2
Уличный столб понуро смотрится в тротуар, смердящий шагами изредка мокнущих прохожих. Его облысевшая от ветров и дождей макушка накрыта слоем вороньего помета, который периодически смывается проливными дождями на головные уборы и зонты торопящихся мимо. Угрожающе грохочет грузовик, проносясь вдоль обочины и дальше, дальше, дальше... Тихо.
За углом слышится шум: скандал? Как много брани - иначе констебль не умеет: спешит, торопится к месту происшествия. Шаги в убыстряющемся ритме и из-за угла показывается неподвижная голова трупа. Скоро вокруг соберется толпа, сразу после того, как констебль запротоколирует смерть и исполнит все формальности - никому нет охоты лишний раз набиваться в свидетели - имей потом неприятности с властями! А так - всегда есть вероятность того, что труп окажется ненастоящим (учебным, скажем). И тогда предстоит уморительное зрелище, почище спектакля - ведь если не труп (скажем, учебный), то на 90% это загулявший в запой пьянчуга, а то и почище - случайный семьянин, спровадивший семью на теплый юг и вкусивший от прелестей жизни по этому поводу. Впрочем, сегодняшний день, подумал столб, не вполне обычный: какой-то служащий в потертой тюбетейке и с редкой узбекской бородкой прикрепил к самой его верхушке несмолкающий ни на минуту репродуктор, так что теперь остается только ждать и ждать все новых сюрпризов. Так оно вскоре и оказывается - из-за дерева раздается мягкий щелчок, и полицейский беззвучно укладывается рядом с трупом. И снова тихо.
Из-за крыш наискосок появляется беременная луна. Не слишком ли часто,- удивляется столб: они дружат с луной, как это принято говорить, еще с пеленок столба - луна уже тогда была почтенной (с точки зрения столба) старушенцией, что никак не помешало им в дальнейшем сойтись накоротке. Впрочем, она совершенно с тех пор не изменилась, если не принимать во внимание ее постоянную изменчивость по фазе, носящую периодический характер. В дальнейшем выяснилось, что, в сущности, они мало в чем отличаются друг, от друга (в определенном смысле, разумеется). Луна отлично сохранилась внешне, она уверяет приятеля, что для нее, для луны, это и вовсе не возраст. "У нас другие мерки,- сказала она ему как-то,- тут, наверху, холодно и от этого временные интервалы, в отличие от твоих земных, тянутся медленнее на десяток - другой порядков, так что в определенном смысле, я даже помоложе тебя получаюсь". - Мне это трудно понять,- со вздохом пожаловался столб, но луна как-то не стала вникать в подробности.
Сегодня, однако, луна пребывает в прескверном настроении, возможно, из-за повышения облачности. "Какое твоё дело? - грубо обрывает она приятеля,- следил бы лучше за проезжей частью. Вон, у тебя снова целых два трупа на полу. Безобразие! Как только тебя до сих пор не спилили? - и скрывается за кирпичной трубой. Столб загрустил - скука, хоть стихи пиши. И везет же этой потаскушке! А, может, и в самом деле попытаться? "Ха-ха! - рассмеялась громко луна, появившись напротив,- каждому свое! И прощай,- после чего повернулась к столбу задом.
Жаловаться властям он не стал.
"Нет, ты только погляди на этих кретинов , - возмущается шурин, когда подали кофе,- все лежат и лежат, как будто... "
Стояла осень в самый разгар. Мы сидели втроем: я шурин и Представитель комиссии по рациональному освещению ночных улиц (РОНУ) - в уютном ресторанчике на месте
3
прежней будки регулировщика - уютная будочка на высоте полутора метров от земли - после того, как службу уличного движения в очередной раз подвергли реорганизации, заменив постовых автоматическими светофорами на местах. Именно тогда шурина и перевели с должности смотрителя той самой будочки, где мы так уютно устроились втроем в этот утепленный вечер (правда, сам шурин всякий раз утверждает, что здесь ему равно как дома, да и от моей младшей сестрицы то и дело ожидаешь непонятных выкрутасов - место это она знает преотлично - но, если честно, местечко это - одно из его любимых), на вполне солидный и перспективный пост Главного Усмотрителя безопасности городских беспорядков при Канцелярии Почтампта - в периоды смут его должность становится резко прибыльной, ведь, по сути, от него одного зависит планируемое количество допустимых жертв по смете на каждую разновидность смуты, а, зачастую, и их распределение по районам и участкам города. Представитель РОНУ зевает.
- Вы об -ык- них? - тычет он пальцем в сторону двух завалявшихся на углу трупов, развязано улыбаясь,- а кому, извините, они мешают? Лежат себе смирно и бездыханно на тротуаре, пешеходы к ним и не думают приближаться. Так что Вы зря изрядно так беспокоитесь. Другое дело - мой столб. Видите, тот самый. Сволочи пешеходы так и прут мимо. И что я имею? Три доноса за одну только последнюю неделю. Птичий помет, мол, с него сдувает и прямо на головы прохожим. Бани перегружены, поскольку половина из них закрыта на переделки, а горячей воды нет и в помине. К одному из доносов даже приложили протокол с подписями свидетелей, мерзавцы! И на каждом из доносов красуется резолюция Управителя бань: полный ввод в эксплуатацию всех мощностей намечен лишь на третий год, но и тогда бани все равно не смогут вместить всех желающих - прирост населения значительно опережает рост количества моечных мест. Придется сносить столб, а куда, извините, я дену установленный на нем репродуктор? Ык! Улавливаете?
- Лежат себе и лежат,- задумчиво потирает зад ладонью шурин, явно не слушая собеседника,- а ведь каждому из них на сегодняшний день зачитано уже по три строгих предупреждения, им же на все наплевать! Ладно, уж этому интеллигенту в штиблетах, но ведь тот другой… Полицейский, отличный семьянин, жена не состоит на учете и на тебе - все та же строптивость. Прямо не знаешь, кому и жаловаться.
- Нашли себе проблемы,- цежу я заплетающимся языком сквозь зубы,- отлежатся и уйдут сами, не вечно же им гнить на одном месте, тем более холода на подхвате. Ваш же столбик...
- Вот-вот,- перебивает меня шурин,- холода, снег, сугробы. Заметет их и что тогда? Люди, не заметив, попрутся напрямик, каково же им будет спотыкнуться? Да еще о мертвеца? Каково-то людям, думал ты про них? Куда там, не тебе же пишут ...тьфу ты, вон луна уже свой зад кажет...
- А ты огради их со всех сторон сигнальными флажками,- советую я,- их же и в темноте видно. А там - не твоя вина, коли что. Ну а весной, когда снег стает, тогда и поглядим.
- В самом деле,- обрадовано подхватывает Представитель РОНУ,- я и говорю о том же. Ерунда все это. Умеете вы там из пальцев неприятности высасывать. Сигнальные флажки-то имеются в наличии? Могу подсобить.
- А ты не лезь,- хмурится шурин,- не надо, справимся сами. А вот столб сносить не смей! Репродуктор - это тебе не шутки: музыка, марши, новости, а то и,- голос его торжественно срывается на шепот,- важное правительственное сообщение. Чувствуешь, чем все это обернуться может? Так что, думай. Просмотри для начала все свои инструкции...
- Смотрел уже,- плачется РОНУевец,- в двух из них написано - сносить не раздумывая.
- Ну и сноси,- пожимает плечами шурин,- от меня-то чего ждешь? Инструкция на твоей стороне. В случае, если что не так, так ты неподсуден - пусть составитель отвечает, ты то при
4
чем?
- А если всего ничего? - огрызается Представитель,- ведь они,- он указывает большим пальцем вверх и за собой,- напишут же: снесли, мол, столб, освещенность понизилась, а кто снес? Как посмели, ведь не было же постановления столбы сносить? А кто даст мне такое постановление, репродуктор же... Не у каждого же такая инструкция. Скажут, твой участок, ты
и думай и нечего тут по пустякам власти теребить. И пропадай тогда Представитель: ни тебе льгот, ни очередного отпуска. А потом, инструкция ...
- Вот ты и думай,- смеется шурин,- а, впрочем, не надо. Законсервируй объект до весны, а там всякое может случиться. Видно будет. Может, война начнется, а может, надумают реставрировать улицу и снесут этот злополучный столб к чертовой матери вместе с теми мертвецами. Или того лучше - посадят кого, а тебя на его место и пусть твой преемник отдувается. Так и порешим.
- А доносчиков ты все же выясни, негоже оставлять все как есть без последствий, - вмешиваюсь я,- выясни досконально - кто и почем. Дело говорю, не может того быть, чтобы почерк их никому в городе не был известен. Разузнай всю подноготную: кто женат, на ком, есть ли дети. А там и мы с шурином ими займемся. Методы известны: шантаж, нажим, посулы. Одним словом, знать бы кого...
- А что, если дети сами и писали? - не унимается дотошный Представитель.
- Так нет ничего проще,- вмешивается подслушивавший мирно официант,- моя свояченица служит секретаршей у Генерального Директора школ. Знаете такого? Подмажешь ей, и она устроит по нужным школам внеочередные родительские собрания с обязательной 100% явкой. Вызовут, значит, родителей, пропесочат всех якобы за успеваемость. Народ теперь пошел ушлый - враз прикинут, что к чему, сопоставят факты, а там и меры примут относительно чад...
- Спасибо, приятель,- расплачивается за всех шурин,- мы так и поступим. Разве нет?
Мы выходим на улицу. РОНУевец застыло смотрит перед собой и вдруг падает, спотыкнувшись о труп. Мы долго отряхиваем его, потом начинаем дружно шпынять покойников ногами. Человек в штатском отделяется от толпы и уверенно приближается к нам.
- Вы что это толпу здесь собираете? - строго спрашивает он,- всех троих прошу в участок за нарушение общественного порядка и... - он замечает протянутое удостоверение шурина и мгновенно расплывается в широкой подобострастной улыбке,- и Вас тоже, господин Главный Управитель. Посидим вчетвером, попьем чаю, а то и чего покрепче. А то все так, да так, словно и не люди вовсе.
