведения по имевшему месту событию, а именно - о запахе, признаках удушья и т.п., поскольку, во-первых, он находился в указанное время метрах в тридцати от происходившего явления, а, во-вторых, начисто был лишен обоняния по причине жесточайшего насморка.

Строго говоря, имеющихся данных совершенно недостаточно для того, чтобы придти к какому-нибудь окончательному выводу. В частности - и это самое важное - не достает показаний второго свидетеля (хотя бы для сопоставления различных точек зрения). Указанные выше факты позволяют построить как минимум две непротиворечащие сообщению версии по имевшему месту явлению: первую - версию господина В. и вторую,

альтернативную версию, противоречащую первой, но, тем не менее, находящуюся в полном соответствии, как с приведенными фактами, так и условиями, характеризующими сам объект наблюдения.

Версия господина В. общеизвестна, да и по существу уже пересказана выше. Некоторые излишние подробности, кои я опустил, вряд ли в состоянии сколь-нибудь существенно повлиять на обрисованную в общих чертах картину - это целиком уже дело комиссии, которая была организована исключительно с целью успокоить норвежское командование, печащееся о здоровье собственного воинского контингента, нам то какое до этого дело! Согласно же альтернативной версии, то, что господин В. принял за сернисто-ртутные пары, вполне могло оказаться обыкновенным пылевым наносом, поднятым в воздух внезапным порывом зарождающегося ветра (в наших краях ветряные микросмерчи дело почти обыденное) и образовавшего с осевшей на них влагой из воздуха - а климат у морского побережья иным и не бывает - своего рода неправильную призму, преломившую солнечные лучи в некое подобие неполноценной радуги. Вспомните также об отсутствии обоняния у свидетеля, а также данные метеосводки. Относительно самого ветра господин В. не может на сегодняшний день ни подтвердить, ни отрицать факта его присутствия в интересующий, нас промежуток времени - всецело поглощенный созерцанием красочного зрелища, он вполне мог не обратить на ветер никакого внимания. Фраза "волосы стали дыбом" при всей ее конкретности не добавляет ничего определенного в сказанное - может быть от ветра, но может и под воздействием на психику невиданного ранее зрелища. Что же касается сопровождающего действо рева, то это мог быть и бычок (вспомните еще раз - дело происходило в овраге между двумя пустырями, квадрат ГЗ - именно здесь чаще всего производится выпас придворного стада по причине особой сочности трав), тот самый, за которого была уплачена воистину баснословная цена в семь кумалов и которого специально снаряженная по приказу Короля комиссия искала по всем закоулкам Датского Королевства, пока не обнаружила нечто достойное королевского стада, мирно жующее траву на одном из захудалых пастбищ северо-западной провинции, ибо, как пишет Озрик, «телки, коли нет на них бычка, не более, чем тягловый скот для нужд землепашца» ("Основы Королевского животноводства", Озрик, Полоний и др. том 4-ый).

И еще касательно бурых родинок на руках. Я с презрением отметаю самую мысль о возможности нанесения грима с целью мистификации - господин В. тщательно на глазах у всех вымыл руки мылом и пятнышки при этом не исчезли. Однако нельзя исключить полностью вероятность того, что эти пятнышки - результат нервно-аллергических последствий, поскольку, несмотря на здоровую психику В., сама нервная система у него находится в крайне запущенном состоянии (частые возрастные запоры и бессонница или вот еще - "волосы дыбом", вспомнили?), состояние нервной системы господина В. ни для кого не секрет, как и то, что при таковом ее состоянии малейшее волнение шокового порядка вполне может пробудить в организме дремлющие до поры до времени темные силы, способные нарисовать на коже пациента и не такие замысловатые кренделя, не говоря уж о нескольких там точках на кистях рук. Такое возможно - я специально справлялся о симптомах у господина Придворного Врача, и он подтвердил вероятный диагноз. "Но не обязательно,- добавил он под конец,- подобными признаками в ряде случаев обладает и слабое отравление организма разреженными ртутными парами, особенно в присутствии определенного класса сернистых соединений, исполняющих роль катализатора. Вы ведь имели в виду господина..." и он произнес вслух именно это имя.

Не по сердцу мне тот бычок, что до самой ночи мычит в загоне. И на это чучело потрачено семь кумалов? Поистине, королевская щедрость, если учесть, что лучшие импортируемые бычки обходятся казне в среднем по три, три с четвертью кумала за голову. Щедрость без зависти, скупости и страха за последствия. Впрочем, покои Клавдия - по ту сторону стены. К тому же, вдобавок, стены его опочивальни обиты специальными звуконепроницаемыми подушечками, не то, что моя конура. Надо полагать посему, что спит он сном младенца, без тревожных сновидений и болезненных гримас с неподвижным, подстать каменному изваянию, лицом, похожим на застывшую гипсовую маску с чуть вытянутой вперед каиновой челюстью, над которой едва не позабыли просверлить пару отверстий для дыхания... Король - штука невещественная,- шутит Гамлет. Этот же черпает свое дутое могущество в самых укромных местечках Фортуны (ай-ай-ай!), чем, в сущности, и напоминает собой тень нищего. О, побыть бы пару часов свободным эллином (Эдип уже не свободен, разумен, да, но, это уже другой вопрос)! Все это не то, не то и не так: пелена времени и пространства кажется прозрачной и проницаемой, пока не начинаешь задумываться над всем этим вплотную и тогда... Не надо слов - мысль беспрестанно мечется по кругу, тщетно силясь - до ломоты в костях! - вырваться за несуществующие на первый взгляд преграды - куда там! Здесь и сейчас оказывается единственным доступным для любого из нас уголком Космоса, Европы, Дании, Эльсинора. Здесь и сейчас - есть ли для личности узы злее, чем те, что кроются за двумя невзрачными местоимениями, независимо от того, нищ ты, король, или выживший из ума филид?

Загон, куда отгоняется на ночлег придворное стадо, представляет собой открытое пространство, отгороженное колючей проволокой (анахронизм или инерция мышления - от воров!- хотя трудно даже вообразить себе идиота способного на столь бессмысленное безрассудство – проникнуть за пятиметровую бетонную толщу крепостных стен Замка с тем, чтобы увести с усиленно охраняемой территории пару телок, когда все дороги Дании буквально кишат беспризорно бродящей скотиной), по которым пропущен электрический ток высокого напряжения. На территории загона с юго-востока вплотную к скалам прилепилось несколько навесов, на случай дождей или снегопада. В противоположных углах загона возвышаются две сторожевые башни, взобраться на которые, чтобы отдежурить смену давно не сыскать смельчаков - доски подпорок основательно подгнили и обветшали, а навес одной из башенок зияет круглой дырой размером с добрую луну в полнолуние. Невдалеке от входа в проволочном ограждении проделан искусно замаскированный лаз, открывающийся вовнутрь наподобие дверцы. Говорят, якобы им пользуются ночные привидения, в частности, кто-то из норвежцев был даже освидетельствован и отправлен на родину после того, как, по его словам, видел там длинноволосую женщину в белой до пят рубахе, которая гладила по загривку белолобого бычка (гордость придворного стада). Он даже успел при этом подметить, что белолобый довольно благосклонно реагировал на ласку, склонив голову набок и позволив тем самым луне сверкать драгоценными алмазами в его выставленном напоказ, напоминающем чем-то глубоко человеческий, зрачке. Прямо за входом разбита сторожка-жилище постоянно пахнущего водкой глухонемого сторожа, прирожденного блудодея, похоже что симулирующего свой врожденный порок - несколько эпизодов, коим я сам свидетель, недвусмысленно указуют на сие. Тем не менее, собственно к его службе нет нареканий и претензий ни у меня, ни, тем более, у Полония и вообще у кого- либо - службу свою он исполняет исправно и с должным рвением. Если же у него и есть какие-то скрытые от глаз общественности пороки или секретные дела - то это уже не по моей части. Поделюсь, однако, некоторыми соображениями. Похоже на то, что и сам сторож

и его пастух-сменщик - очередная законспирированная агентурная команда Полония - Двор, что и говорить, буквально нашпигован ими, воплощенными в самых разнообразных обличиях и рангах, вплоть до наемной команды гойделлов, изгнанников, не имевших никогда своей родины. И если никто до сих пор не призвал (и не призовет) Полония к ответу за ими содеянное, то лишь потому, что эти безобидные парни и девки никому, в сущности, не мешают - они давно уже слились с народом (прислугой, стражами, придворными вельможами) и, более того, являются, говоря образно, тем самым цементирующим составом, который придает сонливому организму дворца целостность и спайку. Кроме того, чисто по-человечески, ведь эти люди отрабатывают, как могут, хлеб, который они едят - у кого же язык не отнимется порицать их за это в такое сложное время, в которое мы существуем? Гордость и щепетильность в выборе, как, впрочем, и сам выбор профессии в наши дни - анахронизмы из прошлого, совершенно неуместные в наш расшатанный век. Если отбросить в сторону эмоции и взглянуть на все это трезво, то следует признать, что даже хорошо то, что ихнего брата расплодилось так много, настолько много, что средний уровень развития этой многочисленной прослойки, характеризуемой, кстати, небольшой дисперсией там чего-то, мягко говоря, давно уже "не соответствует..." Последнее не вызывает ни у кого никаких сомнений - в шпионы сейчас вербуют безо всякого конкурса. С точки зрения профессиональной пригодности специальному ведомству избыток агентуры гораздо нежелательней его недостатка, ведь хитрая речь попросту застревает в их глупых ушах и не доходит по назначению и потом еще, конечно же, непомерно возросшие расходы по их содержанию. Но, опять-таки, чисто по-человечески, ведомству так гораздо спокойней живется, а и это - немаловажный в наши дни фактор общественного бытия. Разумеется, среди агентов попадаются и исключения, но таковых, во-первых, наперечет и их просто давно уже все узнают в лицо и не допускают себе при них лишнего, а, во-вторых, у них самих вполне хватает ума не выделяться в среде удручающе подавляющего большинства своих тайных собратьев чересчур уж частыми доносами. Среди этой части агентуры имеется и своя, совсем уж малочисленная, элита, выполняющая особые функции по обеспечению безопасности с соответствующими их статусу полномочиями, но они и вовсе уж безобидны, поскольку такие мелочи, как доносы и подслушивания чужих бесед помимо того, что не вменяются им в обязанность, еще и претят их внутренней натуре и, в некоторой смысле, оскорбительны их самолюбию.

Шаги Полония над головой становятся настолько осязаемы, что, кажется, начинают буравить хаотические мысли в потной от бессонницы голове. Близится полночь - время смены постов у памятника по регламенту. Воздух, похоже, чуть тронут морозцем - пора раннего инея - и мне приходится, ругаясь про себя, подняться со своего рогатого ложа для того, чтобы растопить в углу жаровню с угольками. Девятыждыкрасивая самоуверенная хозяйка Эльсинора, старуха с воистину прекрасными глазами - помимо шуток: черные, светящиеся во тьме, словно два тарантула, неотразимое оружие - и до непристойности щекотливыми легкими; старуха - воительница, самозамуровывающаяся каждую ночь в Лягушачьем Гроту в позывах разнузданной похоти. И не удивительно. Какое, скажите на милость, удовлетворение можно получить от сгнивающего заживо субъекта, ее мужа и Короля, сотканного сплошь из пестрых лоскутков и заплат с выдающейся, вдобавок ко всему, залысиной? Итак, замурованная на целую ночь в выжидающем томлении, в nape-другой сотне шагов от Башни в тайном убежище посреди буйно заросшего сада, плодоносящего одно лишь семя и в минуте ходьбы от самодельного загона, где призывно мычит этот несносный бычок. Все это не по мне - ее любовь сроком не более года, в которой нетрудно усмотреть замашки - но и только! - одной древнегреческой страдалицы с острова - и вся эта обстановка в целом, подозрительно попахивающая первомайской ночью, ночью безответственного сборища отпавших от Бога сомнительного поведения старух. "Кузнечный пес, пес желания",- шепчут ее губы очередному любовнику, когда тот, отступая вглубь пещеры, стыдливо прикрывает ладонями пунцовые от света королевских фонарей щеки. Шаги над головой тем временем превратились в уколы тысячи игл, задевая струны туго натянутых нервов. Сильно зябнут руки, и я усилено тру их над жаровней, сидя на корточках с устремленным мимо памятника сквозь стены ее убогого прибежища беспристрастным взглядом... День - ночь, Клавдий...? Король есть вещь невещественная, что же тогда королева - вещь невещественной вещи? Крысы, крысы Эльсинорского подземелья и крысы извне... бедная Гертруда!

Кузнечный пес - эти слова, произнесенные, быть может, дрожащим шепотом в минуту пылающей страсти, оставшейся нераспознанной за покровом бледногладкой кожи, вползают исподтишка в самую печень с тем, чтобы взорваться впоследствии в наиболее неподходящий момент с оглушающей силой, распространяя по всему телу сладкое зловоние трупов, погребенных в качестве архетипов в глубине подсознания, которое неторопливо поднимаясь вверх по позвоночному столбу, просачивается в мозг каплями злого яда, приводящего нервно-двигательную систему в состояние глубокого коллапса, иными словами, приводит меня в состояние пассивного лунатика, обворожено застывшего под бликами ухмыляющейся луны. И я, несмотря на гипнотический призыв, остаюсь внутри моей пещеры с зарешеченной дверью - в свое время здесь располагался секретный архив, но после известного землетрясения, когда во многих помещениях Башни треснули, а кое где и рухнули внешние стены, и по всей высоте резко обозначилась глубокая трещина, архив частично сожгли, а частично перевели в более безопасное подземное хранилище. Освободившееся помещение передали в распоряжение комиссии по распределению индивидуальных площадей, которая выделила его стоящей первой в списке Офелии, от которого та отказалась в мою пользу, на что комиссия, не без вмешательства, как мне кажется, Полония, дала свое согласие. Первоначально помещение предполагалось использовать в качестве художественной мастерской и, чтобы сохранить хоть какую-то видимость порядка, я, по наущению Полония, запросил со склада этюдник или мольберт - как вам угодно - краски и огромное, два на два метра полотно, натянутое на соответствующую раму и теперь, каждым утром наношу на него несколько свежих мазков, поскольку и сам, незаметно от самого себя – по-дилетантски, конечно - вжился в свой официально зарегистрированный образ.

"У тебя великолепно получаются быки,- издевается Офелия,- бедная мама и не подозревала о наличии у тебя подобного рода талантов. Как же ты решил назвать вон того, с густой гривой, крепкими бедрами и рылом лосося? Назови его в мою честь именем королевского бычка недоумка - Белолобым. Он, правда, ал телом и напоминает скорее разлившееся пятно крови, но зато голова и ноги вполне напоминают прошлогодний снег, да и вообще, как ты находишь, разве он не похож чуточку на принца?" В ответ я глупо смеюсь, и мы оба, впав в детство, начинаем с визгом гоняться друг за другом по всей мастерской, опрокидывая ненароком на пол подвернувшиеся под руку предметы. Некоторые из них разлетаются на осколки, и вскоре на полу набирается целая груда обломков. Уворачиваясь от объятий, Офелия всякий раз бросает на меня свой лукавый дразнящий взгляд, и я замечаю в ее зрачках, полных белого волшебства, сверкающие, как и в далекие детские годы, жемчужинки неподдельного восторга. Увлекшись, мы не замечаем, как скрипя, отворяется зарешеченная дверь и на пороге возникают вдрызг встревоженные Король, Полоний и господин Придворный Врач, вытянутый по стойке смирно. Полоний укоризненно покашливает, а Король, пряча глаза в сторону, мямлит что-то про нравственные устои и гнилые подпорки. Первой приходит в себя Офелия. Улучив момент, она проскальзывает мимо нежданных гостей и через минуту уже бойко бренчит каблучками, сбегая вниз по винтовой лестнице. Застывший рыбий глаз Короля отрешенно буравит воздух в замершей комнате. До меня доносятся отрывки шепота Полония "...тем не... бык... росто... ленен... е Величество". При этом он цокает языком, как заправский камертон.

"Этак они черт-те до чего доиграются,- недовольно ворчит Клавдий и, обращаясь уже

ко мне, продолжает,- продолжайте же, не будем Вам мешать". Господин Придворный Врач,

пользуясь тем, что его никто не видит, украдкой строит мне козу и приторно улыбается. Дверь за ними захлопывается с тяжелым грохотом. Снизу от подножья Башни доносится звоном серебряных колокольчиков неуместный, как мне кажется, смех расшалившейся не в меру сестры. Я стараюсь не слышать и, заткнув уши ватой, отворачиваюсь к мольберту. Недорисованный пустой глаз Белолобого, словно издеваясь, следует за мной повсюду, куда я не кидаю взгляд. Телки, окружившие его с трех сторон, подобострастно вытягивают свои пестрые выи и размахивают хвостами. Вокруг них - недорисованный зеленый фон с коричневатыми прожилками земляных полос, луг, простирающийся до горизонта, где голубая полоска побережья сливается с водной гладью озера, а, может, и реки с раздробленным ее рябью красным, заходящим отчего то на Востоке, Солнцем. (Наверное, все дело в ориентировке мольберта таким образом, чтобы свет всегда падал слева, и тень от руки не заслоняла холста). Особенно недовольна получающимся изображением Гертруда. В последнее время она часто, слишком часто (может, этим и был отчасти спровоцирован неожиданный ночной набег всемогущей троицы?) наносит мне визиты в мою мастерскую и часами неподвижно разглядывает в упор каждую мелкую деталь. "Напоминает пастораль,- недовольно хмурит она под конец брови, выпрямляясь на софе,- откуда в тебе столько мещанского благонравия? Господи, целый гарем, поди! Я имею в виду эту добрую дюжину потаскух, сгрудившихся вокруг недорисованного недомерка. Скажи на милость, где ты видел такую натуру - бордель прямо-таки напрашивается!" Я молчу, но в моем сердце буйно произрастает чувство жгучей ненависти к ...быку! "Я убью тебя,- кричу я безмолвному изображению, когда мы остаемся один на один, и в моем голосе звучит такая неподдельная ярость, что телки опускают свои хвосты и, на всякий случай, тесней сбиваются в кучу, в рябящий перёд глазами комок красок. Белолобый спокойно принимает вызов, задерживая на мне тяжелый несуществующий взгляд, и продолжает с презрительным урчанием щипать траву. Я вдруг подмечаю ухмылку на его толстых багровых губах, делающих его схожим в чем-то неуловимом с Принцем. Это окончательно проводит меня в бешенство и, глотая слюну, я срываю голос, переходя на сдавленный шепот. "Я прикончу тебя, не думай, что если нарисован, так ты неодолим. Ошибаешься! Я напущу на тебя другого быка (плод моей фантазии), вдвое крепче в груди, вдвое грубей и вдвое злей - все в моих руках: краски, кисть, полотно. С их помощью я придам его облику ярость зверя, наделю ударом убийцы, налью кровью глаза и тогда - берегись! Он, мой нарисованный сын, мое подобие и заступник, он разорвет тебя на клочья (моя речь походу становится все более и более бессвязной и если в этих строках она и предстает более-менее понятной, то это плоды реконструкции задним числом в состоянии трезвого и ясного ума и ничего иного) и разнесет их по всему Эльсинору: заднюю часть с остатками хвоста швырнет наземь у брода с черепами, грудную клетку с кусками сердца и частью загривка - возле Королевских конюшен на потеху норвежским воителям, крепкие бедра, вызывающие восторг у телок Северных Врат и печень, печень врага - на остроконечный шпиль Башни, после чего вернется ту даль, откуда пришел (я его сотру). И будет он Бурым. Однако я все мешкаю и колеблюсь. У меня дрожат руки, и я вовсе не уверен, что смогу воплотить задуманное таким образом, чтобы оно имело силы осуществить мой замысел - расстояние от земли до шпиля немалое, не рисовать же ему и в самом деле крылья! А Белолобый день ото дня становится все наглее. Телки уже не боятся меня и продолжают мирно щипать траву, помахивая хвостами в мою сторону, как старому знакомому, словно призывая присоединиться к ним и разделить их нехитрую, но сочную трапезу. Я все яснее осознаю с каждым прожитым днем, что откладывая в нерешительности свою месть, я попросту растрачиваю впустую силы, порожденные моей яростью и нашептываниями Гертруды. Нужен дополнительный стимул или же я кончу тем, что замажу картину уже после того, как они, выщипав всю траву, уйдут к новым пастбищам - дабы скрыть свой позор. И тогда Полоний отберет у меня мастерскую - тут даже он будет бессилен что-либо для меня сделать.

Обрывки разрозненных, ничем на первый взгляд несвязанных воспоминаний появляются и исчезают, спорадически фокусируясь в мозгу в белые пятна. Появляются и исчезают, оставляя неясный след в душе, словно белье в центрифуге стиральной машины: концентрические полоски, вращающиеся с огромной скоростью - аляповатые пятна в семь радужных цветов. Время от времени одна из полосок прилипает на мгновенье к смотровому оконцу, обретая на короткий миг облик черного лоскута от - как в объективе фотоаппарата - оставшегося за экраном целого. Реальность, сконструированная от их наложения на проекции времени-пространства вне и внутри меня, приобретает свойства подергивающегося, готового исчезнуть в любой момент изображения на тонкой полупрозрачной пленке, зябкого, словно сотканного из сновидений моего сна. Неясно, сплю ли я сам или кто то, неважно кто, видит меня в своем сне. Гул навязчивых мыслей в изношенном усталостью мозгу - пожалуй, единственное из всего, вращающегося вокруг меня (меня?), что я с полной уверенностью могу считать абсолютно достоверным. Впрочем, я забыл о трещине в стене рядом с кроватью, из изгибов которой я выковыриваю сейчас, причем бессознательно, остатки спекшейся извести.

