Посвящено Н.
l
И когда я увидел ее в первый раз, она стояла у самого обрыва, облокотившись обеими руками - тонкие и бледные как лезвия дамасских клинков - об металлические поручни, сбегающие извилистой змейкой вниз, опутанные рыжими, словно шерсть, выцветшими побегами лозняка, сливающимися в одно целое с ее собственными волосами, украшенными полинялой кепочкой. Как Мелисанда,- подумал еще я,- как Мелисанда и Голо. Или нет - Пеллеас, а, может, и Пеллеас в обличии Мелисанды, то есть, тьфу ты, разумеется, Голо. Или даже так: Голо в обличии Пеллеаса, любующийся девой на гребне... Голо, Пеллеас, Мелисанда... все наоборот, как отражения в нижней воде, готовые разбиться от легкой ряби в воде бассейна, облицованного мраморной плиткой с золотыми рыбками красноватого оттенка меди и без дна. Любование Голо льющимися откуда-то сверху длинными побегами рыжих волос (собственно волосы и их продолжение в побегах лозняка). Природа. Пеллеаголосанда и древний мудрец Аркель, увенчанный сединами лет, Аркель, чей замок, грустный и мрачный, прекрасный в своей отрешенности, огромный бездонный колодец (если лежишь солнечным днем на траве, окунувшись лицом в небо и зажмурив глаза) в этом чудесном парке в самом центре визжащего тормозами города с прелестной (пока еще издали, ведь вблизи какая-нибудь досадная мелочь наподобие гнойного прыща на подбородке может испортить все впечатление) девушкой на выступе искусственного грота.
l l
Тени и миражи, наполняющие пространство, являются нам из ниоткуда, можно сказать, изнутри нас самих (прочитанная промежду прочим книжица, второсортный фильм, на которые поначалу не обращаешь и толики внимания, всплывают вдруг неузнанными образами перед глазами в самый нежданный момент) тоскливым отражением камней Аркелева замка и все это, вдобавок, в густом тумане. Нечто подобное принято называть сновидениями, но есть существенная разница. Ведь в сущности, само по себе сновидение является лишь тем, чем мнит себя до пробуждения наша собственная память, а то, что составляло его истинную суть, улетучивается с наступлением очередного утра, оставляя после себя неузнаваемые руины, воспринимаемые нашим сознанием чем-то наподобие дивного замка (не всяким сознанием). Другими словами, замок Аркеля есть не что иное, как обломки скалы после землетрясения, замок, некогда вычитанный и перемещенный в область, того, что мистики и народ называют сердцем. Все это в будущем - всего лишь серый песок с мелкими затвердевшими останками прежнего величия (камешки и обработанные ветрами валуны), серый песок времени, похоронивший печаль Аркелева замка и грусть Голо и ревность Пеллеаса и ярость Мелисанды, разъяренной сексуальной тигрицы в обличии тонкого женского образа. И...
l l l
Когда мысль непонятна, она выигрывает в обворожительности - загадка, тайна. Иными словами, соблазн, от которого не так-то просто уклониться, даже если уверен в его пагубности. Неодолимое препятствие ясному рассудку. Точно также обстоит дело и с глазами, недаром же говорят о них, как о зерцале души, штуки, впрочем, не менее загадочной, чем сама мысль. Прошу Вас, не надо ничьих ухмылок. Предмет, затронутый здесь вовсе не так серьезен, чтобы позволять себе ухмылки. Более того, во мне растет подозрение, что он и вовсе несерьезен.
Душа и мысль, глаза и мозги - что можно выискать серьезного в предметах, коим мы сами в состоянии подобрать имя? 0т созерцания к абстрактному мышлению - кому первому пришла на ум эта трудновыговариваемая абракадабра, мертвая схема, лишенная дыхания любви и жизни? Впрочем, к чертям весь этот вздор, когда все дело-то в паре глаз, встретившихся друг с другом в то утро на развилке сказочного Аркелева парка - истонченная, бледная до прозрачности костей хрупкая Мелисанда и Голо (или, может, Пеллеас?). Огненно-рыжие против черных, как воронье крыло, волос, и грусть и ревность во взгляде каре-голубых глаз Голо-Пеллеаса. В то утро на аллее центрального парка... В то субботнее утро.