- Послушайте,- говорю я Ш., вспомнив об утреннем согласовании в адвокатуре (мы стоим с ним у покосившегося столба остановки в ожидании автобуса),- не знакомы ли Вы ненароком с... - запамятовал фамилию – ну, одним словом, с этим мммм... Представителем какой то там комиссии, что-то насчет улиц, или освещению этих самых улиц, ну, в общем, чего то в этом роде?
- По рациональному освещению ночных улиц,- улыбается Ш. Несмотря на молодость, он дьявольски сообразителен этот Ш., и в меру опрятен. Последнее вызывает во мне подспудно чувство тщательно скрываемой покамест симпатии,- Вы имеете в виду...
- Вот-вот,- подхватываю я, разыгрывая чрезмерную радость - не хватало еще, чтобы он произнес здесь вслух это имя среди посторонних на прослушиваемой со всех сторон остановке,- именно его я и имею в виду. Скажите, Вы его... одним словом, близко ли он Вам знаком? Можете не отвечать, если не желаете.
- Нет, отчего же? Впрочем, что Вам сказать,- он кокетливо пожимает плечами, я невольно любуюсь непринужденно веселой игрой выпирающих сквозь плотно прилегающую к телу ткань куртки спортивного кроя мускулов,- боюсь разочаровать,- очаровательная улыбка просто так, от избытка плещущей за край жизненной силы,- встречались пару раз за обедом в компании с шурином. Кажется, они дружат. Одним словом, ничего серьезного. А что Вас интересует, может, стоит порасспросить шурина?
- О, да! - небрежно отмахиваюсь я,- так вот сразу. Уж этот Ваш шурин! Он... - Господи, не обидел ли я его ненароком? Непростительная ошибка, надо построже следить за речью,- не будем сейчас об этом, важно другое. В конце - концов, у Вашего шурина свои источники слухов, у меня - свои. Мой серьезный разговор скорее касается лично Вас. Дело несколько щекотливого характера. Найдется ли у Вас парочка сослуживцев или, на худой конец,- друзей, на которых Вы могли бы вполне положиться?
Ш. надолго задумывается. Неужели и он подозревает во мне чуть выжившего из ума узкого специалиста по мелочной судебной волоките? Было бы очень жаль в таком случае - приятнейший молодой человек. "Алиби, алиби, алиби, буквально из-за каждого пустяка алиби. Вы чрезвычайно мнительны, коллега,- заметил мне на днях Председатель адвокатской коллегии,- этакая паршивенькая склонность видеть жизнь как частный случай Закона. Не хочется спорить, тем более что в принципе Вы правы. Но, заметьте, что на практике все это касается отдельных частностей, на которых Закон благосклонно фиксирует свое внимание. Все остальные лишь ходят под Законом, даже не догадываясь о его существовании. И не принимайте все так близко к сердцу - Закон бдителен, но ко всей людской гуще в целом милостив, ибо в силу причин объективного характера невозможно привлечь к Суду всех, пусть даже они поголовно будут виноваты. Смотрите на жизнь проще - идеалы, мой дорогой коллега, недостижимы" Что ж, если и этот молодой человек испорчен сим беспокойным неупорядоченным веком, то очень и очень жаль.
- Пожалуй, разве привратник коллегии Суда в ливрее,- смущенно краснеет он, отводя глаза в сторону,- мы вместе с ним пьем два раза в неделю пиво в обеденный перерыв в "Будке регулировщика" - это возле перекрестка, выходит. Кроме всего прочего, он - молчалив, серьезен и сдержан в разговоре. Не замечал, чтобы он был обременен кругом доверительных знакомств. А в чем, все-таки, дело, мэтр, опять кому-то неотложное алиби? По-моему, вполне заслуживает доверия.
- По-Вашему? - не сдерживаюсь я,- по-Вашему! молодой человек, такие то, как он, и пишут, к Вашему сведению. Впрочем,- примирительно,- регулярных собутыльников наподобие Вас они обычно жалуют и делают для них исключения. Только не вообразите себе, что из чувства личной привязанности. Вовсе нет. Не Вы, так другой - им это без разницы. Просто они прекрасно осведомлены, что Суд с большой неохотой доверяет осведомителю в подобных случаях. В наших кругах подобное деяние расценивается как кощунство, ведь подоплека его лежит на поверхности и различима даже для непосвященных, а отсюда и объективная цена подобного рода доносам, если только они не инспирированы сверху. Нет, редко кто из их числа допустит подобную промашку, ведь в большинстве своем они народ неглупый.
- Если я правильно понял,- допытывается Ш., не спуская глаз со шнурков своих кожаных ботинок,- дело на сей раз, судя по всему, затронуло и меня. Что-то с комиссионной казной, мэтр? Но при чем здесь тогда Представитель комиссии РОНУ? Неужели и он начал писать доносы? Как-то не хочется верить.
- Nein, nein,- лукаво грожу я пальцем (Боже, до чего он красив!),- дело здесь иного рода и, хотя оно и в самом деле гроша медного не стоит, однако шутить с этим не следует тоже. При случае - правда, вероятность его мала, но тем не менее... Так вот, при случае, последствия этого дела могут принять весьма нежелательное для Вас направление. Постараюсь поэтому,
6
насколько это возможно, ввести Вас слегка в курс происходящего. Этот самый Председатель комиссии, о котором шла речь, проходит у нас в качестве обвиняемого в одном мелком деле, в коем я имею честь выступать в амплуа защитника. Помните, на перекрестке, там, где находится известная нам "Будка регулировщика", столб с репродуктором? Отлично! Именно его недавно и подвергли сносу,
- Неужели? - растеряно бормочет он,- Когда же?..
- Это случилось? С неделю назад,- я со смаком сплевываю в подвернувшуюся урну,- не выношу, когда плюются куда и как попало: неприлично и противно. Вы не находите?
- Постойте,- случившееся, похоже, живо задело его, он даже не обратил внимания на последнюю мою фразу насчет приличий (от охватившего его возбуждения я и сам теряю голову - слова с трудом доходят до моего сознания; необходимо срочно взять себя в руки. О, Господи, до чего же он великолепен!),- то-то же, когда на днях за пивом я заметил привратнику, что все как-то до неприличия тихо, словно в стране объявили траур, он как-то странно отреагировал - усмехнулся под себя и сразу же увел разговор в сторону. Позже я подзабыл об этом эпизоде и вот сегодня Вы нечаянно освежили его в моей памяти... Что же теперь будет с Представителем РОНУ?
- Что будет, то будет,- торжествую я: не успел шурин, не успел и теперь он мой, только б не сорвалось,- почем мне знать? Я и так чересчур Вам доверился. Другие на Вашем месте схватывают с лету: ты еще и рта не раскрыл, а они уже ведут себя так, словно наперед чувствуют, что ты собираешься им сообщить. Зря Вас так волнует судьба Представителя. Главное – Ваше алиби, Вы наверняка не догадываетесь даже, до чего все удачно для Вас складывается, если привратник и в самом деле усмехнулся. Улавливаете?
- В общих чертах,- переминается он с ноги на ногу,- хоть и не очень. По-моему, я начинаю догадываться...
- В общих чертах, по-Вашему! - передразниваю я его,- да воздаст Бог Вашей наивности. Откуда Вам догадываться? Случись такое - и Вы были бы в наших рядах. Раз уж, как Вы утверждаете, привратник усмехнулся, то, значит, и он в курсе и Вам не придется лишний раз вводить его в детали, о которых и сами то знаете с кот наплакал и то понаслышке. Держитесь привратника, мой друг, уж он то знает, что ему надлежит делать. Не следует только говорить ему лишнего. Поставьте его в известность о том, что Вам от него необходимо и предоставьте ему свободу действий. В чем и как - он разберется получше нас с Вами...
- Но позвольте,- протестует Ш.,- позвольте...
- Не позволю,- резко обрываю я, напуская на себя озабоченный вид,- неужели Вам невдомек, что, приступая, к делопроизводству как адвокат, я всякий раз обязан выдавать подписку, что не стану разглашать существа ведомого мною Дела третьему лицу в какой бы то ни было форме? Да что я говорю - ни под каким соусом! Вы же собираетесь разнюхать у меня подробности и лишь потому, что Вам о них ничего неизвестно. И это вместо благодарности за то, что я предупредил Вас! Ничего себе благородство! Учтите, любопытство в первую очередь опасно для самого Вас. Если я не сумел убедить Вас в этом, то можете обратиться к привратнику или, на худой конец, к протоколисту. Кстати, можете сослаться на меня, не упоминая, разумеется, моего имени всуе. И все же поверьте, на Вашем месте я не стал бы высовываться - подобное вряд ли ускользнет от внимания Суда, что только вызовет у него сомнения в отношении Вас. Обеспечьте себе алиби и живите, как жили, разве только от частых встреч с привратником придется, пожалуй, впредь воздержаться. Найдите себе другого партнера для пива. Кто скажет Вам слово упрека из-за этого?
Белое, синее, черное - тучи, они с окраин западного квартала, и оттого ни капли
дождя. Стягивают под себя тяжелый застоявшийся за день воздух, вязкий до пота в подмышках возле стен, местами достигающих пятиметровой толщины - Дворец Правосудия, обильно пахнущий изнутри бензином - ежедневно, включая выходные, бесщадно натирают пол, весьма дешевое средство.
Зеваки - понасобирали с улиц в последний момент для кворума, соблазнив бутербродами и пивом на халяву - молча втягивают носы: смесь паров бензина и духоты от нависших туч в зоне низкого давления (из сводки бюро прогнозов погоды) убаюкивают кровь в сосудах, а снаружи - реальная угроза нудного по-ноябрьски дождя. Нескончаемое ожидание в безучастном разглядывании стен с фотографиями, лепного потолка, утыканного массивными люстрами, профилей редких соседок через пару кресел от себя: ожидание, ожидание, ожидание среди окон, вдавленных в толщу стен, окон, защищенных снаружи от эрозии алюминиевыми покрытиями, заодно заменяющих бесполезный по сезону громоотвод.
Повторное разбирательство по неизвестным причинам откладывается до четырех часов пополудни, потом еще на час. Густое молчание разбавляется временами жужжанием зевак, требующих своей порции чая с лимоном и парой несвежих пирожных (бутерброды - исключительно в буфете, там же и пиво на разлив) и снова глухое жужжание оставшихся на зиму перезрелых мух: взззз! и тишина взрывается вдруг храпом подсудимого, кажущегося забытого всеми, даже тремя дремлющими за его спиной навытяжку неразлучными конвоирами, которые аккуратно сменяются через каждые 45 минут.