Item, смех Офелии, отбренчав внизу с некоторое время сарабанду, удаляется по тропинке, заросшей с обеих сторон крапивой или чем там еще, в сторону брода с болтающимися на шестах черепами, прижимая к груди тяжелый сверток, возвращаемый мною Принцу. Если я и сочту необходимым удовлетворить его полу-приказ – полу-просьбу, то сделаю это только по доброй воле, неомраченной корыстью, что отнюдь не означает, что мы станем с ним чем-то навроде того, что принято называть друзьями по гроб, скорее, наоборот, но об этом попозже. Единственное, о чем я хотел бы еще сказать, это просьба, обращенная к здоровым ушам: передайте Принцу, что его молитвы не стоят и гроша, он еще подхватит насморк, стоя под сквозняком на коленях. Если же он хочет посчитаться, то пусть помнит, что есть нечто опасное и во мне и не считает меня неженкой.

Item, смех сестры... Нечто плотное возникает на миг в воздухе и лопается с треском, наподобие перезрелого гнойника покоя и довольства, рассыпаясь осколками хрустального графина, запущенного кем-то с балюстрады в памятник. Осколки с веселым перезвоном перекатываются по бетонированной дорожке под сапогами марширующих солдат норвежского почетного караула. Один из них, похоже, сержант по званию, поднимает голову и, сжав правую руку в кулак, грозит кому-то невидимому, изрытая хулу непонятно в чей адрес на непонятном языке.

"Кончай канючить,- говорит Офелия,- противно смотреть на тебя со стороны, доморощенный ты художник с физиономией потомственного свинопаса, у которого истощали хозяйские свиньи из-за недорода желудей в лесу". И она по-своему права... Каждый раз, как я пытаюсь разорвать притянутый за уши круг сомнительного родства, отделивший нас практически непреодолимым барьером друг от друга, я испытываю почти физические муки от охватывающего меня бессилия, хотя мне и известно то, о чем Офелии и вовсе невдомек. Но я скорее откушу свой язык, чем поверю ей то, что разъедает мою душу словно ржа. В противном случае мне не избежать последствий отцовского заклятия, пусть я и сомневаюсь во всех богах мира. Да и как я объясню в таком случае самой Офелии необъяснимые для здорового человека приступы робости, когда она и без того не желает слушать моих увещеваний! Дело в том, что на самом деле у Офелии нет родной матери, то есть я хочу тем самым сказать, конечно, что мать моя ей не родная. Об этом мне поведал отец за год до кончины, когда, прихватив моровое поветрие - позже он чудом выздоровел, но последовавшая вскоре после выздоровления трагическая гибель матери, отправившейся

в туристический морской круиз, оказавшийся ее последним капризом, свела практически на нет усилия лечащего его врача - лежал, что говорится, при последнем издыхании. Он же наложил тогда на меня заклятие и завет - не оставлять Офелию на произвол судьбы вплоть до ее замужества, забота о котором, естественно, также ложилась на мои плечи, и, кроме того, никогда и ни при каких обстоятельствах не раскрывать ей тайн, связанных с ее рождением. И сейчас я нет-нет да ощущаю порой у себя на затылке тяжелый проникающий насквозь до боли в мозжечке взгляд с его портрета в упор.

И все же, мое кровное родство с Офелией разбавлено водой только наполовину и потому - хоть мне и неловко в этом признаваться - испытываю порой самое настоящее чувство ревности (симптомы - в пятом томе " Советов Придворного Врача") по отношению к Принцу. Витающие в воздухе Замка слухи об их возможной вскоре помолвки - это косвенно подтвердила однажды и Гертруда - вводят меня зачастую наравне с гордостью за сестру чуть ли не в состояние унылой прострации. Я ложусь на свое рогатое ложе и молча - часами - слежу за полетами мух и прочей ползущей по потолку живностью, а по вечерам при неверном свете свечей фабрикую анонимные фальшивки политического содержания, имитируя поочередно почерки Принца и Офелии, которые потом подкидываю Королю или Полонию - в зависимости от настроения. Цель подобной глупости насколько наивна, настолько и ясна, ясна до прозрачности - вызвать гнев высокопоставленных особ и тем самым хоть в какой-то мере отсрочить, а если удастся, то и отменить помолвку. И только упомянутый выше осуждающий взгляд моего отца, взгляд из преисподней моего подсознания удерживает меня от более решительных действий - бросить официальный вызов самодовольному престолонаследнику.

Не следует, впрочем, полагать, будто взаимоотношения между мной и Принцем целиком сводятся к молчаливой непрекращающейся сваре, в которой мне выпал жребий держаться постоянно в тени с дротиком в руках наготове, вовсе нет. Сложность и натянутость наших отношений, о которых говорилось выше, проявляются в основном во время переживаемых мною экстатических состояний, которым я подвержен еще с раннего детства, когда о Принце еще не могло быть и речи. Эти состояния вспыхивают внезапно - как сухая трава или порох - от любого, но определенного набора поводов, играющих роль зажженной спички, a также явлений и предметов ассоциативно с ними связанных под влиянием недоброй минуты. И настолько же внезапно и быстротечно сгорают дотла, оставляя после себя небольшую кучку серого осадка на донышке сердца. В остальном же мое отношение к Принцу носит подчеркнуто дружелюбный характер, встречающий понимание и взаимность с противной стороны. В такие светлые дни - а их большинство - я не чураюсь даже брать на себя функции почтальона, связника между ним и сестрой... Более того, роль эта доставляет мне определенное удовольствие от перлюстрации подобного рода переписки, в особенности от напыщенных и неуклюжих виршей высокопоставленной особы, скрепленных для убедительности отпечатком мизинца, обмакнутого в штемпельную краску. "Звезды - рой огней"- видеть подобное на роскошной шелковистой бумаге с гербом Датского Королевства без хохота или, по крайней мере, ухмылки выше моих сил. Ответные письма носят выдержанный, скучный в целом характер, но и там нет-нет, да и встретишь перлы, от которых ум заходит за разум. Чего стоит, например, такое, как "поставлю стражем моего сердца твой добрый урок"! Или вот еще - "жду тебя с нетерпеньем под моим окном твоею Валентиною". Пахнет добропорядочным старьем и розовыми слониками; в наши дни такие слова, мягко говоря, звучат неактуально и глупо. Уж лучше, если не хочешь называть вещи своими именами, что-либо наподобие общепринятого и понятного "тучек на лазоревом небе". Впрочем, не мое это дело. Принц, мне кажется, догадывается о том, что я тайком перечитываю всю их корреспонденцию, но относится к моим шалостям помимо прочего понимающе снисходительно - не переписываться же им, в самом деле, через, скажем, Полония! - равно как и к припадкам собственного безумия, которые он научился предугадывать заранее с точностью до четверти суток. Все это невольно способствует медленному, но неумолимому сокращению промежутков между двумя последовательными приступами, однако винить в этом одного Принца столь же несправедливо, сколь и неоправданно. Не следует забывать, что все то, что мне кажется в нем замашками высокомерного баловня судьбы, на самом деле ничто иное, как побочный продукт воспитания, полученного в Сорбонне и затхлого воздуха самого Эльсинора, чего аристократ его кровей попросту не может избежать. Вот Виттенберг - не его место, его там не пустили бы и в самый захудалый студенческий кружок, вертись он хоть юлой. Положено из века: отпрыскам королевских семейств - место в Сорбонне. К этому там приспособлено все до распоследних мелочей - от тщательно подобранного профессорско-преподавательского состава (декан от Датского Королевства - профессор Озрик) из убежденных сторонников конституционного монархизма до специально подогнанных под индивидуальные мерки клиентуры роскошных именных кресел с позолотой на обивке в семинарских залах.

Сейчас, когда я только пробудился посреди ночи, и пережитое сновидение не успело еще бесследно выветриться с матриц моей памяти (остановить этот процесс - все равно, что пытаться закрепить зыбучий песок ивовым прутиком), я сижу, окруженный призраками вещей и вещами призраков в застывшем ожидании, затачивая на всякий случай музейный экспонат - притупившуюся от небрежного отношения рапиру, возле продолговатого деревянного ящика, протянувшегося вдоль марлевого полога с сонными побегами белоснежных орхидей. Ночью цветы не пахнут, отчего их расположение на фоне марлевой ширмы оставляет жуткое впечатление мертвого мира. В ширме мною проделаны перочинным ножичком небольшие отверстия, что позволяет мне время от времени, не выдавая своего присутствия, следить за происходящими снаружи событиями, почему меня и трудно бывает застать врасплох. Я вижу, как там, внизу, мелькает белым призрачным пятном воздушное платье Офелии - у конюшен, затем у брода и, наконец, возле самого лягушачьего Грота. Ее трепетная фигурка дерзко вторгается в черный проем пещеры и исчезает в ее глубине. Знает ли она, какой дурной славой пользуется этот уголок возле самого загона? 0 распущенности Гертруды судачит весь Замок, да я и сам в свое время чуть было не стал жертвой ее необузданности, и если дело обошлось без скандала и толков, то причиной тому невероятное везение. А может, знает и не только знает, но, более того, выполняет злую волю той, у которой из шести женских даров осталась нерастраченной разве что красота, да и та уже покрыта тонким еле заметным налетом вследствие чрезмерного злоупотребления ею? Ее упомянутые ранее мною посещения мастерской продолжаются и по сей день. Пожалуй, это единственный не заживший по сегодня шрам на моем сердце после той памятной мне истории возле загона за спиной глухонемого сторожа. Боже, я до сих пор еще испытываю слабое жужжание в ушах, стоит ей перешагнуть за мой порог, но, к ее чести, ведет она себя ныне в достаточной мере сдержанно, не позволяя себе и тени укора - ни словом, ни жестом, ни взглядом - в мой адрес. Только благопристойное созерцание незаконченной картины (то, что изображение само по себе не вполне благопристойно, другой вопрос - рисуют же другие вообще голых девок! - королеву же интересует только чистое искусство) и ничего более. Да и как иначе, если стоит лишь ей появиться в моей мастерской, как через пару минут над нашими головами раздаются тяжелые бдящие шаги Полониевских сапог? Что до Клавдия, то его вмешательства в дела искусства ограничиваются тем единственным разом, про который я уже рассказывал. Да и то лишь поддавшись на провокацию господина Придворного Врача, о чем чуть позже нашептал мне Полоний. Что ж, будем надеяться, что безрассудный ночной визит Офелии в логово Скаттах - древнее, мало

кому известное ныне название Лягушачьего Грота - не обернется для нее серьезным потрясением. Зная Гертруду, ее исключительную женственность вплоть до распоследних мелочей, на это вполне можно надеяться и все же... Мое сердце по-прежнему скреплено страхом и молчит, а язык скован благонадежной немотой и, чтобы отвлечь себя от беспокойных мыслей, я ложусь животом вниз и начинаю делать подтягивания, ощущая всякий раз щекочущий холодок от соприкосновения с натянутым поверх железного пола линолеумом. Раз, еще, еще и еще - до полного изнеможения

ОФЕЛИЯ. ШОРОХИ В ГАЛЕРЕЕ

А ветер раздувает и раздувает, пузырясь, выцветшие полотнища черных портьер.

Галерея в безлюдный час полна причудливых шорохов. Завораживает, притягивая к расцвеченным витражам. Открытые для обзора прозрачные квадратики наподобие оконец сквозят ветром сквозь щели вовнутрь отгороженного от мира пространства. Пронизывающие сквозь подкожный жир сквозняки кутают фигуру складками длиннополой накидки из чистой шерсти новозеландских баранов. Теплота тела, пропахшая телячьей кожей, охраняет, таким образом, от последствий утех шаловливого и беспечного гуляки, пусто дующего с моря ежедневно в одни и те же часы и придающего ежевечернему уединению изысканный искус, приобретающий особое очарование по пасмурным - как сегодня - дням, зависающим до самого побережья - шумит заревано в валунах у пирса - мглистой ширью по нескольку, суток, порой недель кряду.

Окно в кабинете господина Придворного Врача распахнуто настежь. Господин Придворный Врач, первый друг его Величества наследного Принца, уроженец Сорбонны (если верить паспорту иммиграционной Службы) - кабинет, оборудованный всевозможными приспособлениями и шкафчиками - распахнутое настежь окно... Окно, изрыгающее дребезжащие мажорные звуки старинного расстроенного вконец клавесина (господин Придворный Врач – тот ещё меломан) с пожелтевшими от въевшейся пыли клавишами. Неизвестный пациент, прикрытый белым, отполированным до блеска шкафом, хранящим запечатанные пробирки с мочой, взятой для анализа, с упорством тычет уныло одним пальцем, словно пытаясь уверить самого себя в личной причастности к мигу чарующих музыкальных трезвучий. Возможно ему (ей; сомневаюсь, чтобы играл сам господин Придворный Врач) подобный самообман и впрок, к тому же играет он (она) только при по особенному свирепом мистрале, когда звуки от его (ее) игры гармонично смешиваются с шумом ветра (богатое многоголосие - обрывки монотонных песен с рыбачьих норвежских шхун, удары тяжелых предметов - ставни, колотушка у ворот и т.п.- отдаленный рокот моря, бьющегося о горсть валунов при выходе из лагуны и смывающего с них вместе с грязной морской пеной ржавоокрашенный песок и бормотанием дождя в невообразимую какофонию побережья, в которой они наряду с пронзительными криками чаек обретают собственную, не кажущуюся инородной по отношению к целому, завершенность.

Отец господина Придворного Врача был в свое время отменным хлебарем. Я хочу сказать этим, что он владел первоклассным кондитерским заведением (бисквиты, пончики, горячий шоколад) в одном из престижных кварталов Парижа, что, несомненно, отразилось на формировании у него почтительно-профессионального отношения к клиенту, кем бы тот не являлся. Сын в этом смысле в чем-то унаследовал отцу, возможно оттого и смотрит сейчас на причуду своего таинственного посетителя скептически доброжелательно, строго заботясь при этом о сохранении его инкогнито. Впрочем, кое-кто в Замке утверждает, что делает он это не без особого интереса, что в целом представляется мне вполне вероятным, хоть сомневаюсь, чтобы интерес этот заключался в звонкой монете - это шло бы в разрез со склонностями его непростого характера. Скорее всего, думается мне, само по себе удовлетворение скрытых порочных наклонностей таинственного незнакомца (а иначе с чего ему или ей использовать для этой цели клавесин господина Придворного Врача, когда в приемной имеется огромный с иголочки рояль, играть на котором никому не возбраняется) представляет для господина Придворного Врача жгучий профессиональный интерес, с лихвой покрывающий терпимые им издержки ремесла. Как знать, возможно, уже через год-полтора мы будем иметь счастье ознакомиться с очередным эпохальным теоретическим исследованием в одной из перспективных отраслей медицины (все труды господина Придворного Врача параллельно с окончанием их набора в типографии признаются специальным вердиктом Двора эпохальными и выдвигаются на соискание Нобелевской Премии, впрочем, без особого успеха). Одним словом, господин Придворный Врач - большая умница и, если Полоний, а по наущению Старика и сам король Клавдий, относятся к его персоне с известной прохладцей, то симпатии королевы Гертруды, не говоря уж о Принце, ни для кого не секрет, хотя и не содержат в себе ничего скандального.

Как и все люди его профессии, господин Придворный Врач в меру аморален и этим

сейчас никого не удивишь. Если вы, к примеру, не устыдитесь обнаружить вдруг перед ним свой тайный и деликатного свойства порок (физиологического или психического толка - без разницы. Господин Придворный Врач к тому же отменный, правда, по местным, особым меркам психолог), то он, ни на йоту не колеблясь (кто бы вы не были - в этом он подобен идеально отполированному старому зеркалу; к слову, создание Зеркальной Залы в Эльсиноре - одна из его затей, призванных в основе своей задумки послужить благородному - чем на самом деле занимается там часами Принц - это другой разговор, не следует путать частности, на которые каждый из нас имеет в какой то мере свою долю права, с общим изначальным предназначением - делу, а именно: положительно влиять на психологический климат Замка. Так, по крайней мере, записано в обосновании к докладной записке, поданой на имя Его Величества, тут же - резолюция, начертанная самолично первой рукой королевства: "Одобрить похвальное начинание", пометка на полях Полония "По исполнении списать в архив" и дата), всенепременно обозначит ваш порок и, вдобавок, причину, его породившую и не в заумных старолатинских выражениях, коими, говорят, грешил его предшественник, а на добротном народном, да еще и присовокупит парочку крепких слов, причем настолько красноречивых, что будь на его месте кто иной, вы не удержитесь от доноса. В столь же доступных выражениях вам будет изложена методика лечения вашего недуга и предписан соответствующий сану рецепт. Вот к примеру. Допустим, вас прихватила хрупкая любовная лихорадка, от которой душа ваша бледнеет как сама боль - подобное среди миазмов Эльсинорских коридоров случается (и случалось) до неприличия часто - и зуд трепещущей плоти одолел вас настолько, что не остается ничего иного, как переборов стыд, обратиться к нему за профессиональной помощью, то в ответ услышите и безо всяких обиняков - при этом у него и в мыслях нет выказать вам грубость - такое, что уже сами выложите начистоту все обстоятельства - лишь бы вас поскорей избавили от возможных страшных и позорных последствий, причем до малейшей подробности. Но ни в коем случае не вздумайте вдруг упорствовать и возражать ему. "Все это - благоухание одной минуты и только",- таков будет его высокомерно холодный вердикт на любое возражение, в особенности - не дай Бог - если оно грешит патетически напыщенными обертонами. Вот и понимай, как знаешь! "Воистину слова девицы, неискушенной в столь опасном предприятии, - добавит он еще, цокая языком (признак!),- еще раз настоятельно со-ве-ту-ю Вам строго придерживаться моих рекомендаций и трижды в день принимать,- палец его тычет в неразборчивую латынь, предназначенную для глаз придворного аптекаря, словно выражая тем самым свое презрительно-снисходительное отношение к вам как пациенту,- этот, с позволения сказать, порошок". Он, массивный и широкоплечий, возвышается при этом над вами подобно черно-бурому языческому божеству на пороге своего кабинета, выпроваживая вас (когда он успевает только при этом сменить свой белоснежный халат эскулапа на домашнюю пижаму?), и взирающий на Вас в упор сверху вниз колюче леденящий здоровый глаз как бы продолжает с презрением речи своего хозяина,- что Вы можете знать о подлинных человеческих недомоганиях, таких как чума, холера, сифилис, например?" И, безусловно, со своей профессиональной точки зрения, он абсолютно прав.

Но не более того! Когда на вас находит нечто такое, то становится не до его высокопарного словоблудия, сколь профессионально обоснованным оно не прикидывалось. В такое время хочется без удержу колотить себя кулачками в грудь, а чуть пониже живота образуется нестерпимо жгучее завихрение флюидов и слова, черпаемые из скрытой до поры до времени сумрачной глубины подсознания, выскакивают изо рта помимо вашей воли. Бессвязные сами по себе, они, тем не менее, слагаясь в речи, приобретают неблаговидный контекст в ушных раковинах прислуги - раковина, ракушка...- вам это о чем-то напоминает? - рождая в их напомаженных головках злокозненные ядовитые мысли и, как следствие, толки самого неожиданного пошиба.

Все это рано (чаще) или поздно (реже) оканчивается очередной желтой - так мы ее называем, вероятно из-за того, что отпечатана она на плотном глянцевом картоне - открыткой, приглашающей на личное собеседование к Управителю. Полоний, чуть картавя от обеспокоенности, с напыщенным видом - точь-в-точь старый еврейский судья на картинке в обеденной Зале, распекающий единственную и нежно-любимую дочь, не хватает разве что огромного тюрбана с полинялым павлиньим пером - вытягивает из тебя клятвенные заверения вернуться в очередной раз и навсегда к разумному впредь, подобающему чести его воспитанницы, поведению. Сентенции его настолько слащавы ("Робость, Офелия, лучший друг девушки, ибо враг,- на этом месте глаза, как правило, закатываются к потолку,- и там, где никого вокруг нет. Ведь юность что степная трава: вспыхнет - и не успеешь принять необходимые меры",- глаза принимают обычное нормальное состояние), что у меня вконец распаляются все внутренности - до резей в желудке - усиливая и без того теснящуюся под сердцем тоску: "О, да, монсеньер, Вы правы, монсеньер. Ваши слова я замыкаю в своем сердце, оставляя ключ от него в Ваших руках". Реверанс, кроткая улыбка и отпускающий грехи вялый взмах дряблой ладони.

Впечатление от собеседования самое жуткое - словно усталый день всей своей горечью дышится прямо в зыбкие очертания холоднопотного лица, подмечая и запоминая любое твое телодвижение и неудачную реплику, чтобы когда-нибудь потом и в неурочный час обрушиться лавиной и непременно громовым (может и во сне) голосом проорать публичное обвинение. С растрепанным сердцем я покидаю спертый воздух кабинета, накаленный до сизого полумрака спущенными тяжелыми шторами. Застывшие тени друзей и подруг, поджидающие тебя в приемной, поедают буравящими взглядами скорби (словно некогда я была благочинной христианкой, но теперь, слава Богу, все исправилось и прежнее осталось в прошлом) меня самоё, бубня каждый под нос нечто типа: "Бедная Офелия! И давно ли на нее нашло? Вот ведь до чего способен довести женщину яд зеленой немочи!" (Приемная Полония обклеена желтыми обоями в зеленую полоску). Слепая кротость, светящаяся в их глазах, что и говорить, жестокая и жуткая сила.