IV
Полосатая рыжая кошка, словно сошедшая с китайской картинки, пересекает не спеша дорогу. "Смотрите-ка,- говорит Мелисанда, и исчезающие контуры ее губ выдавливают подобие улыбки,- кажется, у нее мышь в зубах. Улыбка прозрачней всяких слов. "Похожа на леопарда,- неудачно пошутил я, и она все равно рассмеялась - и в ее звонком смехе шевельнулась все та же непонятно полосатая тварь с шелковистой шкуркой наружу. Возможно, оттого, что этой тварью была сама Мелисанда, или тварь была ею - как знать? Да и не все ли равно, если идешь бок о бок с Мелисандой, Мелисандой с огненно-рыжими волосами и вовсе не такой хрупкой, какой она кажется над обрывом у поручней, увитых ссохшимся лозняком?
- Ну да,- сказал я. Мы шли по тропе вслед за спугнутым зверем, удаляясь вглубь Аркелевского парка. Хотя нет - мы просто шли себе по узеньким улочкам ставшего вдруг незнакомым родного города в то самое заколдованное время суток, когда сумерки играют оттенками цвета, меняя их ежесекундно до тех пор, пока не зажгутся фонари и улица погрузится в волшебный мир расцвеченных рекламных щитов, угнетающих своим разнообразием. Мы шли по треснутому асфальту, пылающему остатками дневного зноя улиц и не было в том никакой разницы - солнце, оно всюду греет одинаково: что в лабиринте каменных строений, что у руин Аркелева замка - важно лишь, чтобы было соответствующее настроение. Мы шли. И в какой-то момент свернули в переулок.
Камушек катится вниз с обрыва, оставляя за собой петляющий след потревоженной пыли. Кажется, мы были вдвоем в том самом гротике, уютном гротике под утесом. Тогда мы не задумывались над вопросом, что же это все-таки было. Возможно, ее, а, может, и моя пустующая в то время квартирка, опоясанная полумраком задернутых штор. А, может, и вообще ничья - просто номер в провинциальной гостинице, беседка в заброшенном парке у
озера - да мало ли что, над чем тогда не задумывались и вовсе: мир лежал у наших ног, и мы брали все, что казалось нам необходимым, чуть ли не обыденным (правда, и надо нам было самую малость, в принципе хватало уже одного лишь уединения, а его то как раз и было в избытке; сейчас - времена иные, возможно изменилось время, а, может, и мы сами или и то и другое). Так или иначе, но тогда, в уютном и затемненном гроте Аркелева парка в многозначительно таинственном полумраке, пахнущем ароматом ее рыжих волос и еще чем- то щемительно-сладким, пульсировало то самое оно, сжавшее нас клещами страстей и растворившее их вместе с нами внутри себя. Почему-то в память о том времени врезались крики сов (откуда им взяться - вот вопрос, который не оставляет меня в покое) как и многое другое; к примеру, круглый с форточку диск луны в оконном проеме и в то же самое время непонятно каким чудом внутри ее и моего сердец, или тот самый скатывающийся с обрыва камешек - ведь я не могу не сознавать того факта, что на сегодняшний день все это не что иное, как образы, хранящиеся в моей памяти, а, значит, может оказаться ничем иным как игрой воображения, тем более сейчас, на склоне моих лет. В памяти, одним словом, той самой памяти, в которой не сохранилось ни одной четкой детали, кроме, может, ее рыжих волос и лица, которое видится мне как бы сквозь призму. Но и в этой малости меня одолевают серьезные сомнения.