Прокурор пытается призвать к порядку подсудимого, но рука его гасит благородный порыв на полпути, натолкнувшись на нездорово поблескивающий взгляд коллеги по цеху, запеленатого в пестрый в шашечку плащ под тихий присвист простуженных ноздрей, прерываемому через равные промежутки времени - точно метрономом - глухим сопением. Мысли прокурора поневоле начинаются вращаться кругами вокруг адвоката, окутанные туманом зависти и немого укора, разъедаемых запахами бензина, недоступными в силу подхваченной простуды удачливому процессуальному сопернику. Скорей б уж пролился дождь, смывающий заржавевшее время перед. Темно, темно и медленно начинают разгораться горящие вполнакала лампочки люстр. Шум снаружи воскрешает в памяти протоколиста пожухлую траву в прошлогодних горах в это самое время. Капли дождя одна за другой разбиваются со звоном о покрытие, асфальт, крыши домов в. Мелодичный равномерный звонок, возвещающий об окончании затянувшегося ожидания. Пора приступать к исполнению регламента.
Прокурор незаметно нажимает ногой на педальку органа, выведенную прямо под его кафедру. Один из прохаживающихся по фойе штатских в черных котелках бесшумно врывается в зал. Несколько конвойных в касках и саблями наголо занимают входы и выходы, становясь в месяцами отработанную стойку. Конвоиры за подсудимым легонько пихают его прикладами вбок и тот, позёвывая, трет заспанные глаза кулаками в наручниках. Ждут Судью. С появлением последнего обстановка в зале заметно оживляется. Кое кто из собравшихся пытается аплодировать стоя и под их жидкие хлопки, служащие дворца выкатывают на сцену пюпитр.
Освещение в зале монотонно меркнет. Теперь одна только сцена сияет ярким блестящим пятном с резко очерченными краями, внутри которого будет свершено действо, именуемое Актом Правосудия. Брызги, брызги - небесный водоем опрокинут в копошащееся в полумраке пространство под наполненное до самих краев беспорядочным гулом - долетают до окон второго и третьего ярусов и из первых рядов доносится бесшабашный призыв: Ein- Zwei, Marsch!
Слышно, как к окнам снаружи, тарахтя, хоть и с опозданием, подкатили бронетранспортер. "Никто не выходит из зала! - кричит судья,- открываю слушание дела".
Начавшиеся было в первых рядах смешки резко прерываются постукиванием судейской палочки об инвентарь. Слышно, как в наступившей тишине потрескивают направленные на сцену прожектора, обернутые для маскировки вощеной бумагой и это - несмотря на строжайший запрет контролирующих противопожарные мероприятия инстанций. Доннерветтер!
Пюпитр перед судьей пуст. Палочка троекратно поднимается и опускается на его подставку, испуская звук, тут же подхваченный оркестром за кулисами, льющим на головы собравшихся хриплые звуки Судейского Гимна, используя для этой цели динамики, вмонтированные непосредственно под куполом подальше от дребезжащих подвесок люстр. Зал поднимается на цыпочки и скидывает - все как один - головные уборы.
- Объявляется повторное дознание,- заявляет Судья,- прошу протоколиста зачитать Суду предваряющее отношение.
Голубое кашне сверкнуло на сцене, волочась по полу за невысоким молодым человеком - мнет в руках тонкую металлическую оправу очков, пытаясь на ходу протереть пыльные стекла - от самого края сцены. Человек начинает сосредоточенно рыться в бесчисленных карманах и кармашках, извлекая из них на свет Божий ворох помятых бумажек с телефонными номерами и размашистыми подписями и все это - под ироничным взглядом адвоката. Безобразие! - шепчутся в первых рядах. Сзади раздается смешок - ворох бумаг выскальзывает из рук и выметается сквозняком за кулисы, а молодой человек начинает виновато коситься в сторону тройки Правосудия. Тройка, выносящая вердикт, дружно выдохнула из легких воздух, и только один Судья процедил сквозь зубы, но так, что его услышали сидящие по правую руку в первых рядах зала:"Oh, mein Got!"
Чего они хотят от меня, - недоумевает молча протоколист, принимая на всякий случай виновато-понурый вид. Поток слов, исходящий от Судьи, обволакивает его фигуру тонким слоем звенящего воздуха,- счета, счета - о чем это он и при чем тут меню? Гул плывет по залу, кое-кто даже нетерпеливо пританцовывает на месте в предвкушении скандала. Довольно! - грубо выкрикивает Судья. Он, де, всегда был против того, чтобы использовать в качестве протоколистов временщиков - должность, может, и не столь хитрая, как у него, у Судьи, но в любом случае требующая прилежания и аккуратности, ибо документ… Указательный перст говорящего Судьи принимает в этом месте вертикальное положение, что, видимо, выражает предельную его сердитости. Клоун,- думает про себя протоколист, не меняясь в лице,- уж вечером в ресторане отыграемся, покричи ты пока у меня, покричи! Взгляд прокурора безучастно следует за движением торчащего пальца Правосудия. Я не могу по три раза за неделю запрашивать из Центра дубликаты только потому, что этот растяпа в спешке подсовывает в "Будке" вместо счета судебный документ первому встречному клиенту,- разрывается Судья, по-прежнему косясь в сторону безучастного ко всему Прокурора,- и если не заступничество одного весьма уважаемого коллеги,- Прокурор, кажется, весь погружен в созерцательно-медиативное изучение вздернутого пальца (нехороший признак,- думает протоколист,- снова пойдут мелочные укоры и нравоучения, хотя, признаться, Папаша как всегда прав - каждый раз считать себя чем то обязанным этой дутой свинье и все из за страха, как бы тот не сболтнул лишнего), только чуть заметно дергается нерв на шее: наследственный признак. Но поскольку наш Суд гуманен, как любит вспоминать всякий раз наш уважаемый Прокурор,- легкий, любезный жест,- а это, заметьте, действительно так,- заканчивает монолог Судья,- то подайте-ка сюда сегодняшнее меню (опять чертово меню, старый шут!) и изложите суть предваряющего отношения своими словами, только постарайтесь без многословия - голую суть.
- Дело,- вызубрено гнусавит в зал протоколист,- поначалу казалось пустяковым, да таковым оно по существу и являлось. И если бы не донос от Привратника в Высшие Инстанции ...
- Не будь этого мерзавца,- примирительно шепчет в судейское ухо Прокурор,- дело ведь действительно выеденного яйца не стоит - дружеская попойка с подсудимым после вынесения приговора о штрафе в "Будке Регулировщика",- глаза его масляно заблестели,- у своего, что ни говори, чувствуешь себя раскованней, хоть и последний растяпа. Да что я говорю Вам... Подумать только – из-за одной какой-то паршивой овцы! Предупреждал же я Вас - не выдавать покамест этому подлецу ливреи.
- Щепетильность, щепетильность,- горько вздыхает Судья,- среди чужих чувствуешь себя скованным сотней мелких комплексов, оттого-то и приходится терпеть Вашего родственника, но и он - хорош гусь!
- Потише,- шипит сзади адвокат,- не показывайте дурного примера публике, и без того про Суд ходят пошлые анекдоты. Послушаем все же этого лоботряса.
- ...дело вернулось на дознание,- бубнит еле слышно под нос протоколист. Погромче! - раздаются отдельные голоса из зала. Протоколист повышает голос. Звук крепчает, приобретая металлические нотки, интерферируясь с отраженным от купола эхом, отчего в зале образуются отдельные островки разной слышимости и в то время, как половина зрителей жадно смотрит протоколисту в рот, ловя каждое появляющееся из него слово, другая развлекает друг друга теми самыми пошлыми анекдотами, которые имел в виду Адвокат. Постепенно в веселие вовлекается весь зал: то там то тут возникают спонтанные вспышки смеха, грозящие вылиться со временем в массовый психоз. Акустика,- качает головой Прокурор,- впрочем, и в столице, я слышал, дела обстоят далеко не лучшим образом, но на то имеются серьезные,- он многозначительно подчеркнул снова,- серьезные причины, коих нет и быть не может у нас в провинции. Сходство здесь чисто внешнее,- он незаметно кидает взгляд на начальника конвоя и тот успокоительно подмигивает - обстановка, мол, под полным контролем.
Тем временем протоколист заканчивает чтение предваряющего отношения. Концовка получается смазанной - в его голове все это время вертится пущенная в его адрес Судьей назойливая реплика. Оскорбительней всего то, что Судья на слуху у всех во всеуслышание затребовал меню, словно желая тем самым заявить всему залу: не принимайте всерьез это голубое Кашне, разве Вы не видите - он человек не нашего круга! И вообще, терпят его среди нас лишь постольку, что Прокурор ... Впрочем, стоп. Даже такой прохиндей как Судья не решился бы на подобное разглашение - страшно подумать, какая потянется цепочка разоблачений и скандалов вплоть до... Конечно, не сразу, но стоит ведь лишь начать, преосуществить прецедент по-ихнему. Прецедент - слово то какое колкое, неоправленное, таящее в себе скрытую угрозу. Нет, никто из них не решится на это и не следует выискивать в этом мудрёные причины - такого рода вопросы для дураков-ученых. По-нашему же, по- простому - причина здесь в одном, хотя никто из них не признается в этом даже самому себе: голый инстинкт самосохранения.