Лжепомрачненный мир буро-серыми пятнами вливается внутрь глазных яблок, вызывая признаки отчаянного сердцебиения и мигрень. Тошнота под кадыком и грудь словно кожух часто-часто - не оттого ли и сердцебиение? - кажется, вот-вот наступит удушье и душа... Рокочет внутри немолчным морем в потугах вырваться из телесного плена, ревет словно чайка, устремившаяся прочь от каменистого берега, усеянного гагачащей околобрежной толпой, текущей непрерывной конвейерной линией из пососудин вороватого викинга. И за все-про-все - лишь одна усмешка под раскосорыжеватыми усами с заверениями о том, что прием вовнутрь растворенного в стакане воды или вина ложки какого то белого порошка, напоминающего по вкусу мел - о, тонкая издевка! - поставит в тебе все на место. "Я уверен, что все будет хорошо" - ровно-холодным тоном. На мой взгляд - беспардонная бестактность.

Музыка - а как еще назвать это иначе? - из кабинета господина Придворного Врача

смолкает. Когда - минуту, четверть, полчаса назад? Память отказывается всякий раз фиксировать незаметно ускользнувшее мгновение перехода, пускай даже с грубой прикидкой. По мере того как поток минут продолжает опрокидываться в прошлое, в унисон стирающемуся дню бледнеет и само воспоминание об этом. Пройдет еще немного времени и в сознании окончательно сотрется различие между свершившимся в действительности и, возможно, пригрезившимся фактами - как случается со всеми моими снами после того, как слепящий пламень солнца расколет вдребезги их, обволакивающую рассудок сладким дурманом, мглу. Если впоследствии они и всплывают снова в памяти, то уже с тональности приключившегося в бодром состоянии события.

Музыка - пока еще! - смолкла, но порывы мистраля беснуются с прежней яростью без каких-либо заметных признаков спада, хотя, впрочем, на западе вроде наметился как бы определенный просвет между низко сбитых к морю свинцовых туч. Полоски на скалах напротив - один из заброшенных уголков Датской земли под самым королевским носом - несмотря на середину февраля, переливаются в отражениях огненно-небесных далей ржаво-золотистым цветом, воскрешая в памяти поля пшеницы с полотен Ван Гога. Одно такое - по крайней мере, недурно сфабрикованная копия - висит на стене в спальне Принца, хотя Полоний и возражает. Странный Принц, странные люди! Конечно же, никому и в голову не придет ставить под сомнение право Принца на странности - не ему, наследнику Престола, хорониться в тени собственных желаний, но всё-таки... "0н как грешный пастырь,- замиряет Полония Король,- грехи, конечно же, грехами, но и сан ему положен от Бога, не следует забывать и об этом. Таким образом, Гамлет вне досягаемости света твоей звезды, помни всегда об этом, Полоний. Другое дело, чтобы эта зараза не нашла распространения среди подданных, пусть этого не будет никогда, такова моя воля!" И Полоний старается.

К счастью для Старика, Принц - натура эгоцентричная и потому многое забывается им. Он не способен стать той свежей струей, которая увлекла бы нас, подданных Его Величества, вслед за собой подобно ряби береговых волн за ветром и потому не представляет для первого вельможи серьезной помехи в его служебном рвении.

"И Юпитер-бык,- подмечает со смехом Лаэрт. Длинные руки лениво, словно сонные весла, разгребают перед собой пространство, едва не задев моего, носа. Жидкая краска капает с кончика кисти прямо на пол, пачкая перловицу на его тулье и полустертый ремешок от сломанного поршня. (До чего же странный народ, хотя для проклятого Эльсинора это, пожалуй, становится делом обыденными). "Все лучше и хуже, разуй пошире глаза и не спи, сестрица! Роза моя, ужель и твой девичий разум подвержен заражению старческим тленом пространных рассуждений и разглагольствований твоего опекуна?" Мой братец далеко не глуп, но насколько он способен быть сейчас объективным, позволяя себе подобного рода шпильки в мой адрес? И с чего вдруг? Из-за какой-то дурацкой картинки, которую Его Высочество - речь о Принце - суетясь, как флюгерный петушок, соблаговолили показать мне на прошлой неделе? Так я и так не разобралась в ней толком. Помню лишь странные черные хлопья густой краски над ржавой шероховатой поверхностью. О, милый враг мой, мой брат! Какая уж тут объективность!

Во-первых, и это даже не главное, всему двору известно (да он и сам не делает из этого особого секрета) об испытываемой им глубокой симпатии - да что там симпатия!.. будем называть вещи своими именами - глубокое почитание к бегающей по пустырям Эльсинора говядине, к которой, будь то в жареном, вареном или копченом состоянии, относится с глубоким отвращением. Отсюда и его близкие, почти приятельские отношения с глухонемой компанией пастухов. Одним словом, коровопреклонение, как исподтишка потешается над ним принц Гамлет. И, во-вторых. Не следует упускать из виду, что братец мой и сам не без небольших грешков. Я имею в виду не его шашни с королевой, о которых болтает чуть ли не весь двор - болтовня подобного рода в порядке вещей, ибо мало, слишком мало развлечений в Эльсиноре - а его страстное увлечение масляной живописью в духе псевдонародного лубка. Примитивизм, как с гордостью объявляет он всем. Кстати, Король и Полоний в восторге от его мазни и нередко ставят ее в пример всему дипломатическому корпусу. Впрочем, я отвлеклась от основной темы. Продолжим. В силу своего пристрастия - замечу, ничем не обоснованного - ведь никто не принуждал и не принуждает Лаэрта нести на себе и бремя придворного живописца вдобавок, неблагородного в целом занятия... Итак, в силу своего необоснованного пристрастия, пусть он сам при этом в душе и остается серьезен, не след с той же серьезностью относиться ко всем его суждениям в этой сфере искусств. Ведь что бы он там о себе не думал - пусть ему искренне кажется, что ни лукавство, ни какая иная скверна не пятнают его благого (ведь у нас что ни художник, то всенепременно блажен - считает господин Придворный Врач и с ним трудно не согласиться, имея перед глазами такой великолепный образчик богемы в лице моего брата) хода мыслей в обожаемой им сфере творческой деятельности - остерегаться их ему, кому же еще?) следует, причем со всей осторожностью. Говорят-же, что то, чем тешится на самом деле тайком от нас самих наша душа, стыдней самого стыда. Естественно предположить, что дух Лаэрта не властен в собственных же предпочтениях, поскольку по существу является заложником исповедуемого своим хозяином хобби. Ему лишь мнится беспристрастность своего отношения там, где этим и не пахнет (я имею в виду ту самую злокозненную копию Ван Гога; правда, она и мне не до конца понятна, но речь сейчас не об этом), поскольку именно ему вследствие его положения при Дворе недоступно простое, но единственно действенное самоутешение, которое только и способно смягчить в собственной душе естественную зависть к славе чужого шедевра. Самоутешение, присущее душевному укладу или характеру - называйте, как хотите - любого профессионального художника (в самом широком смысле этого понятия), поскольку тот, помимо созидания высокохудожественной ценности, преследует своим трудом, собственно, и куда более приземленную цель, а именно - заработать себе кусок хлеба на жизнь. Последнее обстоятельство, вне всякого сомнения, усиливает (пускай косвенно) фактор объективности восприятия, а оттуда - и высказываемых суждений. Короче, профессионализм (чего лишен Лаэрт - он не зарабатывает своей мазней себе на жизнь) и только он один порождает в душе художника ту самую беспристрастность к чужому шедевру (не заказу!), которая в принципе недоступна моему брату. Ибо хоть и не хлебом единым, но и не без оного. А когда гонишься сразу за двумя зайцами,- как говорит за ужином в промежутке между болтовней о реформах в своей стране и любви в шалашах русский посол,- то доволен и одному пойманному.

Мычание королевских коров под топот вразнобой - кочуют вслед за зимним солнцем - и пар над их притуплёнными рогами колышется взмахами вечернего ветерка. Монтажная вставка: притихшая перед сном галерея, сухое шипение факелов, расположенных через нишу и вечер за окном, вечер в россыпи отраженных стеклом огней. Продольная пристройка, соединяющая напрямую центральный корпус ансамбля с Черной Башней - сущая находка архитектора, не оставившего потомкам своего имени, находка, избавившая нас от неприятной необходимости огибать унылый дворик - узкий проход между постройками и прилегающей почти вплотную площадки с торчащим посередине памятником - под прицелом колючих холоднорыбьих глаз иноземных солдат, несущих тяготы караульной службы. Картинка оживает: трое или четверо - с моего наблюдательного пункта точней не разглядишь (мешает дерево) - поворачиваются по команде, вытягиваются в струнку, приветствуя молчаливым отданием чести какое-то высокопоставленное лицо, торопливо пересекающее Бог весть по какой надобности покрытое потребовавшимся асфальтом пространство перед памятником, и провожают его жадными взглядами, полными

служебной подозрительности, из-под белесоватых (недостаток пигмента в организме) бровей до самого парадного входа, украшенного барельефом с нанесенной поверх фальшивой позолотой. Человек этот, чем-то напоминающий Принца (может, походкой, вряд ли по росту) вышагивает прямо, горделиво заложив за спину руки (что не мешает, однако, его резвому движению), не оборачиваясь по сторонам. Лицо его лучится упрямой тревогой. Девушка-подросток играет тут же на асфальте в классики, скача на одной ноге вслед брошенному камню, не обращая головы в сторону проходящего мимо. Все ее внимание целиком приковано к поделенному на пять примерно равных долей прямоугольнику, нанесенному прямо на асфальт при помощи кусочка мела, который она прячет в крепко зажатом кулачке.

"Любая девушка щедра не в меру, позволяя луне смотреть на себя",- слова Принца, высказанные Его Высочеством с отменным вежеством на последней вечеринке в тесном узком кругу между третьим и четвертым бокалами шампанского, снова и снова приходят мне на ум. Здесь есть над чем поразмыслить. Магическое влияние, оказываемое слабым лунным освещением на организм и человеческую психику, общеизвестно, разве что не является только научно доказанным фактом, но причем тут щедрость девушки? Возможно, слова Принца восходят к темным для нас доисторическим временам, наполненным с избытком всякими суеверными поверьями и пронизанным ассоциативными связями между самыми неожиданными на наш теперешний взгляд парами предметов и явлений? Перелистывая на днях Придворную Антологию за позапрошлый год, я натолкнулась в связи с этим на любопытное древнее предание, где повествуется о неверной жене одного доисторического уже для тех времен (времен самого предания) охотника. Женщина эта, гласит предание, обставила в дураках своего мужа, приняв в одиночку двойную порцию какого-то снадобья, дарующего якобы бессмертие и добытого ее мужем с превеликим трудом (проблема извечного дефицита) у какой-то подозрительной и столь же безобразной бабки, живущей где-то на краю света среди труднодоступных первозданных гор Запада. Возможно, охотник тот был из разряда зануд, разделить с кем собственное бессмертие показалось ее, мягко говоря, малособлазнительной перспективой, а, может, сама девица была из того, известного уже в те времена пошиба... Иными словами, случилось так, как думал всяк, кроме ее близорукого мужа. В своем роде она в очередной раз наставила ему рога и только. Однако история на этом не кончается, как и положено в древних преданиях, ибо зло в соответствии с законами жанра, должно получить воздаяние. И предание рисует женщину одну, очутившуюся на пустынной луне в обществе подозрительного субъекта, принявшего облик зайца то ли кролика. Обосновались они под единственным на планете растением - огромным деревом, похожим на развесистую земную иву, но, тем не менее, окрещенным каким-то небесным начальником-недоучкой средней руки Лунным Кедром. Вышеупомянутое животное, по всей вероятности вступило с героиней в сожительство (об этом предание умалчивает, но сами посудите, куда им обоим было деваться, если на всей планете никого кроме них? трагифарс на тему Евы в иных измерениях!) но, будучи по натуре своей грубым неотесанным мужланом (вот когда она с запоздалым сожалением вспомнила своего ласкового зануду, оставшегося по ее вине на далекой, недосягаемой теперь земле!) понуждает бедняжку и по сей день каждым восходом и заходом солнца развешивать и убирать на ночь с ивовых веток лунного Кедра свежевыстиранное белье, прихваченные ею в дорогу в последний момент перед перемещением на луну, и портянки. Сам он, как гласит предание, расположившись под тенью кедра или ивы как заправский надсмотрщик на хлопковой плантации, отбивает, не переставая, барабанный ритм, обдирая крепкими передними зубами в паузах между сериями появившиеся за ночь полоски свежей коры на обглоданном до блеска стволе. В комментариях к преданию говорится о том, что поколения потомков (как мне помнится - китайцев) причислили страдалицу к сонму лунных божеств. Драматичныйфинал в стиле своеобразного хэппи-энда, если не учитывать того обстоятельства, что покинутый муж спился.

Возвращаясь к высказыванию Принца, отмечу проскальзывающую порой идентичность (скорее, даже намеки на нее - но ничего иного у нас под рукой все равно нет и приходится обойтись и этим заезженным словом) в побудительных мотивах Принца и автора-анонима. Возможно, отсюда и определенная схожесть между смыслами предания и сказанных навеселе слов: та же луна, та же женщина, приправленные тонким эротическим душком... Но вот заяц или кролик? И что скрывается за принятым условно на веру предположением об идентичности мотивов? Чарующее воздействие лунного излучения на неустойчивую психику, вряд ли известную (психику), кстати, древним? Забытое, но генетически закрепленное в подсознании табу, далеких предков? Или отголоски беспочвенных суеверий века? Любое из приведенных объяснений по-своему верно, если предположить идентичность современных понятий древним. Многое зависит от точки зрения, с которой рассматривается подвергаемый анализу предмет. С этой точки зрения мнение принца Гамлета следует признать более заслуживающим внимания. Принц и в целом прелюбопытнейший субъект, несмотря на свои по-мальчишески худосочные плечи, вздрагивающие при соприкосновении с легким ветерком, и на его бросающуюся в глаза неловкость в известной интимной сфере. Но тому имеется извинительное объяснение, заключающееся в его высокородном происхождении. Ведь, что не говори, а сущность титула Принца, тем более наследного, далеко не исчерпывается чисто внешней, ритуальной в обыденном значении этого слова стороной. Вне всяких сомнений, что ее влияние пронзает собой все три сферы человеческого ego, a, следовательно, накладывает неизгладимый отпечаток не только на внешность и манеры, но и, проникая в кровь и ум, видоизменяет душевно-психические параметры личности как таковой. Возможно, исходя именно из подобного рода рассуждений, Старик каждое воскресенье напоминает мне о необходимости, оставаясь в рамках придворного этикета, быть по возможности скупее в отношении Принца на свое девичье (это в двадцать два то неполных года, седая наивная душа!) общество. "Иначе,- мой опекун, грозясь в пустоту пальцем, цитирует нараспев напичканную скабрезностями популярную песенку из имевшей недавно при Дворе шумный успех оперетки под названием "Валентинов День или любовные похождения Кота Мурра",- впускал, к себе он деву в дом, не деву выпускал". Конец песенки по замыслу ее авторов (уж это несносное содружество придворных выскочек - Гильденстерн, кажется, и тот, другой, с пышной оранжевой шевелюрой, зарезанный под праздники на дуэли при Английском Дворе) печален и вызывает жеребячий гогот в последних рядах партера.

Мне кажется, как это ни странно, что старый пуританин, известный своей патриархальной, граничащей с чудачеством, заморализованностью суждений, тем не менее, ошибается в своей предвзятой оценке шокирующего порой поведения молодого наследника и возможных последствий общения с ним. В самом деле, мыслимо ли всерьез опасаться на этот счет человека, который с полной апломба серьезностью посоветовал мне на днях - и это будучи в курсе относительно предстоящей к середине лета, предрешенной по сути, помолвки - буквально следующее - он посоветовал мне выйти замуж за дурака (себя, что ли), поскольку мол, умные отлично осведомлены о том, в каких чудовищ, мы, женщины способны их обратить ради своих сиюминутных прихотей. Что это - бравада, самоуничижение или легкомысленная авантюра? В любом случае налицо поведение безвредного болтуна и только. Впрочем, кажется, сама идея глупой фразы принадлежит Лаэрту - догадываюсь по стилю - но это не снижает остроты самого инцидента. Ведь высказывание это вполне в духе Его наследного Величества, склонного к эксцентричности по и безо всякого повода. Вот наглядный пример, подтверждающий мои мысли. Бальные танцы и забавную светскую игру в "ленты-пуговицы" (по ее правилам последней участник, вытащивший белую ленточку из обитого черным бархатом ящичка, придумывает нелепое, подчас нецензурное, прозвище, присеваемое на время игры затем другому участнику - впрочем, им может оказаться и сам игрок, вытащивший до этого белую ленточку и, уже повторно, из коробки с алой обивкой синюю пуговицу). После чего все участники игры обязаны в течение заранее обусловленного времени обращаться к обладателям пуговиц - то есть друг к другу - только по этому прозвищу при любых сопутствующих обстоятельствах, хоть в присутствии самого Короля. Допустивший промашку принимает прозвище второго участника на себя, о чем обязан лично уведомить всех участников игры, которой особенно увлечены придворные дамы, наш Принц считает аморальным беспутством - так и слышишь голос Полония! - присущим исключительно женскому полу, которое его представительницы с упрямым упорством пытаются выдать как собственное неведение(?)! И это происходит в стране с таким мягким климатом, как Дания! Упаси Боже, что за чепуха и разброд царят в этих сверхчувственных" мозгах! И все это вполне согласуется с мнением господина Придворного Врача, страстного поклонника Фрейдовского учения. Фрейд... Фрейд...

А девушка-подросток тем временем скачет по асфальту на одной ноге (летняя вариация - собирает лунную траву на лужайке), омываемая волшебным лунным светом и взгляд ее, взгляд Златовласки (да снизойдет любовь вглубь этих карих глаз!), обращенный в никуда, распахнут и лучист подобно... Ваше здоровье, Господин Наследный Принц Датского Королевства!

"Ваш последний анализ,- сообщает мне свежую новость Господин Придворный Врач, благочинно улыбаясь при этом,- просто превосходен. Изумительно светлый Urine! Если так будет продолжаться и впредь, уверен, у Королевы не будет проблем с выбором". Прыщавый рот, расплывшийся в подобострастной улыбке, чуть обнажает узкую белую с желтым налетом полоску над толстой, почти негроидной, нижней губой (губы - та же ракушка, что дарит нам море), - дурно пахнущую как из кошачьей пасти. Господин Придворный Врач буквально помешан на своей Ideafix Urine. Его кабинет напоминает в этом смысле - конечно же, не музей, для этого там слишком запушенный беспорядок, но, по крайней мере, его запасники. Куда не кинь взгляд - сплошной Urine: в пробирках, колбочках, склянках, мазках, а то и просто в кастрюльке. Все это богатство тщательным образом измерено, закупорено, снабжено сопроводительными ярлычками (имя, возраст, дата замера, порядковый номер) и разбросано по всем четырем углам кабинета практически без присмотра. Это обстоятельство не может не вызывать у меня серьезных опасений за свое недалекое будущее, поскольку неуравновешенность поведения Лаэрта в последнее время все чаще обращает на себя мое и не только мое внимание. Мои опасения тем более не беспочвенны, что именно сейчас, когда конкурентная борьба между мной и несколькими придворными дамами (имена наши держатся в строгом секрете даже от нас самих, каждой известно лишь то, что у нее есть соперницы и только) выходит на финишную прямую, в отношениях между господином Придворным Врачом и моим братом ощущается крутой перелом в сторону более тесного сближения. В конце каждой недели они уединяются вдвоем в кабинете Придворного Врача, чтобы распить очередную порцию чистого медицинского спирта. И все это происходит совершенно открыто, на глазах у всех, не таясь даже от Полония. Что это - начало очередной по гроб дружбы на пару месяцев (что, в общем-то, характерно для моего братца) или за всем этим кроется чей-то холодный расчет? Кто, к примеру, в состоянии посоветовать Лаэрту подменить мой последний анализ на предварительно отобранную и припрятанную в нагрудном карманчике пробирку с заранее недоброкачественной мочой, когда господину Придворному Врачу приспичит на короткое время отлучиться из кабинета по известной надобности? Все это крайне неприятно для меня еще и тем, что держит в постоянно взвинченном состоянии, и, помимо того, что влияет на качество Urine, чревато крайне нежелательным нервным срывом к вящей радости неизвестных мне конкуренток.

Подозрительность моя подпитывается глубокими корнями, причем мне известны лишь некоторые участки этой чрезвычайно разветвленной корневой системы, прочно проросшей на благодатной почве Эльсинорской ноосферы. Одним из таковых факторов является с трудом маскируемая враждебность брата в отношении Принца, которая (по вполне понятным причинам) не имея возможности излиться непосредственно на порождающий ее объект (это как раз и было бы понятно и ожидаемо), чаще всего облекается, пусть неосознанно в форму обидных, а, главное, неоправданных упреков в мой адрес.