- Дамы и господа,- берет Судья слово. В зале сразу же становится тихо. Говорит он негромко, разве что не шепотом, но странным образом слова его без помех достигают до любой точки зала, кажется, он имеет здесь неограниченную власть даже над неодушевленными предметами и явлениями. Дознание по форме 16-бис, предписанное зачитанным протоколистом отношением означает,- поясняет Судья (зал весь - одно сплошное внимание),- что согласно инструкции 729-бис Суд зачитает обязательный в таких случаях реестр вопросов, не отклоняясь ни на йоту от текста. Импровизации и толкования при 16-бис совершенно недопустимы: по существу, делопроизводство ведется здесь незримой Высшей Инстанцией, глашатаем которой выступает ваш покорный Слуга,- Судья отвешивает поклон в публику,- адвокат на данной стадии (адвокат недовольно морщится) вообще отстраняется от участия в слушании, но не выдворяется из зала. Подсудимому же вменяется в обязанность отвечать на вопросы ясно и односложно - да-да или нет-нет. Если обвиняемый при этом упорствует, то значение его ответа определяется жребием, для чего предусмотрена специальная процедура. Надеемся, до этого дело не дойдет,- заключает Судья. После каждого ответа подсудимого, он, Судья, руководствуясь все той же инструкцией, имеет право провести самостоятельный уточняющий опрос подсудимого - на этой стадии участие защитника не запрещено, более того, при этом подсудимый, как правило, хранит глубокое молчание, доверяясь во всем своему адвокату. Это естественно - ведь мало кто из подсудимых обладает мало-мальски, пригодной юридической выучкой. Никому ведь и в голову не придет усадить за руль пассажира автобуса, во всяком деле требуются свои специалисты, а уж в столь важном, как Суд, дилетантство недопустимо вдвойне. Итак,- заключает Судья под конец,- из сказанного проистекает, что сегодня все участники делопроизводства,- он обводит глазами Прокурора, Адвоката и подсудимого (меня снова унизили,- обиженно думает протоколист),- обязаны строжайшим образом придерживаться Буквы и только Буквы Закона, не допуская и тени фамильярности по отношению друг к другу. Еще Главным Арбитром доказано - Буква и Дух образуют единство, ибо и в Библии говорится: вначале было Слово, и Слово было у Бога и Слово было Бог. А что такое Слово, если не набор расположенных определенным образом Букв? И заканчивает Судья традиционной формулой, призвав к установлению Справедливости при помощи Небес.
Делопроизводство, собственно говоря, начинается именно с этого момента. Поначалу все протекает спокойно и вяло. Судья и подсудимый обмениваются несколькими унифицированными фразами, обусловленными все той же инструкцией, причем на лице у подсудимого написан неподдельный интерес к происходящему. Он то и дело пытается вставить в ответы объяснения, а то и озорную реплику, но натолкнувшись на сухой - исподлобья - взгляд Прокурора, беспомощно откидывается на спинку сидения, посматривая с мольбой в сторону кажущегося безучастным ко всему происходящему Адвоката. В задних рядах публики возникает заметное копошение и временами прорывается женский из-под зажатой ладони визг.
- Вопрос двенадцатый,- монотонно выводит заспанным голосом Судья. Протоколист, зевая во весь рот, вписывает что-то в стенограмму и отупело таращит глаза в сторону говорящего,- вопрос гласит,- продолжает вымученно Судья (когда? -написано на лице у стоящего навытяжку конвоира; улучив момент, он украдкой утирает рукавом нос),- имелся ли на объекте, подверженном преступному деянию, репродуктор?
Подсудимый, помявшись для проформы, дает утвердительный ответ, подтверждая его для пущей убедительности кивком головы. Брожение в зале прекращается, все напряженно вглядываются в действующих на сцене лиц. Уже потом, после слушания, протоколист разъяснит одному вежливому иностранцу, случайно (ой ли? - известно, каким успехом пользуются у них наши провинциальные процессы, вплоть до бракоразводных) оказавшемуся в зале: "Конечно же, Судья знал обо всем и безо всякого дознания, да и мало кто из присутствующих не знал того, ну хотя бы из программки. Вы ее читали? Но, видите ли, такая вот штука - знать это одно и совсем другое - произнести это на процессе вслух. Знать дозволяется все что угодно, кроме разве особо закрытых сфер, составляющих предмет государственной тайны - у Вас ведь также, не отрицайте, иначе никакое государство существовать не может, как, впрочем, и любая Система (иностранец покрывается мелкими капельками пота – духота),- важно лишь не распускать особо языки - во-первых, тогда и обвинить будет некому, а, во-вторых - чтобы избежать на всякий случай никому не нужной паники - мы же живем в тревожное время! Слово, высказанное на процессе, по значимости приравнивается печатному, ибо неизбежно протоколируется, а потому нетрудно представить себе, что при случае оно непременно составит корпус делисити, поскольку становится фактом, с которым Правосудие обязано считаться в полной мере. Что это означает на деле? А то, что Оно не должно необоснованно преувеличивать его значения, но и никоим образом не умалять без веских на то причин. (Иностранец теряет сознание, и его уносят на носилках. Слабонервный народец,- думает вслед уносящейся машине скорой помощи нахмурившийся протоколист).
- Итак, зал, присмирев, ожидал решения Судьи, когда неожиданно слово потребовал обвинитель. Правосудие, заметил Прокурор, обязано руководствоваться установленным фактом уже в силу собственного определения (Уголовный Свод, Книга третья «Должностные обязанности стряпчих в отношении пресечения преступлений»). А поскольку факт наличия на столбе репродуктора можно считать установленным, то он, Прокурор, требует… И разбирательство приняло совершенно скандальный характер.
Для начала обескураженную публику деликатно выставили из зала. Собравшись в фойе, она незамедлительно оккупировала мелкими группами по 10 - 15 человек, каждую из которых возглавил один из местных активистов, поднаторевший в судебных разбирательствах, площадки перед развешанными по стенам динамикам - в спешке - сомнительно наличие злонамеренности со стороны кого-то из должностных лиц - никто из официальных представителей не догадался сообщить в радиорубку, чтобы отключили питание.
Почувствовав себя в безопасной обстановке, Прокурор решительно потребовал, сославшись на параграф четыре-семь, принятия самых суровых и незамедлительных мер по отношению к правонарушителю (он же подсудимый). Активисты, не колеблясь, выдали разъяснение для неискушенных в группках (впрочем, таковых оказалось незначительное меньшинство), что параграф четыре тире семь касается главным образом и именно статуса поврежденного репродуктора, может ли в данном конкретном случае он быть приравненым к оскорблению государственного лица при исполнении, поскольку информация - дело государственной важности и вовсе не безразлично, дойдет она до населения своевременно или с задержкой, не забыв при этом нелестно обозвать прокурора кулебякой. Вопрос тут политический, а при таковом допущении смягчающие вину обстоятельства вообще не подлежат судебному рассмотрению. И действительно, не прошло и минуты, как все своими ушами услышали, как Прокурор, сославшись на принятую недавно Вышестоящей Инстанцией специальную поправку к Своду, выставляет со своей стороны строгое требование не проводить дальнейшего дознания, как противоречащего принципам Правосудия. Поскольку поправка принята позднее, чем основные положения Свода, разъясняет он Судье, то, следовательно, она объективней отражает насущные проблемы текущего момента и, тем паче Правосудия. Собравшиеся в фойе недоуменно посмотрели на активистов. Произошло слабое замешательство, но чуть позднее текст поправки был обнаружен у сторожа, и непонимание сути происходящего было устранено. Найденная поправка гласила (ее зачитали немедленно, так как сторож, хоть и получил причитающуюся в подобного рода случаях мзду, все время настойчиво выклянчивал документ обратно, опасаясь, что всех их могут застукать на месте и тогда выявится его неприглядная роль в творящемся безобразии - разглашение судейской тайны, коррупция и мало чего еще): "При действии параграфа четыре тире семь дознание с целью установления смягчающих обстоятельств запрещается!"
Казалось, дело ясное и вряд ли что помешает Прокурору застолбить выдвинутое по 12-ому пункту обвинение, после чего слушание перейдет к следующему вопросу реестра, но тут, к всеобщему удивлению, включая фойе и самого подсудимого, вскакивает с места (да еще так, что одна из половиц под его ногами треснула надвое) заспанный Адвокат и, размахивая руками, обвиняет перед Высоким Судом Прокурора в самовольном толковании вышеупомянутой поправки. В ней говорится,- почти что кричит он,- о запрете дознания на предмет уточнения смягчающих вину обстоятельств, но и только. А поскольку в его, Адвоката, руках имеются доказательства отсутствия вины его подзащитного, то Суд не может не согласиться с необходимостью провести дознание, но уже с целью полного оправдания подсудимого или отклонения обнаруженных прямо-таки чудом в кутерьме последних дней доказательств, указав, разумеется, в чем конкретно заключается их несостоятельность. Поправка, на которую ссылается Прокурор, в данном конкретном случае не имеет в силу названной им причины юридической силы. Ни в коем случае,- бурно протестует Прокурор,- ведь что такое получается? Любой адвокатишка - я не имею в виду присутствующего здесь уважаемого коллегу, в порядочности и профессионализме которого ни капельки не сомневаюсь и склонен даже считать, что раз уж он так заявляет, то вполне вероятно, что обвиняемый, на самом деле невиновен - любой адвокатишка, ссылаясь всякий раз на настоящий случай как на прецедент, сможет требовать проведение дознания на предмет оправдания своего подзащитного, полагаясь при этом на авось и тем самым превратить упомянутую выше поправку - а она суть последнее Слово Закона - в чистой воды фикцию. И мой долг как Прокурора - бороться с подобного рода прецедентами, подрывающими самое устои отечественного Правосудия и бороться до последнего вздоха.
Адвокат, однако, не подается на лесть и не дает запугать себя. Не повышая слабеющего голоса (Что там блеет эта коза? - спрашивает кто-то в фойе у активиста своей группы; активист небрежно отмахивается от вопрошающего), он заявляет Судье демарш в связи с грубыми инсинуациями своего оппонента. Адвокат обращает особое внимание Суда на известное еще со школьных учебников положение Закона - "Перед Законом все равны" - и требует на данном основании утихомирить потерявшего чувство дозволенного коллегу. "Не заблуждайтесь,- говорит Судья,- в Законе говорится лишь о том, что все равны перед Законом, но никаких сведений относительно бинарной делопроизводственной связки Прокурор-Адвокат в нем не сказано ни слова. - Как так? - возмущается Адвокат,- разве Прокурор не человек, а, следовательно, и все? Судья соглашается с приведенным доводом Защиты, но резонно замечает Адвокату, что на лиц, обслуживающих конкретный процесс, на период процесса данное определение не распространяется. Факт общеизвестный, недвусмысленно подчеркивает он. (Хитрая лиса! -замечает с восхищением один из активистов,- не терпится поскорей свернуть судопроизводство и направиться в свой любимый кабак. Но в столь позднее время? - недоумевает некто. Да, да,- кивает активист,- в "Будку Регулировщика", у них там свой кабинет, недаром же они терпят у себя протоколиста! Я слышал,- осторожно вмешивается в разговор тщедушного вида мужчина в поношенном плаще, пахнущим химчисткой, - что протоколист - незаконнорожденный сын Прокурора. Да что Вы говорите,- язвительно замечает активист,- возможно, возможно. Но, может, и пустые слухи, в грязном белье я не копаюсь. Но вот что протоколист в одно и то же время - тамошний официант - факт неоспоримый, в чем можно самолично убедиться, заглянув в "Будку").