"Прекрасная мысль - позволять время от времени этому бездельнику и шалопаю возлежать меж своих девичьих ног,- кричит на меня Лаэрт, брызжа слюной на все четыре стороны, когда мы уединяемся тет-а-тет в его птичьей каморке под самой кровлей Черной Башни. В глазах его беснуются отблески пожирающего изнутри пламени разбушевавшихся страстей - словно все восемь жизненных начал в одно мгновение соединились в нем в единый разъяренный водоворот в области солнечного сплетения,- уж лучше отправить тебя в монастырь. Да, да! Даже если наперекор моему желанию ты и выйдешь за него замуж, как о том мечтает эта тощая стерва - говорят, она спит и видит себя во сне украшающей цветами твое брачное ложе, а на своем ночном календаре ежевечерне, ложась в постель, зачеркивает еще один означенный день. Так вот, если это действительно произойдет, вот тебе мое напутствие: пусть хоть сам господин Придворный Врач подпишет твою Справку о чистоте и целомудрии до брака, и ты сама будешь бела как зимний снег и лед - не избежать тебе злословья и пересудов придворной челяди. Слышишь там, за дверью, вихри их хохота? То же самое будет звучать повсюду и в твой адрес! Нет и определенно - в монастырь! А если и там тебя, не приведи Господь, застукают в известном положении в компании бритоголовых ублюдков, то пусть тебя утешит мысль, что непорочная плоть - отличнейшее удобрение для любимых тобою фиалок и что те же разлюбезные братья-доминиканцы воздадут должные почести твоему праху, совершив все полагающиеся обряды и не забыв при этом осквернить их реквиемом. Ведь они всегда предпочитали не выносить мусора из своих храмин, эти толстомордые хитрецы с тройными подбородками". Глаза его становятся безумно округлыми, а на губах проступает желтоватая, словно на дне пивной кружки, пена.

Подобного рода вспышки тянутся, как правило, недолго, переходя затем в непродолжительный обморок с последующим неизменным раскаянием. Вязкая меланхолия брата переливается через край, ползет за мной на коленях, осыпая исступленными поцелуями пыльный подол моего халата, упрашивая со слезами на глазах меня, его "нимфу", простить и на этот раз и помянуть при случае, в моих "чистых молитвах" все, в чем он, на мой взгляд, грешен. Наблюдать все это еще тягостней, чем выслушивать предшествующую брань

и я неоднократно и настоятельно просила поэтому своего опекуна обратить серьезное внимание на безумные припадки братца и, если в том будет необходимость, посадить его под домашний арест, а, главное, воздействовать на господина Придворного Врача в том плане, чтобы тот поаккуратней относился к своим обязанностям и хранил под замком или в сейфе особо важные пробирки с мочой. Хотя бы, для начала, только с моей. Все мои хлопоты, однако, безнадежны, "Милая Офелия,- шепелявит Старик (недавно господин Придворный Врач удалил ему передний зуб),- этот пересмешник лишь посмеется над моими сединами, ты ведь знаешь, сам Король, страдающий, кстати, от геморроя... благоволит этому цинику и проходимцу и тому наплевать на любые мои инструкции и предписания. На него невозможно подействовать и подкупом - он не принимает подарков. Подарок мол, ему не мил, коли не от чистого сердца, не от чистой любви дарящего. И где это он видел такие подарки? Возмутительно, согласен с тобой, но терпеть приходится. Терпение и еще раз терпение, моя дорогая, ждать уже не долго. Что же насчет Вашего брата - не думаю, чтобы имело смысл прибегать к таким экстраординарным мерам как домашний арест. Я лишь повнимательней присмотрю за ним - обещаю тебе - направлю на это двух своих лучших сыщиков и, ручаюсь, все будет в полном ажуре. Ты же будь осторожна и не попадай под прицелы глумливых взглядов нашей придворной челяди. Сама знаешь, что это за люди, их пересуды нам сейчас вовсе ни к чему". И этот туда же! Чего бы им не угомониться всем разом?

Несмотря на все заверения Полония, беспокойство мое не уменьшается. Меня гнетет постоянное чувство страха проснуться однажды прекрасным воскресным утром (пробы мочи берутся по воскресеньям) и не обнаружить под кроватью заветной склянки. Приоткрою небольшой секрет - именно таким образом нам будет дано знать (мне и нескольким неизвестным мне дамам, к полному списку имеет доступ крайне ограниченный круг лиц - Король, Господин Придворный Врач и еще некто, избираемый сроком на месяц по согласованию с Королем и Полонием) об исключении из Списка. По какой причине - навсегда останется для нас тайной, как и то, каковы сами эти причины, могущие повлечь отрицательный вердикт тройки (кроме, понятное дело, отрицательных результатов анализа мочи, но даже и это не подлежит огласке; ходят слухи, что на самом деле все основывается на гадании господина Придворного Врача по моче, но это уж чересчур). Все эти назойливые мысли посещают меня всякий раз, когда я останавливаюсь у одного из витражей Галереи с тем, чтобы хоть пару минут насладиться одиночеством, неоднократно усиленным маслянисто-дымным чадом от факельных огней и скрашенным созерцанием постепенного угасания суеты дневных забот и страстей. Вот и сейчас, когда я, крепко прижимая левой ладонью к сердцу тугую, перевязанную крест-накрест шелковой ленточкой бандероль - послание братца Королеве Гертруде, укрываюсь, возможно, от самой себя за портьерой, они, мои мысли, стучат по сердцу как по наковальне, возбуждая убыстренный ток крови в артериях, и победно размахивают причудливо извивающимися зелеными змейками перед закрытыми глазами, обнаженные веки которых бесстыдно подставлены под поцелуи бесстрастно-круглой луны, поцелуи от которых слегка щемит под левым предсердием и кто-то голосом Отца нежно нашептывает в мозгу: "Пой, бедная Офелия, пой. Вот тебе и слова для припева: да! да! да! - так поется всегда. Словно мерзлый пар клубится совсехсторонно, восходя над печальной пустыней одинокодуши..." Голос удаляется, смолкает на минуту от неожиданного резкого комариного писка под самым ухом, встряхивающего разом все убаюканные чувства и, чуть погодя, возвращается уже снаружи и наяву: совсем рядом, сбивчивый шепот, отдельные куски фраз и в промежутках - слегка приглушенное шуршание. Словно в полночь, заперевшись на ключ, осторожно вертишь ручку подстройки радиоприемника, настраиваясь на желанную запретную волну.

Я внимательно оглядываюсь по сторонам, пока не обнаруживаю, наконец, под дверью напротив узенькую полоску света - видимо, дверь в служебную каморку неплотно подогнана по размерам. Шорохи и шепот определенно доносятся оттуда, похоже, шепчется женщина. Впрочем, пожалуй, это даже не шепот, а приглушенный деревянным препятствием одинокопечальный голос, разделенный промежутками неподдающегося определению шуршания (словно время от времени кто-то другой и молчаливый бережно развертывает бумажные свертки произведенных покупок). Прислушавшись в замочную скважину, я, похоже, догадываюсь, чей это может быть голос. Но кто это там с ней, за притворенной дверью в неурочный час? На Клавдия - непохоже. К тому же как раз в эти часы - откуда мне об этом известно? - он занят секретной беседой с представителем норвежского командования. Но, может, в таком случае следует срочно поставить в известность Полония? А что, если именно он сжимает сейчас там королеву в своих цепких старческих объятиях? Чепуха! Однако странно далее представить себе, какие последствия может повлечь мой донос и в первую очередь для меня самой, если это действительно окажется так! Самое разумное для меня сейчас - затаиться, предоставив событиям развиваться своим чередом, а там - увидим. Я едва успеваю шмыгнуть обратно за портьеру, как дверь с шумом распахивается и на пороге появляется господин Придворный Врач с заметно озабоченным видом. Сквозь дырочки в выцветшей ткани мне удается разглядеть, что комната за ним совершенно пуста, хоть свет там и остался не погашен. Господин Придворный Врач не спеша запирает за собой дверь на массивный железный замок и, вращая в руке связку с ключами, мурлычет под нос дешёвый мотивчик, направляясь нетвердой походкой в сторону Черной Башни. Из бокового кармана его замусоленного халата пакостным умыслом провидения выглядывает краешек магнитофонной кассеты в обрамлении бесстыдно торчащей связки разноцветных противозачаточных средств, с которыми он не разлучается ни при каких обстоятельствах.

Сначала и - вместе: смеркается, стихает - вечер, ветер. Аметистово давят на плечи - сумерки: глубже, растворяют вконец тучи: скопом. Стало тихо, тихо так, что вот-вот: под беззвездным (пока) сводом ночи скрипичной нотой ночного сверчка - впечатление (бесплодное). Потому, наверное, что столь теплую зиму трудно себе и вообразить. Разве,

пожалуй что, где-то в широтах Южной Африки. Не помню такого: снежные дни зимой наперечет, не говоря уж о сочельнике - обесснежено до безобразия. Небывалое потепление климата.

Ни о чем подобном нет и в подшивках официальных сводок Службы учета и слежения Погоды за последние лет семьдесят (с тех пор, как она создана). В нынешнюю зиму Королевских коров и тех лишь с неделю подержали в загоне - под самое рождество, да и то скорее в силу заведенного порядка, чем по необходимости. Действия властей, как и всегда, носили в данном случае полумагический характер и, как того и следовало ожидать, не возымели ожидаемых последствий.

Первыми не выдержали животные - вот как раз и сейчас (видно, из окна) их сгоняют вниз с пустырей по холодной тропе, а сторож и беспечный раб стада торопит их ход привычным коровьему уху громким мычанием глухонемого. Затхлослепленная тайноночная песнь стада, вызванная переизбытком тепла — шуточное дело, до +20 в тени в полдень - вызвало по всему Эльсинору серьезную обеспокоенность, не оставившую на сей раз в стороне и норвежское командование (потому, видимо, и посланник). Перед лицом бурных протестов армии и общественности, впервые оказавшихся по одну сторону, власти пошли на попятный и отказались, в порядке исключения, от строгих предписаний инструкции по проведению зимовки скота. Разумеется, исключение затронуло и Королевских коров. Однако это не все. Неожиданно и весьма бурно заявили о себе комары, объявившиеся вновь чуть ли не в самой середине зимы и в таком невообразимом количестве, каковое не наблюдалось и летом - так, видимо, показалось многим из-за эффекта неожиданности явления в неурочное время. Уже к вечеру третьего дня от начала бедствия Замок до самых затаенных подвальных закутков пропах аэрозольными парами. Но и столь суровые меры мало в чем оказали действенное влияние на облегчение бремени вынужденных коллективных ночных бдений, вызванных налетами комариных стай - весь персонал при утреннем разводе тайком утирает - кто рукавом, кто краем подола - покрасневшие слезящиеся от бессонницы глаза. Не составляем исключения и мы, а тем более - норвежцы, переносящие экологическое бедствие особенно тяжело, поскольку на их родине подобные насекомые отнесены к рангу экзотических и их можно встретить разве что в утепленных павильонах Ослинского зоопарка.

В определенных кругах бытует мнение, что климатические и погодные безобразия в текущем году вызваны чрезмерно дождливой с ливневыми грозами и даже градом осенью.

С этим можно спорить и не соглашаться, но факт остается фактом - мнение оказалось настолько резонирующим с коллективным подсознанием, что все (или почти что все) в королевстве, включая и норвежский контингент, с ужасом ожидают грядущих июльских снегопадов и загодя заготавливают припасы угля и дров на лето. На мой взгляд, все это чепуха, не стоящая и пустого почтового конверта - население, как и всегда, попросту поддалось в очередной раз паническим настроениям, усиленно муссируемым в стране подпольными группировками во имя своих далеко идущих целей, о которых нам известно лишь то, что скрываются они (возможно) в отдаленных горных провинциях и имеют превосходно законспирированные явки во всех крупных городах королевства и даже своих сторонников в Эльсиноре. Так или иначе, состояние погоды не внушает мне пока серьезных опасений. В худшем, что может произойти - зима и лето всего лишь поменяются местами и только. А вообще, если посмотреть на все эти неурядицы непредвзято, то трудно не согласиться с тем, что нет никакой разницы в том, когда именно выпали осадки, главное, чтобы усредненные годовые контрольные показатели, отражаемые в сводках Службы учета и слежения Погоды, не имели существенных отклонений от предписанных им норм. А что именно так в конечном итоге все и окажется, у меня нет почти никаких сомнений: во время одного из последних "желтых приглашений" к Полонию я собственными глазами видела у него на столе проект упомянутой выше сводки, датированной сентябрем нынешнего года, заблаговременно предоставленный вышеупомянутой Службой на утверждение Его Высочества. Я говорю "почти" исходя из соображения, что действительность, в том числе и нам предстоящая, как правило, не всегда полностью соразмеряется с нашим о ней представлением (иными словами - знанием), которое, собственно говоря, и находит свое отражение в циркулирующих инструкциях и сводках. Казалось бы, куда ясней - увидеть собственными глазами тот самый проект, о котором подавляющее большинство подданных могут пока лишь строить догадки? Но вот находятся в королевстве определенные лица, причем весьма влиятельные, и среди последних - сам принц Гамлет, а, возможно, и королева Гертруда, спасающаяся от комариного нашествия при помощи ночных бдений в Лягушачьем Гроту, которые придерживаются иного мнения об упомянутом мною Проекте, а именно: никакого Проекта на самом деле не существует, а документ, подсмотренный мною - ни что иное, как подлог и искусно сфабрикованная самим Полонием (предположительно, не без ведома Его Высочества) фальшивка, единственная цель которой - успокоить население и сдержать расползание среди подданных панических поползновений.

"Лживый дворецкий",- тихо бормочет в мое ухо успевший успокоиться Лаэрт, а вокруг нас - лишь шепот камыша в затемненной комнате, записанный на магнитофонную ленту. Словно бредит о чем-то утраченном в давние испокон века. "Лживый дворецкий, способный похитить чадо у своего хозяина (не пойму, что он имеет тут в виду, скорее, заговаривается), способен и не на такой гнусный подлог,- и рука его ласково чуть касается моего затылка,- его обещаниям и речам можно верить лишь настолько, насколько они оправданы в его высоком сане - ведь наивное доверие официальным придворным сообщениям, будь то сводки или что иное, по нынешним меркам - как минимум признак дурного вкуса. Что ты сама обо всем этом думаешь, Офелия? Не уехать ли нам на все предстоящее лето в Нормандию? Клавдий даст согласие, я знаю,- его рука - чекан изящества: тонкие длинные как у пианиста пальцы (вовсе не такие должны быть у мозолистых ладоней живописца, изъеденных во многих местах от частого соприкосновения кожи с масляной краской и всякими химическими разбавителями) - тем временем играет моим третьим пока шейным позвонком, а из усилителя доносятся уже тихие шорохи - конец записи. Чему прикажите верить в этом насквозь прогнившем Королевстве, провонявшем впридачу потом норвежской солдатни (Святая Дева, как воняют в полдень на весь парк их вывешенные после утренней стирки портянки!), где и воздух гудит на вечерней заре от норвежливых прозвищ, выкрикиваемых друг за другом на неизменных перекличках, если даже гербовая печать Его Высочества ставится под сомнение, причем небезосновательно".

Чем больше я колеблюсь в выборе между официальной версией и частным мнением, широко распространенном в придворных кулуарах, тем более, чует сердце, окажусь обманутой в конце. Если я решусь остаться в Эльсиноре на все лето - не миновать небывалой засухе, но, если соглашусь вдруг отправиться на пару с братом в Нормандию - непременно застряну среди снежных заносов - в прошлом году, к примеру, вследствие разбушевавшейся стихии под снегом оказалось погребенными тысяча местных граждан и около тридцати зарубежных туристов. Правда, случилось все это зимой, но где гарантии, что нынешним летом не повторится то же самое, тем более что Нормандское бюро погоды ликвидировано уже с добрый десяток лет? "Люблю тебя, люблю вполне, чудесная, верь"- а рука тем временем опускается все ниже и ниже...

Я резко вскакиваю с места и толкаю Лаэрта в грудь. Толчок сам по себе несильный, но братец от неожиданности теряет вдруг равновесие и неуклюже заваливается набок, задевая попутно в темноте рукой подаренное ему ко Дню основания Династии огромное "Зерцало вкуса", в инкрустированном драгоценными минералами переплете. Зеркало, падая с грохотом на пол, разлетается вдребезги. "Вы добродетельны? Вы красивы? - кричит мне вслед побагровевшей Лаэрт,- в таком случае, будьте добры позаботиться впредь о том, чтобы Ваша красота не вступала с добродетелью в сговор!" Но я уже стучу каблучками двумя этажами ниже и вбегаю с размаху в безлюдную Галерею, чтобы спрятаться там за портьеру и привести в порядок мысли и платье. Adeu, мой голубь! Время - за полчаса до появления на небе первого погребального факела из роя мерцающих звезд.

Нет, не то. Прекрати истерику и встряхнись, слышишь? В отчаянии этом вовсе нет ума,

если обстоятельства происшествия складываются сейчас в твоем сознании в неправдоподобно сумбурную версию. Неужели тебе и в самом деле кажется, что человек, вышедший из служебной каморки, был господином Придворным Врачом? Опасный самообман. Выстраиваемая тобой версия оттого и кажется неправдоподобной, что ты сейчас морочишь голову самой себе. Постарайся успокоиться и тщательно все продумай от начала и до конца. Зачем, к примеру, господину Придворному Врачу прятаться от посторонних глаз в пустом служебном помещении, подвергая себе совершенно неоправданному риску навлечь ненужные случайные подозрения какого-нибудь не в меру ретивого (или наоборот) слуги (а то и кого повыше), если прослушать кассету он мог с большей, притом, безопасностью и комфортом в собственном кабинете? Во всем этом что-то не сходится, и ты отлично осведомлена о причине несходимости, стоит только поаккуратней покопаться в собственных воспоминаниях. Вот оно! Если человек, вышедший из служебной каморки (тот, который возился потом - и притом долго - с массивным, тронутым ржавчиной замком) был и в самом деле господином Придворным Врачом, то как ты тогда увяжешь это обстоятельство с тем фактом, что сейчас ты крепко прижимаешь к сердцу вместе с тугой бандеролью продолговатый холодный предмет, являющийся ничем иным, как ключом от этого самого замка, да еще и с отпечатками твоих пальчиков? Конечно, в руках у господина Придворного Врача вполне могла оказаться и связка ключей, но самый крупный из них, открывающий английский замок его кабинета, запросто уместится в потайном карманчике под поясом его халата. Таким ключом массивного замка не откроешь, что ясно и ребенку. Маловероятно также, чтобы господин Придворный Врач, заперев им замок, отдал бы затем его тебе на хранение. Зачем в таком случае, ему вообще запирать каморку?

Понятное дело, что господин Придворный Врач не вызывает у тебя симпатий — он нехорош и колок, хотя вы вдвоем с удовольствием и поете на пару в Вечернем Королевском

Хоре дуэты из "Летучего Голландца" - но ведь это не основание для подозрений на постороннего тебе в сущности человека. Всему этому должны быть более весомые причины и объяснения. Итак, сядь на пол, закрой глаза и начни все с самого начала.

Печальный голос звенит в ушах сквозь долгую стылую ночь - до чего быстро темнеют сумерки в зимнем Датском Королевстве! Помню, сквозь зеркала очей вижу его обезумевшую душу и чувствую себя жальче и злосчастней всех придворных женщин. Его дарящая рука, нежная, как белая роза, сегодня небрежно повязана носовым платком, сквозь который отчетливо проступают бурые островки пятен засохшей крови. "Вернешь сверток Гертруде,- хрипит он. Кажется, из слов, словно выплевываемых изо рта усилием выгнутых тугим луком сводящих меня с ума губ, исчез и исчез навсегда обычно улавливаемый моим чутким ухом легкий аромат чего-то (невыражаемо словами) безоблачного, ясного. "Вернешь сверток Гертруде,- голос его исправился, но глаза по-прежнему смотрят исподлобья куда-то вбок,- постарайся проделать это незаметно. Скажешь ей - в нем нет необходимости, должна понять".

Спина покрывается потом и холодеет. В таком состоянии я не видела его с тех пор, как скончался отец. Умер он хорошо, спокойно, несмотря на предшествующие кончине тревожные тягучие дни, полные неприятных и не до конца понятных мне событий и мелких происшествий, от которых, несмотря на, неопределенность, остались одни тяжелые воспоминания. Тогда же, после кончины отца, с Лаэртом и произошел впервые ужасный нервный криз. С тех пор немало воды утекло в речной песок, да и мы живем сейчас не на речной набережной, а, считай, почти что на берегу моря и вот первый с той поры повтор...