Тем временем слушание продвигается к концу. Адвокат затребовал назначение юридического консилиума на том основании, что попраны права его подзащитного перед беспристрастностью Правосудия, на что Прокурор возразил в том плане, что Адвокат и сам передёргивает палку, толкуя тут о каких-то правах перед Правосудием своего клиента, Суд же обязан придерживаться точки зрения прав перед Законом. Встревоженный ходом слушания, Судья пытается призвать спорщиков к порядку - тщетно. Из фойе доносится взрыв смеха - реакция Судьи понятна многим присутствующим: в случае консилиума независимо от коллегиального вердикта в отношении одного из членов тройки должен быть вынесен дисквалификационный постулат. Бинарная связка никак не уймется - оба подтверждают (Прокурор эмоционально, Адвокат - более сдержано) убежденность в своей правоте и готовность отстаивать ее до последнего. Судья предпринимает еще одну попытку, взывая на сей раз к разуму спорщиков. -Двое служителей Фемиды,- говорит он чуть дрогнувшим голосом,- устраивают меж собой безобразную перепалку из-за какого-то подсудимого, которого лично он видит во второй раз и, надеется, не увидеть его более до конца своей жизни... Несчастное Правосудие! (раздаются приглушенные всхлипы, потом кто смачно сморкается в носовой платок. Полная тишина).
Двое конвоиров подходят к уснувшему подсудимому и переворачивают его осторожно набок. Храп прекращается. Доперли, наконец! - удовлетворенно замечают в фойе. Протоколист поднимается с места и просит слова. У тройки не находится возражений.
Предложение протоколиста неожиданно для всех оказывается конструктивным и кладет долгожданный конец незапланированному ажиотажу. "Время позднее, комерадес,- сказал он,- а конца - ммм - разногласиям не видно. В такой ситуации разумней было бы придти к компромиссу и я, похоже, его нащупал". Суть компромисса, предложенного протоколистом, сводилось к следующему. Дознание провести, разумеется, придется, этого теперь, похоже, не избежать (кивок в сторону адвоката; на лице защитника появляется торжествующая ухмылка). Но торопиться вносить содержание дознания в протокол не следует (кивок Прокурору, последний громко смеется; на лице у Судьи по-прежнему нарисовано недоумение). Протоколист продолжает. Если при дознании будет установлена невинность подсудимого, то в протокол будет внесен протест Прокурора в отношении пункта 12 реестра, мотивируемый отсутствием вины обвиняемого по пункту и вопрос, таким образом, попросту будет считаться незачитанным - такое допускается (разумеется, как исключительная мера, но сейчас именно такой момент). Если же нет - то проведенное дознание останется между ними и адвокат без лишних препирательств откажется от своего требования. В обоих случаях юридическая сила поправки будет сохранена. Другого же он не видит. Члены тройки выражают протоколисту дружное одобрение и подсудимого будят.
Убежденность Адвоката, как скоро выяснилось, базировалась на наличии мятой бумажки, которая незамедлительно была извлечена из потрепанного портфельчика и передана Судье, которым и была оглашена без проволочек. Бумажка оказалась тем самым документом, который непостижимо как, но ускользнул из поля зрения предварительного следствия. Как следовало из его огласки, он представлял собой изданное от имени подсудимого постановление нижней инстанции, согласно которому, исходя из исключительной спорности любого решения по затронутому в нем вопросу о сносе столба, поднятого группами пострадавших прохожих, равно как и отдельными бдительными гражданами, в категорической форме воспрещалось впредь до поступления особого предписания Вышестоящих инстанций сносить вышеупомянутый столб под каким бы то ни было соусом ввиду опасности нанесения повреждений установленному на нем репродуктору. В правом нижнем углу документа, как и положено, был приложен отпечаток пальца обвиняемого и большая круглая печать.
Реакция Прокурора была сумбурной и неоднозначной. Утверждение о фальшивке, помеченной задним числом, перемежалось в ней с грубой полу-цензурной бранью в адрес следственных органов и угрозами отстоять Букву Закона, чего бы ему это не стоило. На это Адвокат отреагировал хладнокровно и с достоинством, попросив Судью зачитать содержание, зафиксированное на оборотной стороне документа. Не обращая внимания на возмущение Прокурора, Судья потребовал немедленно прекратить истерику и зачитал вслух пустому залу нотариальное отношение, заверенное датой издания пресловутого документа, то есть за день до свершения крамольной акции. Слышится глухой стук от падения грузного прокурорского тела. Судебное слушание прерывается.
Прокурора спешно выносят из зала на носилках с кислородной подушкой на изготовку и пытаются запихнуть его в бронетранспортер. Вокруг, мешая санитарам, суетится срочно вызванная по телефону жена - бойкая костлявая еврейка с огромными маловыразительными глазами и невзрачным бюстом. Рядом с трагически задумчивым видом (у него незалеченный геморрой), исполненным достоинством сана, застыл в молчании Судья. Торопиться ему сегодня уже некуда. Подсудимого, согласно инструкции, выводят тайком через потайной лаз
14
в стене. Оркестранты, уходя, запирают судейский пюпитр в шкаф вместе с музыкальными инструментами и гасят в помещении свет. Публику убедительно просят очистить фойе, но, кажется, это излишне: все и без того стремятся поспеть пораньше к транспортным остановкам. Последним Дворец Правосудия покидает протоколист. Оказавшись на улице, он некоторое время сосредоточенно всматривается в чистое звездное небо, словно пытаясь определить по нему направление или время и, подбросив монетку – решка! - направляется к центру, в ближайшее подпольное злачное заведение. На всю ночь.
5 . Протоколист
- Все это любопытно. Занятная история! А я и не догадывался, что вход во ДворецПравосудия общедоступен…
Молодой человек задумчиво ковыряет носком расшнурованного ботинка выемку в щербатом бетонном покрытии на полу - в одном участке линолеум поистерся и неровность бетонной стяжки проступила наружу. Молчание под глухой фон журчащей в глубине под нами воды действует на нервную систему - не выношу в своем тайнике присутствия посторонних: приходится всякий раз с извинениями убирать со стола телефонный аппарат - редко кто из гостей способен воздержаться от просьбы позвонить наверх, просто так, из дурацкого любопытства, даже не представляя толком, с чего вдруг у него возникло сие невинное подспудное желание. Кого не взбесит? 0 том, что этому желанию подвержены все без исключения посетители моей каморки, известно одному лишь Богу, мне и, возможно, с моих неосторожных слов - Прокурору. Но последний не опасен, более того, именно от него исходило дельное предложение убрать подальше от посторонних глаз установленный тайком аппарат. Совет не таскать в тайник друзей (разве что женщин - эти умеют с небрежным безразличием относиться к любого рода чудачествам, не задаваясь лишними вопросами, лишь бы их...) тоже принадлежит ему. Дельный совет! Но, тем не менее, именно от женщин и приходится особенно тщательно оберегать телефон - доводы наподобие, что его нет, вовсе на них совершенно не действуют и, в конце концов, мне приходиться подчиниться нажиму. Такова практика.
Вещи и обстановка. Винтовая лестница, уводящая наверх в небольшой, но уютный балаганчик, сплошь обклеенный цветными (есть и несколько черно-белых, но они не производят того впечатления) фотографиями и вырезками из журналов, изображающих безобразно уродливых женщин (часть из них обнажены полностью - они то и вызывают наибольшее отвращение), низенький столик на подпиленных аккуратно ножках, пара циновок по углам и ниша с одиноким искусственным бумажным цветком в сухом стакане - плавают в тусклом желтом освещении подвешенной на скрученном проводе лампочки. Тайник слишком узок и тесен для чего-либо иного. Кровати, например. В первое время я пытался было использовать вместо лампочки незамысловатый торшер, покамест не убедился в полной его бесполезности, а, главное, в - неудобствах, которые он мне причинял - руки не протянешь, чтобы не задеть ненароком. Я забыл упомянуть еще про выключатель - он искусно запрятан под третьей ступенькой сверху и замаскирован вдобавок под ползущего по стене мохнатого паука, хотя Лола утверждает (скорей из чистого упрямства, чем из сходства), что он напоминает ей расплющенного таракана с оборванными усиками.
- Просто замечательно, как у Вас все тут устроено (вторично ломая тишину). Эта лампа... такая яркая, что слезятся глаза, когда на нее смотришь. С трудом удерживаешься, чтобы не моргнуть. И все же... Вы все время пытаетесь что-то утаить от меня. Ничем иначе не объяснить встревоженность рекомендовавшего мне Вас человека - уж его то я знаю! Из Вашего рассказа получается, что я и вовсе тут не при чем... Как все это сопоставить? Я не нахожу ответа. К чему, спрашивается, стоило затаскивать меня к Вам? На Вашем месте я поостерегся бы лишний раз обнаруживать перед незнакомыми столь приятное местечко. Кстати, сколько отсюда выходов?
Парень серьезный – зрит главное. Глаза же бегают вверх-вниз и по сторонам, высматривая подробности. Сверху - приглушенное постукивание о металлическую поверхность, вероятней всего дождь. От всего этого вытягивается лицо - чувствуешь, как с каждой секундой становишься все более несчастным, надежно запрятанным от любой пары посторонних глаз (эти - не в счет, тут мы оба по необходимости и потому каждый сам за себя). А все же, если он не подослан, так от кого же он? Кажется, он упомянул о чьей-то рекомендации. Подсудимый отпадает сразу же, хотя не исключено, что ему каким-то образом удалось передать через подкупленного тюремщика послание своему сообщнику - все это очень и очень маловероятно, да и выглядит как-то несуразно. Непонятно, к примеру, с чего это вдруг мой посетитель, буде он и в самом деле сообщником, стал бы обращаться именно ко мне - гораздо проще попытаться установить связь с кем-либо из нашей авторитарной тройки или вообще смотаться заграницу. Остаются Судья, Прокурор и Адвокат, то есть члены все той же тройки. Прокурора исключим сразу, настолько это очевидно. Так кто же? Судья? Адвокат?