Кончина отца не прошла бесследно и для меня самой, хотя брат и отец (при жизни) всячески оберегали меня от царящего вокруг сумбура, но это я понимаю сейчас, задним умом, а тогда мне все время казалось, что со мной хитрят, пытаются скрыть от меня нечто пленительно заманчивое, от которого текут слюнки и т.п. - одним словом, не хочется и вспоминать, несмотря на то, что я была еще совсем ребенком (хотя Лаэрт и ненамного меня старше, но они оба были мужчины, и это бесило меня поболее всего). После смерти отца мне на долгое время стал невыносим аромат моих и его любимых цветов - фиалок (твои глаза что пара фиалок - часто восхищался отец, сажая меня на колени). И до сих пор я еще любуюсь фиалками только в засушенном виде, в котором они хранятся у меня между страницами книг в качестве закладок. Даже Лаэрт, несносный пересмешник и бич моего детства, ни разу не обмолвился ни единым словом на этот счет. Что же такого произошло сегодня? Я набираюсь смелости и спрашиваю его об этом напрямик. Даже слишком напрямик. Он уводит глаза в сторону. "Его больше нет,- сдавлено цедит он сквозь зубы через пару минут,- нет, и более не будет. Сейчас, когда мы разговариваем с тобой, черти пинают его как трухлявую репу коленкой под зад и - прямиком в ад". "Кого? - не доходит до меня,- что ты имеешь в виду? Ты что, поднял руку на Принца?" "Кого? - он, кажется, тоже не сразу понял, а вникнув, грязно расхохотался,- ну нет, старая потаскушка, нет..." Потом он сразу обмяк и взгляд его, обращенный на меня, снова стал невидяще матовым. "Потаскуха,- повторил он, обращаясь в пустоту,- твой конец - духота провинциального лупонария, бледная ведьма, в окружении стада бритоголовых монахов, перебирающих в нетерпеливом ожидании четки среди просаленных потом простынь и ветхой кишащей клопами мебели. И не смей строить из себя уязвленную добродетель - коварная природа, вступив в сговор с красотой - что есть, того ведь не отнимешь? - обратила в тебе эту хрупкую субстанцию в грязную сводню, а ведь я до сих пор люблю тебя как сорок тысяч братьев! Ха-ха! Тебя жжет голод? Так вырви свое сердце и пожри сей пряный плод, уверяю тебя - в том ты не почувствуешь для себя никакого ущерба,- он расплакался, но ненадолго,- Нет, дорогая моя, не то...Посмотри!"- он протягивает к стене руку, пляшущую по ней тенями от дрожащего пламени свечей,- вглядись, видишь вон там, в самом углу? Вереница надменных колесничих в черных доспехах едут, стоя в седлах, к морю напролом сквозь пустынный лес. Они сбросят его в разъяренный водоворот стихии, как он того и заслуживает. Отец отмщен, убийца его истек черной кровью у реки, зажатой среди мрачной теснины гор, а сломанную ветвь пастуха, которую он носил при жизни с достоинством царского жезла, черти подложат под самую огромную сковородку... Ты способна как-то понять это? Попробуй, напряги свою тугую задницу, дражайшая дева!"

Мы оба молчим. Потом он, не спеша, одевается, выталкивает меня в коридор и долго возится с массивным тяжелым замком. "Приди поскорей в себя и беги к королеве. Где ее найти - знаешь лучше меня,- шепчет он, обдавая горячим дыханием ухо,- а по дороге выкинешь куда-нибудь этот ключ, лишь бы он не особо бросался в глаза. И не забудь на будущее главного - в руках у Придворного Врача ты видела ту самую кассету, я говорил тебе о ней. Возможно в этой версии - наше с тобой спасение. Торопись и запомни: бандероль надо передать лично ей в руки. Я же постараюсь повидать Полония и настроить его на должный лад. Торопись, времени у нас в обрез. Он направляется, насвистывая пошлый мотивчик в сторону Черной Башни, и из бокового кармана его приталенного пиджака выглядывает наружу самым краешком связка праздноцветных презервативов, с которыми он не разлучается ни при каких обстоятельствах.

Я полна решимости до конца выполнить поручение брата, и он узнает об этом, как и о том, что искренне благодарна ему за резкий, встряхнувший меня урок. Но это будет потом, а сейчас у меня бешено колотит сердце и, чтобы отдышаться, я прячусь за портьеру и стою там до тех пор, пока вечер за окном не зажигается россыпью отраженных в стекле огней, меж которых девочка-подросток скачет на одной ноге по асфальту, омываемая струящимся сверху мягким лунным светом...

КЛАВДИЙ. ВЗГЛЯД ИЗ КОРОЛЕВСКОЙ ОПОЧИВАЛЬНИ

В последнее время многое стало забываться, слишком многое...

Ныне сердце мое не ведает радости - тугой пульсирующий комок безмолвной боли, непрекращающейся боли свершений под бодрые крики "Король да здравствует!" в каждое утро и каждый вечер днем за днем, выкрики стражников с бесцветными лицами, застывших в почетном карауле: мраморные лица статуй вдоль пустого коридора и лишь в самом конце - единственная скромно обитая кожей дверь без таблички с бронзовой головой грифона в качество ручки. Зрачки замерших стражников светятся отблесками мучительного серого пламени, незаметно разъедающего их души благопристойной стойкостью исполняемого долга. Какое мне дело до?.. Прерывистый свист ветра в зимние дни злого холода дырявит насквозь пышную медвежью шубу, словно бумажную перегородку. Смута разъедает королевство точно ржа - глухая, невидимая, распростертая повсюду над страной. Крадется по пятам неслышно, незримо развращая души подданных. Неверие и опустошенность царят над и в - интуитивное ощущение грядущих неприятностей.

Королевская власть - основа существования народа, незыблемая, как два дряхлых утеса, прикрывающих с севера вход в бухту. Как в седую древность, но есть и существенное различие, если вдуматься. Вот свидетельство древних манускриптов: королевская власть суть самодовлеющая институция, изливающая на подданных неизбывную жизненную силу. Именно! Народ, чиновники и армия купаются в ее благодати под матовым северным солнцем. Трижды в день с настырностью намаза. Король да здравствует! Племя чиновников (вряд ли без них и в Золотой Век), готовое коленопреклоненно лобызать августейшие следы, разве только не в лужах или при проливном дожде. Уже сам допуск к государственным делам рассматривается как высочайшее и незаслуженное благоволение монарха, выданное, авансом и ввергающее подданного в пучину неоплатного долга за. А перед каждым домом облагодетельствованного таким образом чиновника вбивается почетный невысокий сосновый столб - в провинциальных городках их подчас можно встретить и поныне - с медной тщательно отполированной табличкой, табличкой, на которой выгравировано личное пожелание подданного долгих лет своему повелителю.

Ныне все это в прошлом. Королевская власть - всего лишь залатанное прикрытие темнообстряпанным мелким делишкам стряпчего племени, к тому же порядком поистрепавшееся за последнее время. За каждым чиновником поименно необходим строгий глаз, и, если что и спасает в подобной ситуации, так это полнейший разброд в обществе, вследствие которого нет никаких возможностей для свершения великих дел (например, революций) и не потому, что перевелись талантливые личности, тысячу раз нет, иначе не было бы и смут. Просто сама эпоха бедна позитивными идеями, вокруг которых имело бы смысл попытаться сплотить население. Шаткая опора,- покачивая седой головой, произносит вполголоса Полоний,- и если оставить все как есть, то оснований для беспокойства и тревог за личное благополучие, подкрепленное на всякий случай острыми пиками северного соседа, заверяю Вас, в обозримом будущем не предвидится.

Приводимые доводы, хоть и не подлежат и тени сомнения, тем не менее, успокаивают не вполне. Верно, что высшая власть, хоть и лишенная привычного пиетета, нуждается в чиновниках не менее, но ведь и не более чем и они в ней. Аксиома эта заметна в любом декрете, или манифесте, стоит лишь повнимательней вчитаться в привычный, казалось бы, текст. Заумно нудное хитросплетение износивших свое первоначальное значение слов, понятных в нынешнем своем аспекте разве что посвященным. Смысл фраз и абзацев, скрепленных параграфами, скользит между двумя полюсами, один из которых – интересы правящего клана (нас, то есть), а другой - шкурные интересы чиновничьего слоя. Скользит, замирая в точке, подсказанной создавшейся сиюминутной ситуацией. Завершающая фраза (та самая точка) обязательно недвусмысленна и касается всех подданных. Все до нее - отражение сложившегося идеологического равновесия между указанными полюсами, до которого прочему населению нет никакого дела. Нарушение этого хрупкого равновесия невыгодно ни одной из сторон, поскольку порождает взаимное недоверие, что неминуемо ведет к ослаблению позиций каждой из них.

И, однако, все это укрепляет лишь сам принцип королевской власти, что же касается личного благополучия каждого конкретного монарха - я не вижу во всем этом и тени гарантий. Люди эпохи (и чиновники в особенности) потеряли всякую доверчивость, становясь чрезвычайно мнительными, как только дело касается личного благоденствия, определяемого их статусом и размерами кармана. Одними доводами рассудка обойтись в данном случае невозможно. Да это и понятно: само время постоянно требует от каждого все новых и новых гарантий извне, зачастую самых пустых и бессодержательных... Они беспрестанно интригуют, сплачиваясь в кратковременные непрочные союзы на основе сиюминутных конъюнктур - интриги, интриги, интриги... Бесконечное море всевозможных, мелких в основной своей массе интриг, раскачивающих в разные стороны обветшалый фрегат с полустертой надписью на борту "ДАНИЯ". Некоторые из них способны подобно штормовому шквалу при определенных обстоятельствах смыть с мостика капитана и тогда команда, согласно неписанному морскому кодексу, избирает нового; вряд ли это в состоянии что-то изменить, пусть даже во главе заговора и окажется очередной ловкий малый. Не спорю, обрисованная мной картина попахивает коллективным безумием, ведь, если как следует разобраться, ветер, вздымающий волны событий, образуется в данном случае дыханием самой команды корабля, не исключая и его пассажиров. Добавим еще, что смельчак, возглавивший заговор - как правило, крупный чиновник в средних летах - наверняка не дорвется до капитанского мостика: корона ему заказана, в первую очередь не допустят сами единомышленники. Зачастую, уже после достижения цели, жало интриг оборачивается против самого атамана, пусть он и не претендует на престол самолично. Это и понятно - какому сюзерену захочется терпеть возле себя сильную личность, которой он к тому же обязан собственным возвышением? Бывшие же единомышленники в свою очередь торопятся, не гнушаясь при этом в выборе средств, засвидетельствовать почтение и лояльность новому патрону. А то, что над нашим безумием потешается весь цивилизованный мир - что из того, что мы и осознаем это? В отличие от этого самого мира, все мы находимся в эпицентре этого безумия и мне, признаться, не до смеха, как бы там не улыбался в свои редкие усики господин Придворный Врач.

Полоний. Верный слуга престола, компаньон и редкая сволочь. Старик - белка в колесе - вертится круглые сутки, а под вечер - ко мне на ужин. Свежие новости (читай - доносы). Язык и уста Государя и, что еще существенней, надежное ухо. "Безумие сильных требует особого надзора" - любимое его изречение. Спецслужбы, организованные им еще в годы правления брата (что и подвело последнего, между нами, в конечном итоге к его отречению) в целом, надо признать, в немалой степени способствовали упрочению положения всего нашего правящего клана. Как только чиновники благодаря стараниям Полония почуяли, что за любым их деянием зорко бдит недремлющий королевский глаз, их интриг, начиная с определенного уровня и ранга, заметно поубавилось и смута, покинув верхние этажи Королевства, распространилась вглубь по всему народу. Династия упрочила собственную неприкосновенность, но за счет утери одной из основных подпорок государственности - порядка и законности в среде подданных.

Беды, когда идут, идут не в одиночку, но толпами. Международный престиж королевства еще за несколько лет до отречения брата казавшийся столь незыблемым, оказался вдруг поколебленным моментально и серьезно. О, Мадонна, никак не угомонится в душевой, что за дрянной характер! Итак, международный престиж... Именно тогда норвежский Король-реформатор, проведя в жизнь со всей решительностью и жестокостью ("В морях Норвегии - розовые льды!"- восклицал с деланным испугом обозреватель на страницах "Пари-Матч") ряд коренных для страны преобразований, сосредоточил в своих руках необъятную власть и сумел-таки осуществить тотальную модернизацию вооруженных сил. Серия блестящих успехов юного еще Фортинбраса в пограничных конфликтах с Финляндией, в ходе которых Норвегия не только решила в свою пользу затянувшийся спор по вопросу юго-восточных территорий, но и получила открытый доступ к богатым залежам железной руды, меди и молибдена, решающим образом способствовала успеху начинаний реформатора во внутренних делах (оппозиция и пискнуть не решалась), и, более того, действенно повысила международный авторитет отсталой доселе Норвегии. На севере Европы возник мощный бронированный кулак, не считаться с которым остальному миру было бы делом крайне легкомысленным. В свою очередь нам, несмотря на приложенные нечеловеческие усилия на дипломатическом поприще, так и не удалось склонить к военному союзу предпочетшую сохранить верность принципам нейтралитета Швецию. Союзу, без которого надеяться на достойное противостояние вооруженному до зубов и к тому же агрессивно настроенному за унизительное поражение в недавней войне за унию в битве при Оденсе противнику не приходилось.

Я до мелочей - как сегодня - помню душевное состояние моего брата, тогдашнего обладателя Датской короны, оказавшегося решительно неспособным и не готовым к происшедшим резким переменам. "От летящей птицы оставшийся голос - вот она, Дания сегодня", - звучит до сих пор в моих ушах его подпорченный горечью обиженного ребенка голос,- в груди моей, Клавдий, растерянность и страх... У меня не хватает смелости думать о будущем. Нивы наши колосились пышно, но почва под ними оказалась вдоль и поперек изъеденной невидимыми червями времени. Ныне я подобен челноку без руля и ветрил, скользящему по прихоти разлившихся широко вод, не ведающему, в какую сторону задует через минуту ветер". Меланхолия Государя не осталась без внимания подданных. Чиновники отреагировали незамедлительно. Многие из них в спешном порядке перевели личные сбережения - и не только - в швейцарские банки и уселись, как принято у нас говорить, на зачехлённые пузатые чемоданы в ожидании высадки с минуту на минуту норвежского десанта. Прочие обыватели еще засветло стали запирать на засовы двери и сундуки, а перед сном - переворачивать на всякий случай лицом к стене портреты масляно улыбающейся королевской четы. Улицы обезлюдели, и кривая преступности резко поползла вниз, предвещая в стране бурю.

К счастью - хотя применимо ли это слово в создавшейся ситуации? - описываемое тревожное время пришлось на зрелую пору расцвета политических способностей Полония. Сей муж остался одним из немногих, кто в суматохе тех сумбурных дней не растерял способности мыслить и действовать хладнокровно. Консультации, встречи, приемы послов - по пять - шесть мероприятий на день, жесточайший график - за короткий срок привели страну к переходу на новую королевскую политику, а меня возвысили до моего теперешнего положения. Не скажу, чтобы Дании удалось (и до сих пор) преодолеть последствия внезапного кризиса, оказавшегося к тому же самым затяжным в нашей истории, равно как покончить с внутренней смутой - слишком уж неустроенным и расшатанным оказался на проверку взваленный на мои плечи наш общий Дом, но угрозу прямой агрессии, а вместе с тем - и полной утери суверенитета, вне всяких сомнений удалось предотвратить благодаря бескорыстным и титаническим - не побоюсь этого слова - усилиям Старика. Да и само правление мое не оказалось чем-то архисложным, сведясь по существу к известной, сложившейся уже впоследствии, поговорке - одним смеясь, другим кручинясь оком – поскольку основная масса черновой работы легла на Старика. От меня же требовалась самая малость - представительствовать на дипломатических встречах и приемах и беспрекословно поддерживать словом и королевской печатью его воистину бесценные начинания. И, тем не менее, временами меня охватывает тревожное предчувствие. Мне начинает вдруг казаться, что природа и Провидение предоставили нам всего лишь временную передышку, отодвинув окончательную расплату по счетам на неопределенное, но, безусловно, не бесконечное время. Посудите сами. Полу-вассальное прозябание и зависимость от нашего северного соседа укрепили в какой-то мере прочность датского престола, но отнюдь не содействовали восстановлению нашего международного престижа. Та же "Пари-Матч", но уже на последних страницах, помещает язвительную в наш адрес карикатуру (позже благодаря настойчивым требованиям Реформатора, а также одной блестящей операции нашей Спецслужбы газета принесла официальные извинения на первой полосе, а журналист даже загремел, кажется, на пару лет в тюрягу, но черное дело уже свершилось) - я стою, обнажив голову, и в дырявой мантии с протянутой под хвост холеного арабского скакуна рукой. На крупе коня крупными печатными буквами выведено NORWAY, a слева в углу - торжественно идиотизированное лицо Полония, шепчущего в мое левое ухо (художник изобразил его раза в три крупнее, чем должно) слова заклинания: "Не следует подниматься, следует опускаться - тогда будет счастье". Под всем этим безобразием надпись на французском "Датские монархи и их напыщенные герои или тени нищих". Боюсь, длинные уши нашей затеи проглядывают сквозь неловкую игру; меня то и дело охватывает стыд, когда я прохожу мимо пантеона предков. В такие минуты я снова и снова делюсь своими опасениями с Полонием - с кем же еще? "Нет нужды, Государь,- вразумляет он меня всякий раз,- кутаться преждевременно в мрачную тучу: то признак худого и немудрого рассудка и грех перед Небом, противный разуму, чье наставленье есть - смерть отцов". Пышный слог Старика (насколько пышен, настолько и лишен смысла) успокаивающе баюкает мои вконец расшатанные нервы. "Раз уж мы начали эту Игру, - порой добавляет он пару слов к сказанному,- то нам же доводить ее до конца. Вы же ведете себя, Государь - извините за выражение - словно вор, который стянув корону и государство, вдруг пугается собственной тени и норовит ее, корону то бишь, засунуть поглубже в карман. Негоже! Сейчас настоятельно необходимо постоянно зубрить основы и правила нашей новой политики, которую, к счастью, наши противники недопонимают. Иначе на чем же еще, по-Вашему, мы можем утвердиться?"

Летящие птицы, сулящие несчастья...

Слова авгуров, полные пыли камней. Надгробные, над полуистлевшими останками, скоро и вовсе в прах. Слова, железнораскаленным шестом воткнутые в мозг, вызывающие по ночам бессонницу и еще те, другие, сказанные им на прощанье. Как он сказал - прощай, прощай и помни обо мне? И цвет его зрачков носил в себе налет пыли, пыли авгуров, истлевших прахом. Мир им, пусть крепко хранят свои тайны.

Из зарешеченной амбразуры окна в спальной (заодно и кабинет, если угодно): кусок серого моря за внешней стеной в проеме между двух нависших над миром скал - узенькая полоска пены. То волны в песок размывают берег. Если пододвинуть табурет поближе и, взобравшись на него на цыпочки, распахнуть створку, тогда... Сырой влажный воздух разбивается о незащищенное лицо вместе с криком беснующихся кошек на мусорной свалке у фундамента Башни - так удобнее повару: окна кухни выходит прямо над. Все ищут удобств, даже повар - попробуй, откажи ему. Далеко, за белой полоской пены - плывущий силуэт летящей к горизонту птицы; как бы сплющивается в стиснутом туманом темнеющем пространством. Вжжжжумб - рядом за перегородкой вода, наконец, устремляется в отводящую трубу и тут же незамедлительно - шум от водозабора в бочок. Напомнить Полонию насчет должности придворного слесаря, сколько ж терпеть...

От коронации и до сих пор - сколько всего лет? Боже праведный! И до сих пор лишь одно терпение - единственное для нас доступное средство управления страной! Помню, после консультаций и встреч - колебания и нерешительность: как бы об этом помягче с Государем и братом. День за днем в каждое утро и в каждый вечер. Начинаешь уже избегать и случайных с ним встреч, ибо никаких причин, даже уважительных, для отсрочек уже не осталось. Только одно - куда заведут нас последствия наших решений? Область совершенно непредсказуемая и дело вовсе не в том, как уговорить брата совершить акт отречения. Ему и самому с каждым днем ясней - жизнь устремилась вперед и вырывает из-под ног - его, да и наших - последние шаткие опоры, тесня со всех сторон делами управления страной. Как по взмаху руки фокусника - все с каждым часом становится отчужденней, непонятней воспитанному на книжных идеалах рыцарства и гуманизма духу. Неумолимое требование эпохи. Но он ей чужд, чужд до того, что она ставит под вопрос уже саму безопасность его личной жизни - отсюда и все тяжкие вздохи во время вечерних по совету врачей прогулок по парку в одиночестве (не без контроля агентуры Полония, разумеется). Да, склонить его к мысли об отречении несложно, но во что выльются изменения, которые неминуемо вызовет в обществе его добровольное отречение? Сможет ли он и на самом деле смириться и отойти от дел, ведь эти изменения, вне всякого сомнения, перетрясут все население, коснутся всего, что нам традиционно дорого и незыблемо: от принципов управления Страной и власти до флага и безопасности государства. И как, как... когда и сам все это чувствуешь, сам бы с огромным облегчением отстранился бы от проведения собой же задуманных реформ, если б было кому? 0дно дело - знать, что внутренний и внешний человек эпохи давно уже другой, не тот привычный сердцу патриархально традиционный милый образ, заученный с детских пеленок и совсем другое - прочувствовать это в себе самом до самых кончиков кишок.

Полоний. Имеется проект готовящегося послания Реформатора по случаю пятисотлетия замка Эльсинор. Это уже серьезно и подстегивает нас к действию. Времени - на самом донышке. Послание прибудет диппочтой в ближайшие два-три дня. Пока же имеет смысл ознакомиться с содержанием проекта. Повторяю, это серьезно, крайне серьезно. Если не вмешаться вовремя - война неизбежна. Приведу пару выдержек по памяти.

"...обратимся к анналам истории. В древности Шаньский Шоу располагал мириадами обычных людей, но все они были разделены сердцами и разобщены силой их жизненности. У меня же, как и у основателя династии Чжоу, «десять верных подданных", но они едины сердцем и силой духа".

И еще. "...но ведь священное Привидение не признает былых заслуг, равно как и родства - оно помогает лишь тому, кто обладает на данный момент всей совокупностью жизненных сил и мощи. Вспомните Шуня, Датчанин - весть о его таинственной силе вначале была услышана Небом, и лишь затем ему было дано во сне Указание занять престол. Вы, державный сосед, вне всяких сомнений полагаете Датских Государей пособниками Бога, но, скажите откровенно - разве Ваш клан с самого начала обладал королевской властью в Дании? Обладает ли Ваша династия требуемыми в современном мире качествами? Если да, то примите мои личные пожелания благополучия и процветания Вашему Величеству, знати, чиновническому сословию и трудолюбивому населению. Мы высоко ценим Датского Труженика и Воина, чей пример доблести, смею Вас заверить, постоянно находится в поле нашего зрения.

Фредерик-Реформатор, король

P.S. Засветилось, засветилось вверху,

Заполыхало, заполыхало внизу.

Помните эти строки, Государь?"

Грубый народ, грубые и слова. Нет ли в том доли влияния полярного сияния? Космические лучи и всякое такое. Глупый вопрос, отвлекающий от существа дела. В слове "Провидение" допущена опечатка, но это не вызывает нашего смеха как прежде. Нетрудно понять, на что намекает в послании Реформатор, этакий напыщенный нарумяненный царственный павлин, и кто такой в данном случае Шаньский Шоу - для этого вовсе необязательно знать китайскую историю, понятно и дураку. Руки ромбом клятвой. Я, Полоний, до конца дней своих беру в сердце тебя как друга. То же и он. Понятно к чему - все дело в реформах, иначе сразу разлом и печальный конец в перспективе. "Для исполнения государственной помощи (помощи в государственных делах, то бишь) подобрать верных и порядочных подданных, разделяющих все твои убеждения" (Справочник Государя, манускрипт ХVI века). Но ведь верно и обратное, думаю я, в противном случае не миновать раздоров. А это уже начинает смахивать на дружбу, пусть даже и с оттенком командно-подчиненных отношений. И потому клятва. До конца.

После ужина. Гертруда встает и уходит на кухню и в глазах ее бешенство. Какая она в постели? Юбки шурша, подметают пол; хлопает дверью. Государь спокоен, - "увы, и в проворной жене немало совинозлобного коварства (вполголоса)". Вопросительно смотрит на Полония, потом переводит взгляд на меня,- "что Вы думаете, господа? Вот оно, то самое послание. Кажется, все уже ознакомлены с ним?"

"Государь, грянут беды,- к чему он так сразу и напрямик, хоть и в узком кругу? - они близки. Ныне причинять зло повсеместно входит в обычай - никто не ценит ни былых заслуг, ни проявленного в свое время великодушия: счет идет лишь на текущий момент. Чиновники более не надежная опора. Сгнило до основ - столпы государства поражены гнойниками". Король закрывает глаза, заметно, что он порядком утомлен - указательный палец отбивает об ручку кресла негритянский мотивчик. Резко, пожалуй, даже слишком, но, с другой стороны, теперь уже и до самого конца - now or never. "Причины нынешней смуты лежат в гуманнейшем акте Вашей милости. Отменить уголовные законы для высших сановников - мудрая мысль, превращенная нашей бездарной жизнью в крупную политическую ошибку. Ошибку в том смысле, что при этом не было учтено моральное состояние общества, а оно то как раз и оказалось не готовым к подобным переменам. Ох уж эти высшие сановники! Ими бы управлять, ужесточая наказания - тогда у них не возникает ни вопросов, ни колебаний. Преждевременная мудрость породила - и со всей неизбежностью - государственных людей, не способных исполнять свое дело. Вслушайтесь в эти слова, Государь, мудрые слова древних - изначально вовсе нет недобрых, но мало кто избегает участи стать ими до конца жизни... Не очень-то складно, но мысль в целом понятна. Большинство облагодетельствованных Вами - не скрою, есть и приятные исключения, но их крайне мало - использовав обрушившуюся на них буквально с небес безнаказанность, встали как один на недостойный и порочащий звание слуги Государства путь: вымогательства, крупные аферы и даже шпионаж - одним словом, все, что способствует накоплению бесчестных богатств. Для справки: большинство награбленных средств и приобретенных сребреников осело в швейцарских банках, а многие обладатели личных счетов бежали из страны и скупили по существу весь Лазурный Берег в Галльской республике, понастроив по всему побережью фешенебельные особняки и игорные дома. Государство же разорено и в казне на учете каждый фартинг".

Тягучее молчание. Пожелтевшие от никотина зубы, жесткие складки в уголках побледневших губ. Хочется прижаться к нему, обливаясь слезами, как в далекие детские годы и снова признаться, но вот в чем? Глухое ощущение вины, словно на тебе до сих пор еще короткие штанишки и он, старше меня на целых три года (по детским меркам - дистанция длиной в целое поколение), сурово выговаривает за то, что я, по его мнению, самым порочащим королевское достоинство образом позволяю себе "липнуть к прислуге". Знакомая хмурая улыбка одними краешками губ - она оттуда, из уголков утерянного детства, когда каждый Божий день непостижимым образом стремится расширить известные границы, удручая и ошеломляя целой лавиной новых предметов, образов, событий, спутанных между собой сокрытыми до известной поры связями. "Сам Господь сотворил людей по образу и подобию...- голос его звучит глухо, не вызывая эха,- ...но без повелителя они затеяли свару и тогда Он в гневе своем назначил им патриархов, дабы те навели порядок и вселили в народ ощущение довольства. И так продолжалось до тех пор, пока, уже много позднее, по исходу из земель Фараона, не появилась предтеча нынешних чиновников - прослойка левитов. Скользкое гадливое племя со слизью вместо крови, прибравшее со временем в свои руки, по крайней мере, добрую половину власти и все якобы во имя Его. Вот и я, Государь, опускаю ныне руки, опутанные их кознями... И Вашими, Полоний, слышите, чем Вы то лучше остальных? Погубить моим же росчерком пера мою славную Гвардию, сколько труда я вложил в ее полевую выучку! Государь-миролюбец, долголетие до белых бровей и детских зубов! Мерзость! Мир, построенный по их подобию. Чего опасается чиновник и жрец? Конечно же, войны, когда человечеству не до их слащавых и бессердечных проповедей заботы "о ближнем своем". Они как ржа подточили наш стальной мускул и пока все остальные народы, змеино улыбаясь в лицо, тайком ковали за спинами в кузницах мечи, мы сами в порыве дурной благотворительности, снабжали их зерном и мясом, следуя принципу любви к ближнему. На их пашнях взошли зубы дракона, а на наших уже третий год кряду недород и мы вынуждены закупать пшеницу - у кого! - у Венецианского Дожа, чьи земли - вода и Город. Это не измена, это хуже! Там, где вина, говорят, должен упасть топор, но что поделать, если лезвие его покрылось густой ржавчиной, древко сгнило, а палачи образовали профсоюз!

Шум и шорох. Вкрадчивый рассудительный голос Полония, почти шепот. А в памяти - пустое ярко освещенное полотно экрана и вокруг него темнота, в которой скорее угадываются, чем заметны, два сгорбленных силуэта - старика и мужа. Потом на экране медленно проступает пространство обеденной Залы, освещенное дрожащим пламенем факелов, куда вихрем врывается вдруг голос, голос брата и Государя.

"...что шепот мчащейся сквозь мир сплетни минует Ваше имя, пронзая уязвимый воздух в нескольких дюймах от мочки вашего уха? На чем Вы строите расчет, впуская добровольно гнусные орды гуннов в косматых бурках из шкур белых медведей? А не впустить ли заодно и восточных сарматов? Говорят, их не надо даже упрашивать об этом. Этакий объединенный интересами гунно-сарматский союз"

Вот оно, это самое - на весах достоинство, честь и будущее страны, однако выбирать нам приходится всего из двух: либо добровольное согласие на ввод ограниченного контингента норвежцев - до русских все же далеко, да еще пока они раскачаются! - причем с оговоренными заранее, почетными, насколько это слово вообще допустимо в данном случае, условиями и целым рядом особых оговорок, либо - и в самом недалеком будущем - прямая агрессия со всеми вытекающими последствиями. Так что же в таком варианте разумней? Удалиться от всех дел в провинциальную глухомань, покрыв себя капюшоном монаха, удалиться с тем, чтобы среди молчания скрытых в тумане гор,- о, начитанность, благо-драматичная поза! - успокоить сердце свое, взволнованное безысходным возмущением. И, однако, не кажется... Отлегло. Сейчас пойдут долгие и нудные торги, условия, оговариваемые до позорно последней мелочи, но самое тяжелое уже позади. Конечно же, Гертруда, Гамлет, их судьбы и прочая, прочая, прочая... гарантии, а что, если, как быть в случае, кто и т. д. и т.д. и т.д. Согласившись в принципе, Король перехватывает инициативу в деталях. Мы как бы меняемся местами и это - в порядке вещей. Задним числом нетрудно догадаться, что на деле он с самого начала подсознательно стремился к этому, иначе к чему было отсылать королеву на кухню?

Человеколюбие монарха, уступающего трон чудовищно, как и жажда властвовать у того, кто изготовляется его занять - обе стороны готовы, если потребуется, не посчитаться с элементарной порядочностью и здравым смыслом. Иначе как еще объяснить мое согласие на условие, вынесенное специальным пунктиком в соглашение по прямому и настойчивому настоянию Короля и при поддержке Полония, а именно: после меня власть непременно наследуется прямыми потомками брата - принцем Гамлетом, или, при определенных обстоятельствах, его будущим внуком (сыном Гамлета, коего еще нет и в помине). Причем от меня требовались четкие необратимые гарантии, исключающие любые возможности возникновения в будущем осложнений. Короче, мне предстояло жениться на Гертруде - надо же заодно решить и вопрос ее жизнеустройства - и - это, пожалуй, самое существенное - отказаться от собственного потомства. Интересы страны поджимали со всех сторон, и в итоге мне пришлось согласиться со всеми условиями, включая и тонкую хирургическую операцию, причем еще до отречения брата, не лишавшую, впрочем, мужского достоинства. Оперировавший меня хирург, протеже и собутыльник брата, подменявший ему долгое время штатного шута - и это также по тому же соглашению - автоматически становился после моей коронации обладателем пожизненного титула Придворного Врача и, In facto, доверенным лицом брата при Дворе. Впрочем, как специалист, он ни тогда, ни впоследствии не вызывал и тени нареканий.

Человек в туалетной комнате кашляет и хватается за дверцу.

Принц. Он и, несомненно: характерный цокот, смешанный с эхом от холодных стен, металлического лязга набоек (уфф, как нескладно, зато точно). Выходит, не торопясь, из уборной, проходит молча узеньким коридорчиком, переделанным под картинную галерею - изображения предков по мужской ветви с обеих сторон прохода, изображения, смотрящие под сенью фикусов в горшках в упор на скульптуры (рост до полуметра и еще метр постамента от пола) собственных жен. В тишине, напоминающей о могильном склепе, молча смотрят они друг на друга не мигая, вдыхая ежемоментно аромат вечности. Мой портрет возвышается отдельно над самым входом в опочивальню, имея по правую руку от себя портрет брата и по левую - изваяние жены. Художник, подобранный с улицы, но отрекомендованный, кажется, мэром. Удачное сходство, поражающее порой и меня. Не в пример мазне дворцового балбеса, способного малевать одних лишь коров на лужайках, подпись его незаслуженно красуется в левом нижнем углу. Еще и недоволен, шельмец - видите, тут и не пахнет, оказывается, искусством - надувающий всякий раз губы, когда речь заходит о ... Гонорар, разумеется, был выплачен настоящему автору с солидной доплатой за тайну чужой подписи, обладателю коей и вся слава. Не дойдя до дверей, Принц резко поворачивает к черному ходу и спотыкается в темноте о камердинера. Слышится глухой стук. Оба, молча сплетясь в клубок, валятся на устланный коврами пол. Он и глухонемой с подслеповатым прищуром старик, страдающий от куриной слепоты, и потому не слышно никакой хулы.

Старик-немец поднимется медленно, кряхтя, отряхивает с синенькой книжицы воображаемую пыль.

Покой и движение в королевстве зависят во многом от капризов климата. Недурно

согласуется и с плодородием пашен. Однако, чтобы достучаться до сердец подданных, мне,

Королю, необходимы как воздух серые преданные чиновники - мои руки, ноги, уши и глаза. Чтобы быть полезными, они обязаны видеть в себе придаток личности сюзерена, отсюда и их задача: прославлять повсеместно деяния монарха и участвовать в сотне его замыслов, скромно оставаясь при этом в тени. С первой частью справляются почти поголовно, со второй - лишь некоторые, особо честолюбивые. Их мало, буквально пересчитать по пальцам рук. "Руки наши - протезы,- любит каламбурить Принц, намекая, очевидно, на присутствие норвежцев. От себя добавлю - из всего перечисленного набора органов ныне в целости одни лишь уши, да и те приглушены старческой немощью и, что сказать, вопрос еще, чьей голове они служат, уж не собственной ли? Господин Придворный врач картинно пожимает плечами, выражая недоумение всякий раз, когда в его присутствии речь заходит о взаимоотношениях между госаппаратом, населением и Двором - отчаяний недуг лечат лишь отчаянные средства, иль никакие. Безрадостное суровое мнение, широко распространенное, кстати, среди некоренных Эльсинорцев. Интересно, верно ли, что слуги исправно служат лишь сильным господам, слабых - же обворовывают, войдя к ним в доверие, как утверждает все тот же бывший шут моего брата. Если да, то есть ли резон в следующей его рекомендации - "не следует смущаться недостойных якобы методов - у Небес достаточно влаги, чтобы омыть дождем и нас самих и, заодно, всю Данию после того, как минует время суровых мер". Выстроенная цепочка суждений выглядит логически безупречной, но, боюсь, что подобные, популярные, кстати, помыслы таят для страны немало опасностей. Начнем с того, что подобные рассуждения и выводы по существу ставят мои действия над или вне этики, к чему в Европе в последнее время относятся весьма противоречиво. Даже Полоний предпочитает все чаще отмалчиваться по этому поводу, заверяя меня в том, что все (что все?) идет как по маслу, и мне нет никакого резона лишний раз проводить бессонные ночи в размышлениях и заботах о судьбах страны. Он, мол, Полоний, правда, стар, но не настолько глуп, чтобы, при случае, если вдруг опасность и в самом деле схватит нас за бороду, принять ее за сущий вздор. Пока же, по его мнению, вполне достаточно ограничиться перекличками прислуги в каждый вечер и в каждое утро в бывшем физкультурном зале и еще тайными экзекуциями провинившихся в шкафах и подвалах, доказать наличие коих зарубежным наблюдателям будет крайне непросто, тем более, если большинство экзекуций будут носить мягкий профилактический характер. Итак, кому верить? Сердце мое изливается горькими слезами - когда и с чего все это началось? В те памятные всем дни, последние дни царствования брата, или все это было уже задолго до этого? Не это ли имел в виду он, сказав ту странную фразу на прощание? Я провожу дни и ночи напролет в беспрестанных гаданиях, ворожбе и недеянии, слушая, как назойливо жужжат жирные синие мухи, глупые мухи зимы.

Что стоит у истоков того бесконечного зла, которое привело нас к столь плачевному

состоянию - вот еще вопрос, который я с удовольствием загнал бы глубоко вовнутрь, чтобы

заморозить его хотя бы на период моего правления, ждать конца которого, надеюсь, осталось недолго. Пусть уж потомки сами доходят своим умом впоследствии, может им и улыбнется удача и среди них отыщется пусть один, пускай из простолюдинов, который посвятив благу Отчизны все свое сердце, сумеет вернуть ей выстраданный до самых пяток покой. Мой полный блуждающего отчаяния взгляд в последнее время все чаще останавливается на Гамлете и не только потому, что меня связали упомянутым выше соглашением. С годами он все упорней старается копировать во всем отца и это снова пробуждает во мне подзабытое было чувство вины, испытываемое мной ранее перед братом - словно и в самом деле мной некогда был допущен некий мерзкий грех, смердящий ныне тайком от меня к небу. Много ныне развелось шептунов, готовых смутить изнеженный дух Принца тлетворными выдумками касательно смерти его отца, тем более, что истинные обстоятельства происшедшего были, как то положено, в свое время упрятаны с концами от

нескромных взоров посторонних. И сейчас, при беседе с Принцем о предстоящих ближе к лету смотринах, необходимо тонко намекнуть ему на Офелию - время уже приспело, опасаюсь лишь, удастся ли? Ибо мне и так то и дело чудится в его, казалось бы, безучастных ко всему глазах немой вопрос в мой адрес - "Где отец мой, коронованный шут? Верни мне его". Что отвечу я ему, если вопрос этот воплотится, наконец, в звуках его голоса? Что отец его и мой брат был мне так же дорог, как и я сам? Но это лишь слова, одни бездоказательные слова, способные разве что разжечь новые сомнения. Может раскрыть перед ним всю тайну? Но и это не выход, все равно, что сказать ему - дорогой мой племянник, в нашей противоугодной Богу сделке ты был основным залогом. Да и как объяснить мне ему мои отношения с Гертрудой, ведь тем самым я обвиню мать в глазах сына в многобрачии перед очами Бога и это - самое больное место во всей истории с передачей королевской мантии и жезла. Каково будет ему, каково станет мне от такой правды? Нет, тысячу раз нет. И без того на нас скопилось немало грехов, так что выставлять еще напоказ этакую мерзость (пусть хотя бы только перед Принцем) означало бы подставить под удар будущее самой династии.

Глухонемой старик, вползающий в опочивальню, мычит о чем-то, преданно тыча в воздух карандашом в золотой оправе. Какой яд таится за его воспаленными слезящимися глазами? Каменная эпоха каменных сердец... Этот пока еще из старой гвардии, но кто поручится, что и он в один прекрасный день не пырнет меня ножом, выскочив из-за какой-нибудь занавески? Или не просыплет как бы невзначай снадобья в вино или пищу? И мало ли причин - жизнь дорожает, а у него, быть может, малолетний ребенок, покинутый родителями, одна из которых его дочь. Чья-то злая воля, чей-то злой гений, чьи-то злые деньги, а то и просто так, при помощи шантажа. Любой на моем месте, сохранивший остатки совести наверняка испытывал бы то же самое - страх, страх вины, причиной которой все та же совесть, а, может, и преступное желание, ни разу так и не высказанное вслух. Заколдованное движение по кругу.

Возвращение к Принцу в мыслях. Что означает очередной оставленный им карандаш, снова, как и каждый вечер? Дни до того похожи друг на друга, что эта повторяющаяся деталь настораживает. Скрыт ли за ней некий неразгаданный символ или простая забывчивость. А что под самой забывчивостью? Господи, я готов ломать голову над любой твоей загадкой, но признайся, что и Принц тоже порядочная... ведь карандаши - дефицит. Придется вернуть Полонию, пустит его по второму кругу - оборотист, шельма. Так куда, говоришь, направилось его наследное величество? Немец-камердинер мычит, заикаясь, жестикулирует, размахивая инструкцией. В Зеркальную Залу, хочешь сказать? Свободен, пошел, машу рукой, чтобы понятней. Понял, отползает обратно, стараясь не оступиться о складки ковровой дорожки. Убирайся к своей Коломбине, старик, ха-ха!

Снова на табурете. В окне - норвежский посланник. Быстро семенит шажками от ворот до Замка. Подчеркнуто черный: фрак, сорочка, носки, туфли, цилиндр, трость, меховая куртка, очки. Только голова белым плывущим - точно гусак - пятном. Чисто ворон - на чью спешит он ныне кровлю? Время аудиенции просрочено им более чем на сорок минут, к кому же, в таком случае, запоздалый визит, да еще в спешке? Козни, козни, козни кругом. Люди нашего века точно змеи - затаились каждый под свой камень и молчат, молчат, молчат, издавая время от времени то один, то другой - омерзительное шипение. Достойный же гость у нас нынче. Что это был за сверток, оставленный Принцем для передачи посланнику от королевы?! На ощупь - крупные монеты, а там, поди, разберись - не разворачивать же из-за моей прихоти сам сверток! А если и так, то для кого и с какой целью? Впрочем, нет у меня желания видеть его у себя в этот час - пускай убирается, как пришел - к монархам не принято опаздывать, даже Датским. Даже при чрезвычайных обстоятельствах. А сверток мы, пожалуй, перешлем попозже Полонию - сам виноват, заявился бы в свое время, обошлось бы без проблем. А уж Полоний то разберется, в чем тут фокус, разложит все по полочкам. Крону к кроне. И то верно - так ли мы богаты, чтобы швыряться деньгами, тем более, если в свертке валюта?