- Не хотите ли выпить? Мне кажется, расставаться нам пока еще рано... слишком рано, я бы сказал. Кто бы ни рекомендовал меня Вам, замечу откровенно - обращаться ко мне с этим не стоило. Я мало что знаю и вообще - любопытство, я убежден в этом, всегда во вред. При случае его ведь очень нетрудно будет вменить в вину... Вы понимаете? Впрочем, что тут непонятного! Я Вас не убедил? Тогда будьте любезны, отвернитесь на минуту.
Человек молча подчиняется. Я слегка касаюсь пальцами трех неприметных точек на стене, и потаенный механизм бесшумно срабатывает. Внешне кажущаяся сплошной, цилиндрическая стена на самом деле сплошь усеяна тайничками, в которых, хранится самое необходимое: электрический обогреватель, питающийся от подведенной заранее тайком проводки, Евангелие, аэрозольное средство против клопов и тараканов, пара пачек свечей (для экзотики), недельный запас продовольствия и раздвигающаяся внутрь стены кровать. Не забыты на всякий случай и сигареты, хотя сам я курю редко и без особых усилий могу месяцами обходиться без табака. Наконец, стоит упомянуть особо про движок, купленный неделю назад за бесценок на сезонной распродаже. Куплен с таким расчетом про запас на случай, если, скажем, кому-то взбредет в голову повалить и мой столб, на котором (плохая примета, по нынешним временам!) также красуется репродуктор – что ж, и тогда я не останусь без электричества. Пока что движок хранится наверху, в шкафчике вместе с канистрой бензина в моей так называемой уборной - пристрастие к артистическим именам и названиям преследует меня еще с богемных дней моей юности, периода не столь и продолжительного, как может показаться (некоторым из знакомых девиц это импонирует и поныне). Но все это временно, до тех пор, пока я не удосужусь, наконец, выдолбить в стене еще один тайник. Странно, но я забыл упомянуть про бар, откуда достаю сейчас початую бутылку коньяка средней марки и пару относительно чистых рюмок. Услышав мой оклик, человек оборачивается. Лицо его во весь рот растягивается в благодушной улыбке. От удовольствия он прищелкивает пальцами, разминая свободной рукой отекшие участки шеи.
- Вы как джинн или волшебник из арабских сказок: щелк (раздается щелчок пальцами) и готово. За наше знакомство (рюмка поднимается, задерживается на мгновение в воздухе и решительно направляется ко рту). Прозит! Скажите, я действительно не слишком назойлив? Признаться, это вызывает во мне основательное смущение. Вот и сейчас - я чуть было не сорвался и не напомнил Вам снова насчет рекомендации. Но что поделать - когда дело касается непосредственно тебя самого, то трудно соблюсти должные приличия. Тут уж не до разборчивости в средствах, когда рассудок словно охвачен зудом... Процесс прерван, сказали Вы, но об этом я знаю и от моего друга, рекомендовавшего мне Вас. Причем тут я и почему все наперебой советуют мне обзавестись алиби? Из услышанного от Вас ничего подобного не следует... Я понимаю, что процесс рано или поздно будет продолжен - процессуальные формальности должны быть доведены до конца. Но ведь это касается лишь участвующих в нем лиц и, возможно, тех самых рабочих, которые снесли злополучный столб - да и то, при наихудшем для них раскладе - на предмет наложения административных взысканий и, возможно, частичного покрытия расходов на восстановление… В остальном же - дело предельно ясное. И вдруг - алиби! Я теряюсь в догадках. Мой друг, человек искушенный в судейских делах, но и он лишь советует запастись надежным свидетелем, не желая при этом ничего объяснять. Вы рассказываете мне о процессе, но я не вижу в нем ничего такого, что в той или иной мере могло бы меня коснуться. Вокруг одни недомолвки, намеки и ничего конкретного – есть отчего придти в расстройство. И все, главное, в один голос советуют мне не проявлять излишнего любопытства, как будто это донельзя как легкая штука! Я стараюсь изо всех сил, но у меня ничего не получается. Умоляю Вас, успокойте мое сознание, ведь если так продолжится еще с неделю, то меня сможет успокоить лишь предъявленное обвинение, с которым я незамедлительно соглашусь по всем пунктам, чего бы они там не понаписали. Растолкуйте хоть Вы мне, что все это значит, ведь я даже толком не знаком с подсудимым... (плачет)
Мои глаза становятся узкими, как щели задвинутого люка, служащего моему убежищу потолком. Коньяк явно растревожил нервы посетителя (или это утонченная маскировка? - помнится, Прокурор предупреждал меня намедни о необходимости во всем соблюдать осторожность: "...мне приснился дурной сон - ты переходил улицу в неположенном месте и прямо перед дворцом Правосудия) - первоначальное беспокойство в его желтых зрачках незаметно сменилось многословием, а под конец и вовсе перешло в слезы. Я испытующе смотрю на него, но не замечаю ничего странного или предосудительного. А, все-таки... Шурин! Вот что меня беспокоит - с чего это родственник предпочел меня, а не обратился прямо к нему? А если именно шурин и посоветовал ему обратиться ко мне, кто-то ведь дал ему эту рекомендацию, так отчего же не шурин? И, получается, значит, что шурин тоже замешан в этом деле, но тогда меня рекомендовал, выходит, что не он. И наверняка не Судья - тот предупредил бы шурина, они с ним близки еще со времени Великой Реабилитации (был и такой в нашем Судопроизводстве, тогда на этот злополучный столб только-только нацепили первый репродуктор) и в этом раскладе мне снова не находится места. Остается Адвокат, похоже на то. И все же один пробный шар просто необходим.
- Пейте коньяк (кивок на бутылку) … Чувствуете, как он дышит? (и сразу, без паузы) - Вам известно, что Адвокат педераст?
Человек тушуется, морщится болезненно. Но только на мгновение. И сразу же лицо принимает спокойное деловитое выражение.
- Зачем Вы мне об этом говорите?
Шар в лузе! Никаких сомнений не остается. Теперь - дожимать, дожимать, дожимать и до конца, но помни: если посетитель на самом деле нуждается в твоей помощи, он должен уйти от тебя удовлетворенный предпринятым им шагом, неважно, получит ли он реальную помощь. Да и как можно знать заранее, что в действительности обернется в дальнейшем ему на пользу? Возможно, именно то, что в данный момент кажется мне едва ли не губительным для него, я ведь не ясновидящий! Нет, сейчас важно другое, важно, чтобы ему не показалось, что хлопоты его прошли даром. Как он это выразился: успокойте мое сознание? Замечательно меткая фраза.
- Вы не смущайтесь, не такой уж это и смертельный грех в наших кругах, как принято считать среди общественности. В некотором смысле его можно оценивать как положительный фактор, свидетельствующий, скорей уж, о высоких профессиональных качествах как защитника. Хотите, я ознакомлю Вас с последними статистическими данными? Все это, конечно же, секретно, но Вам я могу доверить. Скажу более - успешных защит 5 против 2-х, приходящихся на долю адвокатов, не подверженных пороку. Не так, как у судей (реакция отсутствует) и, тем более, у прокуроров! Вот уж где моральные устои далеко не простая фикция. Об этом говорит нам сама статистика. Впрочем, не буду докучать Вам цифрами. Ваше здоровье!
- Вы полагаете,- перехожу я к делу,- что процессу осталось лишь уладить кой-какие формальности и на основании своего же предположения делаете, вывод, что лично к Вам он не имеет и не может иметь никакого касательства. Типичная точка зрения дилетанта! Конечно, всякое может случиться, и дай Бог, чтобы все сложилось именно так, как Вы себе представляете - я буду первый рад тому. Но позвольте заметить - то, что Вы не знаете за собой никакой вины, означает лишь то, что Вы этого не знаете. Скажите-ка, положа руку на сердце - можете ли Вы указать мне хотя бы на одного ни в чем не повинного конкретного человека? Таких попросту нет в природе, иначе первыми не выжили бы проститутки. А если это так, то никто не может быть гарантирован от вмешательства Правосудия в его частную жизнь, включая самих судей. Все события в этом мире тесно переплетены между собой самым непосредственным образом - через пространство и время. Выявить связь между ними - прерогатива одного лишь Правосудия и, в сущности, зависит лишь от соображений целесообразности ее выявления для данного конкретного процесса. Не следует также упускать из виду то обстоятельство, что судопроизводство ведется обыкновенными людьми, не чуждыми карьеристических устремлений. А ведь именно они в какой-то мере определяют целесообразность выявления конкретных связей - я не говорю уж о чисто судейских заблуждениях и, тем паче, ошибках. Вернемся, однако, к нашему процессу. Здесь Ваше заблуждение носит принципиальный характер. И хотите знать, в чем именно?
Он молча кивает головой, облизывая высохшие губы. Пожалуй, коньяка ему на сегодня хватит. Посетитель, вне сомнений, заинтригован и это - успех, отличный успех. Я как бы ненароком задеваю головой лампу, и все вокруг становится зыбким, изменчивым от пляшущих по кругу теней. Они принимают самые неожиданные очертания: льва, птеродактиля, петушиного хвоста, просто частей тела - в один момент я даже различаю среди них огромный судейский кукиш и мне становится смешно. Что ж, продолжим.