Гамлет. Молодой человек. Слегка надменная походка, в лице - выражение достоинства и претензий. Косит при случае в мою сторону, как бы намекая на узурпаторство. Говорят, заглаза он нередко обзывает меня не иначе, как лысой обезьяной. Понять и не обращать внимания - что я и делаю - несложно, ибо мне бы его заботы, но, однако, однако... Напрасно он слепо доверился безродному лекаришке, никогда ведь не подгадаешь, как все может обернуться. Инстинктивно он верно подметил испытываемое мной ощущение вины, но он сильно заблуждается, полагая, что верно догадывается и о его причине. Не спорю, пятно вины лежит на моем челе, но разве это дает основания для каких бы то ни было сомнительных выводов? Семимесячным произведен он на свет Гертрудой. Так, по крайней мере, зафиксировано в его медицинской карте, и этот факт всецело сообразуется с действительностью: именно к этому сроку относится триумфальное возвращение Датчанина из норвежского похода. Однако так ли все обстоит на самом деле и не подменяем ли мы при помощи медицинской канцелярщины действительное необходимым? Генеалогия нашего рода прослеживается - едва ли не с рождения Христова. Безупречно чистая нормандская ветвь, породистый иссиня черный цвет волос. Почти такой, как у брата. Таковым был он и у меня еще с десяток лет назад и такой же - у моего родного племянника, взятого братом с собой в добровольное изгнание. Принц же вопреки традиции - кучерявый шатен, отливающий на солнце рыжеватым ореолом, в точь-точь как двадцатипятилетний Полоний на пожелтевшей цветной фотографии в анкете. По Менделю такое возможно,- невозмутимо поясняет господин Придворный Врач, разворачивая большой генетический Атлас,- взгляните-ка сюда, Ваше Высочество. Вероятность, разумеется, малая, всего один к девяти, но вполне, что говорится, допустимая на практике. Возможно, он прав, насколько я могу судить, в наше время наука такое допускает. И все же, что на самом деле думает по этому поводу господин Придворный Врач, склонен ли он сам верить собственным разъяснениям? Один к девяти, это, как я понимаю, с другой стороны означает один из десяти, что косвенно подтверждает мои догадки, что на самом деле все обстоит несколько иначе.

Если, проходя мимо, не остеречься, то сзади непременно кто-то нападет на тебя.

Темнота сгущается, суля несчастья; еще немного и на мысе зажжется маяк. Вечер узкой полоской - держится пока! - между туч на Западе: падает сквозь проем между ними матовым светом на землистые лица иноземных солдат, несущих свою потешную вахту внизу у памятника. Пальцами ног - балерина точно - балансируя на табурете, взглядом в лазурных пятнах мутнеющего небосклона. Взор тихо опускается книзу, объемля за один поворот головы изобилующую поселениями прибережную полосу и в море до самого горизонта - море, море, море и над всем этим великолепием - вогнутая, точно призрачная, полусфера небесного свода. И такое вот неотвязное впечатление - ничего с ним не поделать - копошащиеся глубоко внизу на двадцатиметровой глубине группки человечков, застрявших посередине между Великим Кругом и Беспредельным Квадратом - образ из Дао Дэ Цзина, а, может, и из Чжоуских Строф застрял в моем мозгу намертво, встав между мной и остальным миром и с этим тоже ничего не поделать.

Кое кто из человечков внизу иногда поднимает голову кверху, словно пытаясь измерить меня своей мелкой мерой, но высота, разделяющая нас (пожалуй, будет поболее, чем те жалкие двадцать метров, если верить по альтиметру) - столь велика, что поспорит в чем-то и с высотой небесного свода. Широта открывающегося отсюда кругозора своей всеохватностью вздымает, кажется, и линию горизонта. Король бодрствует! - только и в состоянии он подумать в этот волнующий для его сердца момент, склоняя затем в умалении голову к изрытой мелкими бороздками земле. Король бодрствует - вот оно, величие, не обнаруживающее ни в чем своего предела. В один миг изливается оно милостью предельного расположения и благосклонности на подданных, способное, кажется, подвигнуть к деятельности и самого нерадивого из них.

Закон, даже несовершенный, лучше беззакония, если только речь не о наших законах. Кажется, у кого-то из древних это, если не ошибаюсь - хоть мудрости маловато для подчинения народа своей воле, зато, во всяком случае, его вовсе не трудно обуздать при помощи власти с тем, чтобы с ее помощью уже направить чаяния народа в безопасное и должное русло. В те времена, как видим, уже такой малости было вполне достаточно для процветания страны. Однако в наше время мудрость в обществе сведена практически на нет(ибо какая трава растет, не желтея, - замечает господин Придворный Врач и с ним трудно не согласиться) и вместе с ней исчезло из обихода политики важное промежуточное звено управления. Законы стали сами по себе недостаточными и, видимо, вскоре все же придется, скрепя сердце - о, царственная подлость! - применять наказания и пытки как лекарство для излечения изначальной склонности народа к бунту и преступлениям. Увы, силовые методы, как ранее было вскользь подмечено, вызывают немало нареканий в сопредельных странах, да и в высших сферах королевства. Набухая как на дрожжах, крепнет с каждым днем оппозиция на платформе противодействия подобным методам (ох уж эти-то до поры до времени... лицемеры, достаточно им самим захватить власть, как... уж мне то это известно, как никому другому). Но когда в отчизне верные до конца подданные наперечет и государство пусть медленно, но гарантировано сползает к полному краху, история не оставляет времени на иной выбор. Да и кто сказал, в конце концов, что королевское величие заключается именно в некоем особом поведении и соблюдении каких-то там норм? Розовощекий святоша у камина, кутающий зябнущие ноги в шерстяной плед? Величие Государя - это природный дар, сама животворящая природная потенция, чья священная задача - способствовать всякой жизни, не вдаваясь при этом в метафизику зла и добра. Вспомним хотя бы традиционное - "в силе царственного величия древних Государей и Князей нет ничего более великого, чем любовь ко всему живому" (История царств, кн.3, стр.172)

Многое изменилось в мире и не в лучшую сторону. То, что еще пару веков назад безоговорочно воспринималось многими как выражение единосущности и соизмеримости личности монарха и мироздания, трактуется ныне как безудержное восхваление и грубая неприкрытая лесть. Примеры тому общеизвестны. Тем не менее - о, нравы! - сама лесть, обратившись затвердевшим трафаретом, широко и, главное, без примеси какого-либо намека на иронию, практикуется повсеместно. Иронические насмешки она вызывает разве что у иностранцев, перед которыми в силу объективных причин предстает без покровов трафарета (ввиду особенностей перевода). Тех самых иностранцев, которые с чистым сердцем не замечают аналогичных (разве лишь выраженных иными фразеологическими оборотами) речевых соответствий в собственном языке при обращении к Власти. Воистину, подданные словно призваны самой природой творить нелепости буквально на каждом шагу. Простой пример. Многие в годы правления брата корчили за моей спиной (а кое-кто и в лицо) потешные рожи, но вот стоило мне взойти на престол, как буквально на следующий день все ринулись приобретать с боем мои портреты в миниатюре, не останавливаясь перед баснословно спекулятивными ценами за небольшие куски холста или бумаги, с которых владельцы лавок не успевали даже смахнуть многолетний слой подвальной пыли. За один только первый день цены взлетели аж на 1000%! 0т подобного ажиотажа может сложиться

ложное впечатление, что титул Короля окружен в народе столь ярким ореолом святости, что

обладатель его неуязвим для любого крамольного умысла. Роковое заблуждение! История хранит в своих анналах классические примеры, подтверждающие обратное - в действительности титул и его обладатель понятия (а кой-где и категории) несоизмеримые, как, например, яблоки и груши в арифметической задачке.

Итак, с какой стороны может грозить мне опасность? Мало сыщется на свете правителей, тем более тиранов, для которых такой вопрос не заслоняет собой все прочие соображения, ручаюсь в том на собственном примере. Принц Гамлет? Не исключено, но маловероятно. В свое время он и без того унаследует без всяких помех мой престол, уже сама затея с бракосочетанием более чем намек ему на это. Месть за отца? Тем более сомнительно. Во-первых, все, что он может и в состоянии знать по этому поводу - досужие слухи, в чем он не может не отдавать себе отчета. В подобной ситуации доля риска - а в такого рода замыслах безусловно наличествует риск - вполне достаточна, чтобы удержать нерешительного человека, коим Принц вне всяких сомнений является, от безрассудного шага. А отсюда и, во-вторых: характер у Принца весьма неустойчив, не говоря уж о том, что он подвержен частым подозрительным припадкам, что, естественно, усиливает его нерешительность всякий раз, когда требуется хладнокровное и мужественное действие. Он всенепременно станет прикидывать в уме всякого рода дурацкие соображения типа, что его отец в свое время потерял своего отца, тот своего и т.д., и что ему необходимо делать, и что насколько оправдано его бездействие... Короче, увязнет в своем мыслеблудии и в итоге, порядком осоловевший, отправится спать. Одним словом, вероятность сколь-нибудь значительных интриг со стороны Принца попросту ничтожна, к тому же он постоянно у нас на виду (я имею в виду и Полония). И если, несмотря ни на что, вдруг произойдет невероятное, то я уже буду наготове и легко сумею убедить его в необоснованности каких- либо претензий по моему адресу. А, может, интригу вынашивает Полоний? Ха-ха! Уж Старику-то в том и вовсе никакого резона, он и так едва справляется - в его то годы? - с собственным положением фаворита. Да и что бы он от этого выиграл, хитрющий царедворец с холеной буйнорастущей бородкой, напоминающей пышнопоросшие метелки проса? Полоний есть Полоний, пока я есть Король. Но вот Лаэрт...

Песенка его - с ее содержанием меня ознакомил, конечно же, Полоний, просверливший слуховое отверстие в потолке его богемной каморки - любимая его песенка не столь безобидна, как может показаться на первый взгляд. Посудите сами: «Ныне зарежем мы с черною мордой быка, Кривы рога его будут и рыжи бока". Не правда ли, что-то настораживает ваш слух в этих строках? Похоже на глубокомысленный намек, достаточно только представить меня рогами, а Гамлета и Гертруду - боками королевства (всех нас троих объединяет цвет - у меня волосы, у Гамлета - одежда, у Гертруды - глаза), то бишь этого самого быка, которого вознамеривался прирезать Лаэрт. О, злое дело, уж не пагубна ли, думаю я, его свобода для всех нас? Тут есть о чем призадуматься. Что, скажем, может быть ему известно о его собственном происхождении? Разумеется, брат мой давал в свое время клятву о неразглашении соответствующих обстоятельств и, пока он был жив, ни о чем подобном опасаться не приходилось - даже невольное разглашение пошло бы во вред в первую очередь ему самому. А вот на смертном одре? Известно, что он шептался о чем-то с сыном, взятым им с собой в изгнание, но вот о чем - служанка не расслышала. А жаль! Возможно, брат мой был богобоязлив, а, может, и стал таким со скуки в глухом провинциальном городке - этого я не знаю. Хотя мало ли иных причин и фактов могли смущать покой отшельника, внося разлад в его мысли и побуждая к разглашению - если и не всего, то хоть определенной части соглашения. К примеру, о рыжей шевелюре Гамлета. И вообще, имеет ли значение, раскрыл брат нашу тайну или нет, ведь Лаэрт и сам не слепой. Схожесть линий рта и подбородка его и Гертруды, да и моя схожесть с братом (мы с ним - как два близнеца, хоть и сдвинутые по времени в интервал в три года) - все это несложно подметить, если у тебя какой-никакой, а глаз художника и живешь ты безвылазно в Эльсиноре весьма достаточное время. Пожалуй, подобный оборот куда похуже разглашения тайны, - к каким только далеко идущим самостоятельным, выводам может придти в таком случае взыскательный ум! Нечего и говорить, что с каждым новым днем мой инкогнитый племянник становится мне все ненавистней. Нельзя давать, я полагаю, простора его безумствам - страшилище, бродящее нестреножено необходимо повязать, пока кто-то, черноволосый и в маске под покровом темноты не напал на меня неожиданно сзади. Однако, чтобы действовать наверняка, необходима полная уверенность в существовании подобного рода умыслов, иначе меня не поддержит даже Полоний. Чтобы раздобыть необходимые доказательства, я приказал тайком от всех изготовить великолепный восковый манекен, не полностью, правда, похожий на меня, но тут я уповаю на ту же темноту и сумбур, которыми, вне всяческих сомнений, будет схвачен будущий покуситель. Всякий раз, когда я отлучаюсь из кабинета-опочивальни, я оставляю его вместо себя за портьерой с таким расчетом, чтобы он неплохо просматривался со двора. Окно, у которого я его устанавливаю, просматривается также и с большей части территории парка и расположено почти что напротив известной каморки в Черной Башне. Слабое освещение и здесь придает манекену почти стопроцентное сходство с оригиналом. Отличная ловушка для коварного врага - неподалеку от окна постоянно находятся в маленьких каморках-чуланчиках два специально натасканных агента с приказом хватать любого, кто попытается нанести ущерб манекену. Что и говорить, доблесть человека - о, жалкое создание! - легка точно пух. Стоит мне представить, как схваченного преступника вводят ко мне, как у меня, наполовину от нетерпения, наполовину от непонятного страха, начинает дергаться коленная чашечка. А что, если покусителем окажется все-таки не Лаэрт? Нет, нет! Как бы то ни было, слишком много для него солнца даже в нашей пасмурной Дании. Но вот как быть мне в таком разе? Именно это для меня - вопрос из вопросов.

Фу, как противно бежит впопыхах обратно норвежский посланник. Торопится, волоча чуть заметно левую ногу и поддерживая рукой цилиндр - чтобы не сдуло ветром. Что это?

Время позднее. Включенный неподвижный прожектор: ждущий Полоний, закончивший расклад вечернего пасьянса уже на месте - все та же крыша Черной Башни. Долгими ночными часами - с тех пор, как Гертруда основательно помешалась на ночных бдениях в лягушачьем Гроту (не забыть послать за ней стражу под самый рассвет) - одному невмоготу и в королевской опочивальне.

Дневными заботами набухший мозг - словно кто-то перебирает грязножирными от пота пальцами струны мозговых извилин одну за другой и все - до, до, до. Стоит лишь забыться на секунду и перед закрытыми глазами как наяву: обрывки указов, отчетов, протоколов, списков... Выход один - бегом на Башню. Как сильно и зазывно режет оттуда глаза слепящий сноп искусственных лучей - жестче солнца. Как незаметно добраться туда - еще одна проблема. Возможностей две. Первая - через узкий проходной дворик под дребезжание оконных стекол из-за сильного ветра почти каждую ночь и затем - прячась в тени памятника-истукана. Боязно - не пройти так просто мимо, само сердце, не говоря уж об опасности прихватить по пути воспаление легких, словно жмурит с трепетом свои глаза. Короче, первый путь отпадает практически безоговорочно. Другая возможность - длинной сквозной галереей с черными портьерами, кишащими мерещащейся нечистью, растворенной в скопившейся в нишах черноте. В свое время там размещались экзекуционные шкафы, но несколько лет тому назад их переместили в подвалы, поскольку, во-первых, вид их был сильно изношенный и, во-вторых, держать их на виду у всех, в том числе иностранных гостей, стало малопрестижным. Пройти здесь - означает почти наверняка

натолкнуться на Офелию - рыжеволосая, в длинном, нисподающем до пят пеньюаре, одна без прислуги в поздний час, когда давно уже, ей, по крайней мере, надлежит видеть сны в своей невинной одноместной кроватке с шелковым балдахином, в особенности, если ты - возможная будущая королева Дании. Стоит ли делать секреты из того, что вскоре и так станет достоянием широкой общественности, да, впрочем, и сейчас мало для кого является секретом? Что же нам делать с тобой, девочка? Ужесточить запреты? Ведь как не вертись, а ночные прогулки на Башню ужасны, на каждом из путей - свои неприятности. Итак - решиться на запреты? Не хотелось бы этого делать, да и действовать со всей стойкостью в данном направлении - дело непростое. Как все это преподнести и, что самое трудное, когда? Время мое до отказа забито регламентом - ритуалы, церемонии, встречи, не оставляющие ни минуты спокойного времени, чтобы все еще раз хорошенечко взвесить. Нет времени. И кому взбредет на ум хулить меня за это? И я выбираю дорогу через двор.

Споры с Полонием под открытым небом, заслоненном от нас обветшалым покрытием на случай дождя - натянутая меж сосновых балок мешковина, сквозь дыры которой безоблачными ночами мерцают далекие звезды. Рядом прожектор с нехитрым приспособлением, позволяющим непрерывно изменять высоту и угол отражателя в автоматическом режиме, чем создается иллюзия неусыпного наблюдения над всей территорией ночного Эльсинора то время, как на самом деле мы сидим друг напротив друга, коротая время под тихий приятный разговор за бутылкой заранее припасенного Полонием коньяка - днем ведь не позволишь себе этого. Итак, очередной извечный спор. Старый мудрец метит в оба конца фразами,- если государь может позволить себе сидеть, сложа руки и свесив рукава, то, думаю, лишь потому, что дальновидно выбрал себе для исполнения государственных дел достойных помощников. Неприкрыто тешит сердце. И в самом деле, все мое правление сводится по существу к тому, чтобы процессы управления государством совпадали бы с естественным ходом вещей и, как следствие, с возможностями помощников, практикуя тем самым пресловутое недеяние как наиболее совершенный метод. Стоит ли говорить о том, что сам выбор метода был мне в свое время продиктован все тем же естественным ходом вещей. Вспомним хотя бы обстоятельства моего воцарения. В свое время брат мой и предшественник пытался проявить своеволие, пожелав оказать народу неслыханные милости. (Глупости,- считает Полоний, вспоминая с деланным ужасом последствия, затронувшие все королевство). Однако стоило лишь Королю отменить несколько наиболее суровых законов, как плачевный результат (уфф! - пыхтит по этому поводу Старик и грудь его, спрятавшаяся в тень стены, кажется черней самой смерти,- ведь ясно и дураку, что толпа примечает лишь кровь и казни, но не саму вину) не замедлил сказаться, причем как в столице, так и на периферии - вначале осторожно и молчаливо, но во всех слоях населения (в каждом на свой манер), будь то простолюдин, мелкий чиновник или сановитый вельможа - перестали соблюдаться практически все гражданские законы. Потом опустели тюрьмы (кое-где их даже умудрились передать Обществу Красного Креста), а под самый конец все улочки и переулки королевства захлестнули клеветнические измышления, всяческая прельстительная ложь и тому подобный вздор.

С той самой амнистии (одна из проведенных так называемых "милостей для народа") в сущности, и начались все наши беды, но дает ли это право считать ошибкой самый ее факт? 3десь немало зависит от того, с какой точки зрения взглянуть на уже свершившуюся Историю. Не исключено, что реальные ошибки были допущены уже позже. Не возражаю. Тем более что амнистии нередко случались и раньше. Единственное, на что хочу обратить внимание, это то, что в общественном сознании именно это событие зафиксировано как лежащее в начале периода непрекращающихся и по сей день смут, в которые оказалось ввергнутым наше королевство. «Свободу,- вещает напыщенно Полоний,-

если уж так приспичило нашему Отцу ратей, следовало бы вводить осторожно, малыми дозами и скорее под видом слабых запретов на самые безобидные вещи, ибо общеизвестно, что мир также не нуждается в благой силе Государя, как и год не ограничивается одной лишь весной. Ведь даже нарушая существующий запрет и оставаясь при этом безнаказанным, подданный, несмотря на очевидною абсурдность запрета и массовый характер самого нарушения, тем не менее, испытывает на себе дисциплинирующее воздействие ощущения вины. Именно последнее позволяет удерживать толпу от проявлений произвола. Законы Свободы покупаются ценой греха, не следует пренебрегать этим на одном лишь том недоказательном основании, что нет и Бога". Его желтые волосы треплет ветром - здесь, на высоте метров тридцати от уровня моря, он по-особому резок и свеж. На восток от нас пока еще виднеются едва освещенные заходящим солнцем пики высоких (для Дании) гор, вгрызающихся в загустевшую небесную твердь - оттуда и дует в это время суток суровый Эвр. "Несправедливо утверждаете Вы, Ваше Высочество,- продолжает Старик, бросая слова в пустоту перед собой,- по отношению к вашему брату, он-де был мягок и добр к людям. А я так скажу - кто совершил злое дело, должен сполна нести ответ за содеянное им зло, несмотря на любые побудительные мотивы. То, что народ взбудоражен до сих пор, а зубы и когти, то бишь я хочу сказать, войско государя, затуплены до такой степени, что нам поневоле приходится терпеть в своем доме гарнизоны северного соседа, так как оный народ то и дело стремится выйти из рамок повиновения, а усмирять всех, случись что, иным нечем - единственно дело рук сообщников-совратителей Вашего предшественника. Делать ставку на изначальную порядочность народа в то время, как он по природе своей порочен, не ставя при этом ни во что мудрые традиции, установленные достойными предками! Народ что большая телега - пропусти ее вперед, так сам и окажешься в пыли и песке с головы до пят. Да и телегу, скорей всего, занесет на ближайшем же повороте. Хорошо еще удалось договориться в последний момент с Норвежцем, хоть с ним и приходится то и дело быть начеку и позорче".

Мне близко и понятно глухое ворчание Старика. Он мой, так сказать, Великий подданный и любовь моя прежде всего и сполна адресована именно ему, притом любовь не только эфемерная. Он пользуется полным нашим доверием в переговорах с иноземными королями, разумеется, в рамках, оговоренных статьями Закона. Но это не все. Офелия, его воспитанница, златовласка с длинной косой - первая фаворитка при Дворе и предполагается, что именно она станет - если не произойдет вдруг нечто непредвиденное - следующей датской Королевой. Немалая награда за оказанные, впрочем, также немалые услуги Отечеству и Трону.

"Топор с законом заодно,- усмехается господин Придворный Врач, но он неуместно ироничен в данном случае, заклад его - на слабой стороне. Яд врачебной иронии совершенно безвреден нам, даже более того, в чем-то и целебен, ибо не позволяет окончательно расслабиться в практикуемом недеянии. Многое ему известно из того тайного соглашения, многое, но не все. Все обстоятельства неизвестны даже брату. Знать все - прерогатива Государя и его верного соратника, друга и советчика. Стреножить Принца - тонкая идея и исходит она именно от Полония, идея, потребовавшая долголетних трудов и неусыпного внимания во ее осуществление. Тогда, вскоре после поспешного отъезда брата, последовавшего через день после моей помолвки с Гертрудой, на которой брат упрямо возжелал присутствовать (разумеется, инкогнито и под вымышленной фамилией), частная жизнь моего брата не осталась вне нашего контроля. Полоний приложил немало засекреченных усилий и стараний и в итоге ему удалось-таки, не вызывая и тени подозрения в наш адрес, свести изгнанника с некоей особой, прежней своей любовницей, ирландкой по происхождению, у которой к тому же имелась внебрачная - ибо никогда до этого вышеупомянутая ирландка ни с кем не состояла в законном браке - малолетняя дочь. Для начала он, выписав ее из Ирландии, поселил в том же городишке в доме по соседству, выправив своей бывшей пассии статус соломенной вдовы (дабы как бы оправдать наличие ребенка). Неусыпное око Старика зорко бдело за немудреными событиями в захудалом городишке, затерянном среди гор у самой Германской границы, изредка подталкивая их в требуемом направлении, и его старания уже через год принесли блестящие дивиденды. Когда дети осиротели - вначале при таинственных обстоятельствах затонул, натолкнувшись на невесть откуда взявшуюся в столь раннее время в северных водах льдину, туристический лайнер, на котором ирландка отправилась в очередной свой круиз вокруг Гренландии и Исландии (никого, из членов команды и пассажиров спасти, к сожалению - а может и к счастью?- не удалось, несмотря на предпринятые титанические усилия - так стремительно произошла эта катастрофа) затем, всего год спустя, мирно скончался и мой брат, сломленный окончательно скоротечным простудным заболеванием, как было определено при официальном вскрытии, и горем утраты - приблизил сирот ко Двору, приняв при этом девочку под свое личное покровительство. Ловко и незаметно вел он все эти годы дело своей жизни и сейчас, за полгода до предрешенного события, которое ознаменовало бы полный триумф его (и нашей) стратегии, имеет полное право быть довольным собой. Гамлет и Офелия - чудесная пара, даже господин Придворный Врач вынужден прикусить в данном случае свой поганый язычок. И все же одна фраза, обороненная им как-то невзначай на последнем в прошлом году Королевском Карнавале в канун Рождества, вызывает мое легкое беспокойство. Привожу дословно: "Те, кто ныне в браке, будут жить все, кроме одного; все же прочие браки - дело неясное и сомнительное". Что он хотел подчеркнуть этим? Всезнающий Полоний утверждает, что в словах господина Придворного Врача нет ничего нового и все это он слышал еще от Лаэрта за пару недель до карнавала. Тем хуже, значит, их уже двое! Впрочем, осталось совсем немного - дотянуть до официальной церемонии венчания, а там уже любые происки черноволосого художника-самоучки и его теперешнего собутыльника потеряют всякую остроту и юридический смысл. Но покамест этого не произошло и мне не видать ни радости, ни покоя.

Ветер круто меняет направление - дует теперь с северо-западной нашей окраины, стягивая плотным полотном тучи прямо над нашими головами, тучи, заслонившие собой луну. Прохладно и душно - и это в середине февраля, или какой там сейчас месяц - и ни капли дождя! Только писк комариных когорт. Полоний резко выстреливает в сгущающиеся сумерки прожекторным лучом - точно из пушки - вырезая из темноты ярко-желтый овал на входе в Лягушачий Грот. Прямо в глаза застывшей на пороге женской, кажущейся хрупкой на дующем ветру, фигурке с растрепанными волосами.

- А ты обратил внимание, как засуетился норвежский посланник - точно заметает следы какой-то очередной гадости? - Полоний молчит, набивает неспешно табак в трубку, раскуривает и, откашлявшись, тихо проговаривает по слогам,- "Про-во-ка-ци-я". Следует всерьез заняться его похождениями. Он, Полоний, считает, что не мешало б для начала объявить этого прохвоста персоной "нон грата" - вряд ли из-за подобного фрукта у нас возникнут серьезные трения с Фортинбрасом.

"Item, действуй,- говорю,- и, если будет необходимо, не останавливайся ни перед чем: случайная смерть этой гадины от руки грабителя во время комендантского часа, а еще лучше - руки норвежского же стрелка, не шелохнется и тенью упрека в моем королевском сердце, тем более, если на это намекал, как говоришь, и сам Фортинбрас".Полоний морщится, но продолжает тему,-не думаю,- говорит он,- нет никакой необходимости доводить дело до случайности, проще посадить его завтра же на первый корабль, направляющийся в фиорды, и пусть они там сами с ним разбираются: он, Фортинбрас, покровительствующий ему Фридерикс. Кстати, дядюшкин гнев при случае лишь остудит перегретую частыми возлияниями кровь Юной Надежды, как там окрестили Фортинбраса; нам же впору аккуратней заняться собственными проблемами".

- Да озарит солнца восход повсюду следы твоего беспутства,- с улыбкой думаю я, незаметный, в тени, отбрасываемой старым шифоньером,- ибо умение твое вершить дела без заметного приложения усилий воистину преображает облик подданных в лучшую сторону безо всякого управления ими, подтверждая заодно мой собственный праксис недеяния!" В самом деле, высылка посланника из страны, вне всякого сомнения, само по себе провалит не одну тайную операцию норвежской службы безопасности, о которой мы не имеем и малейшего представления - недаром же он так торопился, вряд ли это ему сойдет с рук на его родине, тем более что отношения между Реформатором и Фортинбрасом, как доносит оттуда наш человек, в последнее время дали заметную трещину. Откровенно довольный Полоний дребезжит колокольчиком, давясь смехом, и холодный порыв ветра, теперь уже с юга, кутает нас в меховые куртки, как бы предлагая опрокинуть еще по рюмочке. Мерзкие времена!

Не подлежит сомнению, что приобретение власти через недеяние куда почетней (да и надежней) захвата ее силой оружия. Однако в наше время, если и возможно обойтись без надежных и верных полков, действовуя одним лишь недеянием негоже. Конечно же, военный переворот - большая гнусность, справедливо осужденная общественным мнением и большинством европейских парламентов, никто с этим не спорит, но вот тайная дипломатическая игра никем покамест не возбраняется, хотя военная сила при этом - далеко не из последних ее аргументов. И все же уже тот факт, что армия, как правило, придерживается про запас и карта ее чаще всего не выкладывается на покрытый зеленым сукном столик политики (хотя сколь долго продолжится сие шаткое благодушие - вестимо одному Богу), свидетельствует о несомненной демилитаризации политического мышления, что не может не радовать. Уж на что, так сказать, наш агрессивно настроенный сосед, но и он, пусть нехотя, но предпочел по возможности воздержаться от применения грубой силы, довольствуясь достигнутым соглашением - нам пришлось пойти на это - допуск в нашу страну ограниченного контингента, хотя очевидно, что осуществи он при теперешнем раскладе сил вторжение безо всяких условностей, выгоды его были б несоизмеримо выше.

Разговор затухает, приобретая семейный оттенок, становится мягче. Гертруда. Её отчужденное в последнее время поведение предмет нашей пристальной озабоченности. Никто, конечно же, не собирается ставить под сомнение ее былые заслуги, но, наверное, я полагаю, не дело, если мне, ее супругу и Королю, все чаще приходится проводить большую часть ночи в одиночку или коротая время на чердаке с Полонием. Полчаса после ужина и час до подъема, разумеется, погоды не делают. В конце концов, такие факты рано или поздно становятся объектом пересудов прислуги, а это уже - распоследнее дело. Необходимо же соблюдать хоть какую-то видимость... Разум должен преодолеть природу, каким бы блудным зверем или кровосмесителем я ей не казался, ибо дело касается будущего ее сына и моего племянника. Ужель удел мой отныне лишь боль и стон, ведь сама идея о мистификации смерти брата и ее первого мужа принадлежала не мне, а именно самой Гертруде — без этого предпринимаемая нами акция грозила уткнуться в тупик, так и не начавшись, поскольку получение разрешения на развод от Ватикана затянулось бы в лучшем случае на пару лет и что тогда сталось бы со всеми нами? Впрочем, уже тогда ее одолевали сомнения, которые она и не думала скрывать от меня. "Что ты за человек - не знаю, но замыслы твои кажутся мне опасными" - вот ее резкая фраза (привожу, по возможности, дословно), высказанная непосредственно перед самой операцией в присутствии Полония и господина Придворного Врача.

"Коль с длинным языком жена, то жди беды",- к счастью для нас, эти слова господина Придворного Врача на самом деле не имеют к Гертруде ни малейшего отношения - ее безупречное сознание не ведает кривизны. За все прошедшие годы она и намеком не обмолвилась на сторону по поводу тогдашних событий. Однако если безупречность ее поведения по отношению к клану очевидна и бесспорна, того же не скажешь в отношении ее чисто человеческих качеств. Не виноват же я, в конце концов, в том, что дела королевства в годы правления ее первого мужа были приведены в настолько плачевное состояние, что потребовалось хирургическое вмешательство господина Придворного Врача! И к чему в таком случае брошенное недавно мне в лицо спокойным, сводящим с ума меццо-сопрано (как она одна и умеет) болезненное оскорбление (справедливости ради надо сказать, тогда, когда мы находились с ней наедине) - змей, надевший венец? А ведь в первое время – я-то помню все! - одна моя милость приводила ее в радостное и деятельное возбуждение - до тех пор, пока в газетах не появилось мало кем замеченное траурное сообщение о мирной кончине моего брата (под чужой, разумеется, фамилией). Денно и нощно припадаю я ныне к домашнему алтарю, срочно востребованному из кладовки, я, неверующий по убеждениям, с мольбой даровать мне - нет, не любовь и даже не улыбку - я умею быть скромным - простое с ее стороны сочувствие, ведь это и мой же брат! Но, как видно, голос мой не нужен ныне и небесам. Возможно, виной всему мое затянувшееся неверие, но ведь невозможно же, в самом деле, окунуться в наши дни в грязь и болото политической жизни и оставаться при этом открытым Богу, для меня, по крайней мере. Тем не менее, я продолжаю настырно упорствовать в моем радении, но, как говорится, слова летят, а мысль остается прикованной к текущим заботам. Без мысли же, как утверждает наш доморощенный авторитет по ритуальным религиозным вопросам господин Придворный Врач, нет никакой надежды на то, что слова найдут адресата.

"Не раскисайте, государь,- зудит утешающе Полоний,- следите за своей осанкой, она верный признак всему окружению относительно скрытого в груди достоинства. Видя Ваши старания, королева, вот увидите, не преминет смягчиться. Почуяв кровь, ее рассудок на время лишился нравственной опоры, только и всего. Достаточно переждать некоторое время". О, гнусный ум и гнусный дар, властный так вот обольщать человека надеждой! Я молча киваю Полонию и покидаю Башню. Старик, чувствую спиной, пристально наблюдает за мной. Потом я внятно слышу, как булькают воздушные пузырьки - опорожняет за один присест остатки коньяка - и далекий звон битого стекла разбитой вдребезги тары откуда-то снизу.

Я, понурый, тащусь обратно в опочивальню, переоборудованную заодно под кабинет - поэтапный ремонт принеприятнейшая штука, приходится временно мириться с неудобствами. На полу вновь разбитый манекен. Снова! Кто вразумит этого вконец невесть, что о себе возомнившего буяна? Отец твой, мальчик, был очень мне дорог, поверь. Но ведь всякий же себе более дорог, такова природа. Как достучаться мне до твоей неприкаянной печали и смягчить твой нелепый во всех отношениях гнев? Я не знаю нужных слов. Брат в свое время отличился по стране гуманностью сверх всякой меры - он то приостанавливал ссылки на период зимних холодов, то уменьшал количество наказаний в жаркое время, и память о нем не позволяет мне, как бы там не хорохорился Полоний, сводить с тобой мелкие счеты, хотя многое, признаться, подталкивает к тому мои руки. Чего же жаждете вы, ты и Гертруда, к чему Вам и моя кровь? Позволь же мне, заклинаю именем брата, смертельно уставшему от жизни и короны, провести остаток дней моих в мирной покойной старости, наблюдая, как ежедневно над миром и Данией всходит и заходит очередное солнце. Грядущее время, оно твое, время Гамлета, трать его по мере сил своих и не омрачай заранее будущее кровавыми тенями прошлого. А нам разреши, укрывшись за разрисованными ширмами, тешить свои взоры в безвинной игре солнечных бликов на сонной траве

В моем кабинете аромат духов, чьих? Гертруда, Офелия? Платочек лежит на полу, скомканный с торчащим наружу уголком. Наверняка на обратной стороне инициалы владелицы, но что это дает, ведь платок мог быть подброшен и случайно. Так кто же был здесь совсем недавно, аромат духов почти свеж? Допустим, на платочке инициалы Офелии, но ведь его вполне - и не случайно - могла уронить Гертруда, да и вообще кто угодно - вряд ли хозяйка была бы столь невнимательна к своему платку. Кто-то был здесь, но кто - узнать достоверно не представляется возможным. Вот таким образом не встретишься и так и пройдешь мимо чего-то. Чего?

Поздно уже - летящая птица удалилась и ее теперь не догнать, вот в чем несчастье. Беды и невзгоды обрушиваются со всех сторон, король же беспомощен как ребенок - они запросто спокойно проходят сквозь стражу, повсюду их мышиные ходы прогрызли стены и, если не знать заранее - не обнаружишь и следов. Бедствия и беды повсюду - наводнения и засухи в течение ряда лет не прекращались, народ тяжко страдает, да еще и гунны на каждом шагу и перекрестке, а во всем виноват Государь! Но причем тут я, когда, неведомо по чьему согрешению, каждый третий в стране вор или злодей? Все мы либо звери, либо картинки, бессмысленные и бездумные в этом глубинно подпорченном мире, где неправда своей золотой рукой давно устранила последние лохмотья правосудия, и даже верные слуги - все те же ненасытные губки, впитывающие жадно внутрь себя все, что хранит еще последние капли бесценной влаги.

Кто же совратил мой народ? Какая слепая и безжалостная сила? Те ли, кто ныне спорит до хрипоты, возвышаясь над ним? Надменные! Каждый уверен до нетерпимости в своей собственной правоте и этому разброду, влекущему за собой смуты и скорбь, нечего противопоставить - времени хватает лишь на самые неотложные дела. Вот и опять целый ворох доносов, пузатая ежедневная стопка, предварительно просмотренная и отобранная Полонием, сложена аккуратно на письменном столе, ожидая моих резолюций, что ж ...

Первая сверху. Бумага глянцевая, со штампом в левом нижнем уголке. Проект приказа (составитель Полоний) по вопросу поведения господина В. который на прошлой неделе распространял безответственные слухи о вулканических явлениях, имевших якобы место на сопредельной к Эльсинору территории – какое-то там извержение геотермальных вод и именно там, где, как мне известно, расположен секретный подземный химический завод сугубо оборонного значения. Каким, кстати, образом этот мерзавец вообще там очутился? Впрочем, не будем отвлекаться, что нам рекомендует Полоний? Ну да, все та же гармошка - пресечь, если слух распространится и далее, то этим рано или поздно заинтересуются норвежцы и представляю, какие они для себя сделают выводы! Необходима срочная дезинформация и опять вопрос - кому поручить? Нужен человек с богатым опытом, вопрос весьма тонкий. И приходится вновь и вновь просить Полония, ибо более, как и некого. Ну а господина В. не мешало бы подвергнуть психологической обработке с помощью средств, имеющихся у господина Придворного Врача - в случае положительного исхода это надолго отобьет у него охоту замечать кой-какие вещи, не имея на то соответствующего дозволения, да и, пожалуй, усилит эффект от нашей дезинформации - ведь вся эта история насчет извержения и подземного завода и тому подобного высосана из пальца Полонием специально для этого, о чем господин В. даже не подозревает. Ну а если нет - то пусть пеняет на себя - подвалы Эльсинора глубоки и глубоки в достаточной мере, чтобы запрятать с концами и не такой секрет. На том и порешим.

Ходатайство Старика. О чем это он? Все то же - снова насчет усыновления Лаэрта. Упрямый слепец, или держит меня за идиота? Уффф, скользко и зябко холодной спине. Что в том особенного? - удивление Гертруды не убеждает. Почему именно она так упорно подталкивает меня к этой мысли? Что за странные намерения, ведь не прошло и полгода, как никто иной, как сам Полоний, лично доводил до моего сведения, что сей тайный отпрыск моего братца тайком мастурбирует перед недорисованным полотном с бычьим стадом. Что- то несомненно произошло за это время, но что? Неужели этот придурок закончил свою картину? Верится с трудом. Значит другое? Но почему это другое так тщательно прячут от меня? Следует воздержаться от поспешных решений, тем более, что еще вчера чья-то заботливая рука подсунула под дверь вместе с традиционной листовкой - кажется, на этот раз что то в связи с инцидентом по господину В.- анонимку о шашнях Гертруды с нашим живописцем, коим анонимный стукач якобы лично являлся свидетелем (или намекал на оную возможность?). В анонимке содержатся такие подробности, которые не позволяют отнести его к стопроцентному вымыслу и это особенно настораживает. С другой стороны, наблюдения Полония не подтверждают анонимного сообщения, а его сведения о посещениях Гертрудой мастерской Лаэрта свидетельствуют скорее об обратном. Одним словом, все зябко, все висит. Что ж, ничего не остается, как и далее оттягивать решение по ходатайству по возможности на поздний срок - пусть сначала Старик позаботится о выправлении генеалогического древа Лаэрта. На это уйдёт как минимум два месяца, а там, гляди, кое-что и прояснится, а не прояснится - придумаем что-нибудь новое. Кстати, не мешает направить Гертруду на гинекологический осмотр, к господину Придворному Врачу. Продумать, как обставить дело таким образом, чтобы она ни о чем не догадалась. Впрочем, и это - задача на будущее, только вот не упустить из виду...

Глаза липнут отсыревшей утомленностью. Необходима основательная встряска, чтобы не уснуть тут же, за рабочим столом. Кипа бумаг справа ощетинилась пляшущими по стене тенями, значит, откуда-то дует... Что еще там? Трещина вдоль всей Башни сверху-вниз? Это уже становится местной достопримечательностью, наподобие чего-то такого в Тоскании, на что сетовал посол Венеции. Башня с трещиной от подвальных камер до самого флагштока, оттого, может, и сквозняки в Зеркальной Зале, на которые так часто жалуется Гамлет - мешают ему, видите ли, слушать неземные голоса... голос... голо... Что еще за голоса, черт возьми? Ах, все этот проклятый коньяк на ветру, так и тянет в сон. Разумеется, в самом тексте ничего подобного. Что там еще? О деятельности комиссии... так... гм... для предотвращения контактов населения со служащими Норвежского контингента. Изрядная чепуха! Вот вам моя подпись, размашистая с четверть листа. Эпидемия астмы... Кретины!.. А вот и посерьезней, мне кажется... Напыщенный Гамлет подобно ленте на шляпе юности, которую он держит обеими руками, а в небе над ним вороны машут по воздуху крыльями - вернулись к родным местам. Одинокий норвежский солдат бредет по пустырю - кому известно, о чем он страждет? Солдат поднимает настороженное лицо к небу ... Впрочем, это

мое лицо и из него уже я вижу вокруг себя долину, усеянную мертвыми телами - очевидно, здесь недавно совсем прошел сильный бой. Я медленно продираюсь сквозь низкорослый степной кустарник, вороша трупы, кажется, я разыскиваю труп моего брата - он тоже был с нами, я помню. Но все втуне. Чьи-то сильные когти цепляют за мой воротник и ноги мои отрываются от земли. Вверх, вверх, вверх и дыхание мое спирает от восторга...

- Что случилось, Рейнольдс, а? Что такое?

Бравый капитан шотландских стрелков в красном с иголочки френче с чуть подернутыми усиками. Время, Ваше Величество! Неужели светает? Я машинально протягиваю руку к свертку, но она нащупывает лишь зеркальную пустоту поверхности стола. Не видели здесь свертка, Рейнольдс? Ах, так, говоришь, заходили? Нет, нет, неважно, Рейнольдс (взмах рукой), так или иначе... Кстати, а Гертруда? Уже послали за ней охрану? Как, вернулась сама и раньше времени? Странно, где же она тогда? Видели в Зеркальной Зале? Спасибо, Рейнольдс. Посидите со мной до смены караула - подождем вдвоем нашу

королеву. Будем терпеливы, старик Полоний тоже временами бывает прав. Терпеливы. И не станем звать на помощь друзей - авось обойдется и так.

А, Рейнольдс?

FORTINBRAS IST GEKOMMEN

Содержание

ОГЛАВЛЕНИЕ