- Ваше заблуждение касательно процесса выдает в Вас с головой человека - увы, таковых сейчас большинство - имеющего о Судопроизводстве весьма поверхностное представление. А как же иначе? Вы вот считаете себя непричастным и, более того, не подлежащим процессу на основании одного лишь моего рассказа. Хуже! Вы даже пытаетесь смоделировать и, что вообще недопустимо, высказать вслух(!) собственную версию относительно возможного развития дальнейших событий на процессе. Ваша версия кажется Вам чуть ли не единственно достоверной исходя всего лишь из кажущегося соответствия версии здравому смыслу. Но, позвольте, подобных версий можно выстроить уйму и, уверяю Вас, все они будут не менее правдоподобны. Следовательно, Ваша версия - всего лишь одна среди бесчисленного множества ей равнозначных и имеет лишь ту притягательность, что создает для Вас, ее автора, иллюзию собственной безопасности. Теперь о здравом смысле. Здравый смысл здесь ни при чем, поскольку базируется на представлении о статичности самого процесса. Вам кажется, что процесс будет продолжен в точности, с того места, в котором он был прерван. В определенном смысле так оно и обстоит - по крайней мере, внешняя формальная сторона при возобновлении процесса будет соблюдена неукоснительно и неискушенные наблюдатели ничего не заметят. Однако дальнейший ход процесса продиктован уже не состоянием его на момент прерывания - в этом случае Вам и в самом деле не о чем было б заботиться - а состоянием на момент возобновления. И это - существенная разница. То, что процесс в настоящее время прерван, вовсе не означает того,
18
что он пребывает в заторможенном состоянии. Вовсе нет. Процесс - явление непрерывное, дискретна лишь его внешняя воспринимаемая сторонним наблюдателем сторона. В действительности перерыв означает только то, что Судья и его участники отдыхают или временно заняты чем-то иным. Сам же процесс...
6 . Магнитофонная запись
… процесс незримо разрастается, подключая всё новых и новых лиц, явления и проступки. В этом Вы еще будете иметь возможность убедиться, когда процесс возобновится - и, уверяю Вас, с новой силой. События, в том числе, несуществующие, за время мнимого бездействия Суда незаметно притягиваются как магнитом к делопроизводству. Оно обрастает ими точно ежик, ощетинившийся колючками, торчащими из него по всем сторонам света, включая зенит. (Старший незаметно зевает, при этом его молодой ассистент старательно отводит глаза в сторону). Заметьте, Прокурор потерял сознание, но всякий, кто мало-мальски был знаком с ним, только посмеивался в усы, прочтя об этом в газетных сообщениях. (Разве оно было? - удивляется Старший,- будьте любезны, завтра же разошлите запрос по всем периодическим и регулярным изданиям; насчет листовок можете не беспокоиться - кто Вас дернул в прошлый раз соваться с кипой макулатуры к...). Ведь всем отлично известно, какой физической выносливостью обладает наш Прокурор. Однажды он вел процесс без перерыва более трех суток кряду, не позволив себе ни на секунду отлучиться из зала - даже в мужской туалет. Возможно, в этой истории и есть некоторая доля преувеличения, не спорю, но сам факт появления среди населения подобного слуха уже говорит о немалом... Однако, с другой стороны, Вы правы – газетное сообщение
тоже неоспоримый факт. (Старший безучастно наливает в удлиненной формы стакан мутную белесоватую смесь, ассистент болезненно морщится - на этот раз предугадать реакцию не удается). Следует ли из этого, что старый Лис (Прокурор) симулировал обморок? Утверждать подобное - значит совершенно не разбираться как в специфике нашего судопроизводства, так и в самом характере старого Лиса. Допусти он себе такое - сам бы на следующий же день возбудил против себя дело. (Старший беззвучно смеется, обнажая подпорченные десны; ассистент рассеяно играет остро заточенным карандашом, выводя поочередно пяти-, семи-, девяти- и т. д. конечные звезды, пока лист бумаги перед ним не превращается в сплошную замазанную плоскость). Процессу, чтобы не оказаться под угрозой необходимости вынесения оправдательного заключения - а в свете всего происшедшего как-то: повторное слушание, серьезность самого происшествия, ну и в том же духе и на грани провала - необходим был чрезвычайный случай и организм, а, может, и профессиональный инстинкт рефлекторно находит - и претворяет! - минуя сознание, единственное верное решение. Великий специалист. Процесс спасен от неизбежной, казалось бы, банальности и вместе с ним - говорю без ложной скромности - и вся система Правосудия; последняя - даже более того - от вырождения. А ведь после сообщения Адвоката мало кто сомневался в неизбежности серьезной перетряски всего здания Судопроизводства. Впрочем, таковых немало и сейчас. Все это - от неумения большинства нашего населения размышлять в рамках Закона, (ассистент одобрительно улыбается, удовлетворенно покачивая головой; Старший с презрительной гримасой наблюдает за ним, но ассистент ничего этого не замечает и продолжает свое). Что же произошло? (Оба одновременно напрягаются на своих местах). Судью по существу лишили права произнести оправдательный приговор. Теперь он, конечно, мог бы вынести решение о закрытии процесса, но лишь на основании отсутствия изобличающих улик, поскольку в деле отсутствовало бы - по уважительным, заметьте, причинам - формальное согласие Прокурора с предложением Адвоката о вынесении оправдательного заключения, и как следствие такого решения, отпустить подсудимого на волю. Казалось, нет особой разницы, но Судья - человек искушенный и не поддался бы общему впечатлению, поступив по-своему мудро - ведь такое решение ничем не помогло бы обвиняемому. (0тметьте этот момент,- тихо роняет Старший,- не переступает ли он дозволенной черты разглашения? Этак можно выболтать все что угодно! Отметьте, но не привлекайте). Общественное мнение, разумеется, приняло бы сторону обвиняемого, пошумела бы пресса, но через неделю все бы успокоились, а еще через месяц никто бы и не вспомнил о происшедшем. И вот тогда обвиняемый очутился бы один на один со всей махиной Судопроизводства, причем в подвешенном состоянии - ни то и ни се. А человек, лишенный определенности в юридическом статусе непременно скатывается снова и снова к единственной в его положении устойчивой точке - скамье подсудимого. Он, конечно же, имеет право бороться против этого всеми доступными ему средствами, но это лишь ускорит неблагоприятный исход, поскольку чем энергичней он будет копошиться, тем больше будет терять душевных и физических сил - как таракан в банке - отчего его состояние станет еще более подвешенным и неустойчивым. Судья, в сущности, сделал для обвиняемого все что мог; заметьте, Адвокат при этом и палец об палец не ударил, чтобы как-то опротестовать его решение прервать процесс. Впрочем, действовал он так не только и не столько исходя из интересов своего подзащитного, но, как это ни прискорбно, больше из личных побуждений - помните, я уже говорил нечто подобное в его отношении, Вы еще тогда удивились, к чему я говорю Вам такое? Видите, как все здесь
увязано между собой? Ведь если бы Адвокат внес протест, а Судья не удовлетворил его, то старика вызвали бы на Адвокатскую комиссию и не известно, чем бы там все закончилось, поскольку, по сути, Судья в этом случае действовал - пусть формально! - на пользу обвиняемого, а адвокат - как это не странно - во вред. Во всяком случае, уже один только вызов на комиссию означал бы конец его свободному статусу и посадил бы практически на пособие для адвокатов, не имеющих собственной практики. Итак, теперь Вам ясна, надеюсь, подоплека действий Судьи и Адвоката - оба поступили таким образом не только гуманно по отношению к клиенту, хотя тот наверняка иного о них мнения, но, вдобавок, и благоразумно. И все же именно в результате всего этого, процесс на сегодняшний день незримо, но существенным образом расширился. (Шум в записи, какие- то странные помехи. Приведи все
в порядок,- говорит Старший,- я сейчас,- и отлучается в туалет. Шум прекращается, и ассистент отключает магнитофон, который включит через пару минут перед приходом Старшего, а покамест беспечно насвистывает легкомысленный въедливый мотивчик).
... существенным образом pacширился. (Опять шумы, ассистент пожимает плечами. Старший недовольно ворчит) ...ойдет незамедлительно по выздоровлении Прокурора? Он будет фигурировать уже в качестве свидетеля, что даст ему право ставить перед Судом любой некомпетентный вопрос, при этом Суд обязан будет отнестись к нему с полным вниманием и всей профессиональной серьезностью, как того и требует Закон. В частности, как свидетель, Прокурор неминуемо выдвинет вопрос о последствиях, повлеченных злополучным постановлением, представленным на обозрение Суда Адвокатом. По существующему негласному положению приказ или постановление трактуются как подзаконный акт, имеющий юридическую силу и предписывающий всем подчиненным звеньям и отдельным лицам строгое исполнение указанных в нем действий, но только как подзаконного акта. Рассмотрев постановление с такой точки зрения, Суд неизбежно придет к заключению, что подсудимый предписал бригаде, то есть на юридическом языке - звену, подчиненных ему работников произвести неснесение столба на перекрестке, чем, по существу, невольно спровоцировал их на саботаж предписанного им действия. Такая формулировка событий позволит новому Прокурору - а прокуроры всегда действуют сообща, этому их обязывает внутренний Устав Корпорации - учитывая растущую склонность населения к саботажу, выдвинуть новое обвинение, на этот раз в подстрекательстве, повлекшему за собой тяжелую политическую акцию. (Ассистент удивленно смотрит на Старшего, тот смущенно отводит глаза. Краска заливает его лицо - шершавое в мелких оспинках, похожих на веснушки. Ну и ну,- думает ассистент,- кто бы мог подумать!) ...оно потребует привлечения к процессу новых свидетелей, рассматриваемых притом, как потенциальных обвиняемых, если им, конечно, не удастся вывернуться. В частности, будут привлечены все те
лица, которые встречались с подсудимым хотя бы трижды в течении месяца, предшествующего акции на предмет уточнения возможности наличия сговора между ними. Именно в этой частности Вы и оказываетесь вместе с шурином в поле зрения Суда. Ведь вполне вероятно, что именно Ваши с ним показания могут существенным образом повлиять на дальнейший ход процесса. Разумеется, если Вам удастся предъявить Суду алиби насчет Вашей личной непричастности, процесс Вас не затронет, но тогда тем сильнее достанется Шурину. В сущности, именно этот момент и имел в виду Адвокат - сугубо из благого к Вам предрасположения - неважно из каких побуждений – это носит в данном случае второстепенный характер - намекнувший Вам насчет алиби, к чему Вы, к сожалению, отнеслись спустя рукава: вместо того, чтобы незамедлительно обратиться за помощью к привратнику, учитывая то влечение, которое она к Вам испытывает, да, да, не смотрите на меня так, словно не догадывались об этом. Нет? Тем хуже для Вас, поскольку она - любовница самого Судьи, исполнительница по его протекции в прошлом роли Гамлета в каком-то периферийном театре одного курортного городка. (У ассистента вытягивается лицо. Старший противно хихикает, потирая морщинистые руки, на которых не хватает мизинца). Вместо этого Вы кидаетесь выяснять, что это за процесс, как он протекает, его участников... И это несмотря на строгое предупреждение Адвоката! К чему, скажите, Вам все это понадобилось? Очень, очень печально. Мне кажется, Вы упустили редкий шанс - не всякому выпадает подобная возможность.
- Но что мешает мне...
- Ничего не выйдет. Адвокат недаром предупреждал Вас. Он ведь предупреждал - не так ли, не высовываться? Сейчас Ваше алиби уже не имеет цены.
- Но что изменилось? Произошло какое-то стихийное бедствие и уничтожило тех людей, кто мог бы за меня поручиться? Почему я сейчас не могу обратиться, скажем, к привратнику?
(Возьмите его на заметку,- советует Старший,- необходимо пропустить его через весь "конвейер" и если он поймет без помощи таких вот посторонних в чем тут фокус, то рано или поздно попадет, к нам. Таким цены не будет. Если же нет, то зачем ему вообще тогда жить? Подготовьте все необходимые материалы для Тройки. -А протоколист? - спрашивает ассистент. Старший только кривит губы).
- Разве я говорил такое? Разумеется, можете. Одна лишь вот загвоздка - вряд ли Привратник предоставит теперь такое алиби. На тот злополучный вечер в Будке регулировщика, помните? Лично я этого бы не стал делать. Предупреждал же Вас Адвокат о возможных туманных подозрениях, которые может вызвать Ваша неосторожная активность. Сейчас это уже свершившийся факт, а факты при судебных разбирательствах имеют обыкновение вылезать наружу. Может, Вы хотите знать, как это произойдет? С превеликим удовольствием. Прокурор обратится ко всем присутствующим с требованием выдать сведения обо всех подозрительных действиях, ежели таковые имели место, допущенных опрашиваемыми свидетелями за весь период процесса и в этом случае я буду вынужден сообщить о сегодняшней нашей встрече. Как Вы думаете, многого будет стоить таковое Ваше алиби после этого?
- Но …
- Оставьте про себя Ваши междометия. У нас Суд, и Ваше поведение вызывает во мне
одну лишь жалость. А как Вы себе все это представляли? С какой стати мне прикрывать Вас, рискуя всем своим благополучием? Во-первых, так на моем месте поступил бы любой, если, конечно, у него не нашлось бы веских оснований не делать этого...
- Но ведь Вы могли бы с тем же основанием провалить мое алиби и в том случае, если б я не обратился к Вам. В чем вообще тогда смысл этого дурацкого алиби?
- Против Вашего алиби я бы выступать не стал, какое мне до него дело? Впрочем, если Вы внимательно меня слушали, то заметили наверняка, что я и сейчас ровным счетом ничего против Вашего алиби не имею, оно меня просто никоим образом не касается. Я всего-навсего - причем скупо - довожу до сведения Суда только о факте нашей сегодняшней встречи и только. Все остальное - дело самого Суда. Если он не придаст моему факту значения – что ж, тем лучше для Вас, в этом я Вам не помеха. Да и с какой напасти мне свидетельствовать против Вашего алиби? Что за резон разом распугнуть свою же клиентуру в «Будке»? И кто вообще может обвинить меня в том, что я не припомнил, посещал ли мое заведение конкретный клиент - столько Вашего брата проходит через мою точку за сутки! - с которым я к тому же не знаком лично? Да еще в конкретный день и с конкретными лицами! Так что не будь сегодняшнего фактора, я и не сомневался бы в том, что Ваше алиби было бы стопроцентным - Привратник наверняка поддержал бы Вас, учитывая его, или, точнее, ее, неуемную влюбчивость. Однако сейчас, зная о случившемся, она никогда не пойдет на это, поскольку тем самым подставит под удар себя. Все, как видите, элементарно. Вы не считаете?
(Въедливый туман по капелькам просачивается в помещение сквозь щели форточки. Ассистент давно уже клюет носом, Старший весь собран, вытянут как струна лука перед выстрелом - сейчас ему не до ассистента. Малейший шорох в записи выводит его из себя, но внешне он не выказывает ровным счетом никакой реакции, боясь упустить нечто важное. Стакан перед ним подозрительно пуст, только рядом красуется огромное влажное пятно, Старший машинально размазывает его перед собой пальцем).
- Однако если Вы предоставите ему гарантии своего молчания, я думаю, что...
- Опять Вы за свое! Напрасно. Что такое в наш век гарантия? С одной стороны, Привратнику известно, кем я прихожусь прежнему Прокурору - приемным сыном, если не в курсе - поскольку все нотариальные бумаги, в том числе и завещание Прокурора, в котором прямо об этом сказано - точнее, их копии - направляются почтой в Канцелярию Суда, а, следовательно, так или иначе, проходят через его, или ее - если так Вам угодней - руки. (Ассистент саркастически улыбается. Будьте сдержанней,- вполголоса делает замечание Старший,- мне не хуже Вашего известно, что Протоколист, слегка искажает факты, представляясь в качестве приемыша. Между прочим, в этом вопросе он как раз-таки ведет себя порядочно - какой смысл раскрывать действительную подноготную своего происхождения перед первым встречным? Не думаю, чтобы Вы, к примеру, повели бы себя иначе в его положении. – Я не к тому,- неловко оправдывается Ассистент,- просто припомнилась одна история) ...
...совершенно очевидно, что мое родство с Прокурором априори обесценивает в глазах Привратника любые мои заверения и гарантии и правильно, что обесценивает. Ведь не секрет, что Прокурор не преминет оказать на меня соответствующее давление и в этом случае я, как родственник, просто обязан буду оказать ему любую поддержку со своей стороны, которая не наносила бы мне прямого ущерба. Помимо того, зная, что Привратник отлично понимает все расклады сложившейся в Вашем отношении ситуации, я ни в коем случае не рискну давать ему или ей какие бы то ни было гарантии, поскольку уверен наперед, что им просто-напросто не поверят и, вследствие чего, рано или поздно используют против меня же, не исключено, что уже при этом процессе. Впрочем, все это в настоящий момент пустые толки. Теперь о главном. Пора уходить. Через полчаса первая смена патруля. Выходить будем через
22
люк, поскольку "уборная" наверху заперта снаружи. И не забудьте подать на чай полицейскому на углу.
(Знакомые шорохи вращающейся вхолостую ленты, потом резкий лязг металла об асфальт и через минуту – еще. Спустя некоторое время шорохи прекращаются: автоматическое устройство отключает моторчик магнитофона. Старший усталым, но пристальным взглядом осматривает ассистента с головы до ног - Лола спит, глубоко запрятанная в голубую с золочеными оборочками ливрею привратника. Старший смотрит на нее еще некоторое время и исчезает. Глупо,- размышляет вслух развалившийся в кресле седой мужчина - лица его за маской разобрать невозможно, да и некому. На экране установленного напротив него монитора клубится туман, сквозь который местами просвечивают контуры спящего женского тела, завернутого в ливрею. Мужчина медленно наклоняется к переговорному устройству и негромким, но хорошо поставленным голосом приказывает: «Венок из роз!..»)
Безупречная линия, обозначившая границу перехода тротуара в проезжую часть, подернута пеленой слизи и слякоти, в которых - назовем это условно лужей - застыл безупречный (имеются в виду манеры, поскольку происхождение установить не удалось) покойник. Рядышком, головой к северу, пристроился второй. К северу, то бишь в направлении, перпендикулярном первому покойнику, а потому машины, двигающиеся к центру, города лепят грязью из-под колес нижнюю часть безупречного трупа и от пояса и выше - второго. Судя по медной каске - это полицейский. С другой стороны, транспорт, следующий поперек, опрыскивает широченные штанины с коваными башмаками служителя правоохранительных органов и галантный пиджачок с котелком неопознанного. Оба трупа, таким образом, поставлены в равные условия, отчего, видимо, никто из них не собирается жаловаться в вышестоящие инстанции, хотя, если по-честному - у констебля основания для жалоб несравнимо весомей, поскольку охрана его жизни особо предусмотрена Законом. Тем не менее, он предпочитает молчание доносу на коллег, из чего явствует, до чего он славный парень, этот наш констебль - из тех, кто ежевечерне проводит в кресле час-другой с вытянутыми вперед растопыренными руками, на которые его жена укладывает увесистый моток шерсти для перемотки в клубки. Покончив с этой процедурой ежедневного ритуала, свидетельствующей о здоровом моральном климате в молодой семье - воспитать обществу новых полноценных граждан им пока еще только предстоит - они оба отправляются в гостиную пить чай с лимоном, после чего принимают перед сном ванну.
Идиллия продолжается долго: проходит осень, потом трупы накрывает сугробом, из- под которого торчат в разные стороны кованые башмаки и штиблеты. Чтобы избежать осложнений с пешеходами, сугроб огораживают с четырех сторон сигнальными флажками и
протягивают между ними проводку. Теперь о них не спотыкнешься, даже будучи вдрызг пьян и в кромешной мгле - красные флажки видны издалека как днем, так и ночью. Зима отлично предохраняет трупы от чуть было не начавшегося разложения. И все же и она не вечна. С весной снег, начинает таять, стекая вниз продолговатыми ручейками, и когда жизнь становится вовсе уж невмоготу, покойники теряют терпение. На виду у прохожих они поднимаются с места и молча, даже не взглянув друг на друга на прощание, отряхиваются и отправляются каждый по своим делам. Констебль спешит к молодой жене, которую, можно сказать, не видал целую вечность. Разумеется, ему ничего не известно о том, что за время его отсутствия супруга успела официально развестись с ним по причине невыполнения супругом положенных по Закону брачных, обязательств и устроиться посудомойкой на судно дальнего плавания, на котором и бороздит в настоящее время просторы Тихого Океана вместе с командой разухабистых матросов, а их уютную квартирку оприходовали городские власти и устроили там Музей Санэпидстанции, об открытии которого давно хлопотали активисты очередного зеленого общества, а, может, и Общества защиты насекомых. Безупречный покойник некоторое время безучастно всматривается прохожих, словно пытаясь что-то понятъ, после чего направляется помочиться в ближайший благоустроенный туалет, расположенный, как ему подсказали, в фойе недавно открытого чего-то там музея.