Потом, когда оно уходило, точнее, исчезало, причем, как правило, внезапно, мы оказывались один на один с потолком или небом, наглухо затянутым пеленой свинцовых туч, лежа на спине головой куда-то вверх до тех пор, пока глаза одного не становились небесами другого, что означало, что оно вернулось к нам снова, принося с собой аромат скошенных скирд сена - именно так пахли ее подмышки, опрысканные каким-то особенным (для нас в ту пору - ныне выбор гораздо разнообразней) дезодорантом. Причем, я в этом уверен, аромат сена, скошенного именно вручную, как в древности, что не удивительно - ведь с другой стороны, мы и сами как бы пребывали во временах древних, во времени Аркеля и Голо, Мелисанды и Пеллеаса. Я понимаю, что все, о чем я сейчас пишу, напоминает сплошной сумбур и хаос, но именно так все это и сохранилось во мне до сего времени и пытаться как-то упорядочить весь этот хаос, означало бы грешить против истины, что мне лично было бы больно.
Время текло, останавливалось и восстанавливалось заново и снова текло, возвращаясь постоянно на круги своя, и неоднократно восходило солнце в каждом из нас (когда глаза небесами другого) над тысячелетней заброшенностью Аркелева грота. Король умирал и воскресал заново, и так было постоянно, казалось, этому не будет конца и, тем не менее, не надоедало и не приедалось. Но Мелисанда оставалась Мелисандой, а вот с Пеллеасом то и дело происходило нечто неладное - он то превращался в Голо, то возвращался в себя снова, пока не запутался окончательно в том, кто он таков на самом деле - то ли Голо, превращающийся в Пеллеаса, то-ли Пеллеас, возвратившийся в Голо. Сама Мелисанда, кажется, обо всем этом не догадывалась. Итак, все вращалось вокруг Мелисанды (о чем она также не имела понятия) и каждый раз все так же, как и прежде, восходило солнце, обжигая испепеляющим жаром разгоряченные тела и вечную (квазивечную, поправил бы я сейчас) юность. Король умирал и да здравствовал Король! Послушай,- говорила мне Мелисанда,- а не попробовать ли нам еще и ...
А потом все долго кончалось, кончалось, кончалось, пока не сгорало дотла. Ни о чем не сговариваясь, мы расходились каждый в свою сторону прочь от Аркелева грота, расходились с тем, чтобы соединиться в свое время и в нужном месте заново - зная об этом, мы не тратили лишних слов на прощанье - в то богатое время место для встреч находилось всегда. В сущности, оно оставалось все тем же - в глубине Аркелева замка у прохладного бассейна с красными рыбками, просто видоизменялись внешние формы (от провонявшей бараниной шашлычной грека эмигранта с подкосившимися деревянными подпорками до фойе кинозала «Насьональ», в котором в изобилии подавалось пиво). Время, спросите Вы, какое еще время? Тогда оно было сплошным и целиком лежало в полусогнутых ладонях наших рук, менялось разве что освещение и, в зависимости от него, длина отбрасываемых на сцену теней. Так оно и кончалось тогда, кончалось, чтобы начаться в нужное время и в нужном месте, для того чтобы потом кончиться таким же образом и е.т.р., е.т.р., е.т.р ...
V
А город вне нас шумел своим XX веком, шумел, переливаясь под солнцем разношерстными толпами, шумел, потому как город, имя которому Вавилон и шум его висел над нами повсюду, придавая чуточку загадочный смысл всему, что мог видеть глаз. Город, огромная резиновая игрушка, кукла с подведенными ресницами, ласкаемая тысячью ног и глаз ее обитателей, игрушка, которой играются все ее обитатели, кроме, может, новорожденных - у тех свои игры и соски (впрочем, до поры до времени). Резиновая кукла и шум - иначе, что толку в городе, жители которого не играют в одну и ту же игрушку, издающую пресловутый шум, от которого и весь загадочный смысл. Город без шума - мертвый город. Время приходит и время уходит, оставляя после себя следы загадок, образующих в своей совокупности то, что называется историей.
VI
- Глупо тревожится о будущем,- сказала Мелисанда,- это все равно, что убивать сегодня. Не могу понять до сих пор, что именно могло меня встревожить в этой незатейливой, в общем-то, проходной, фразе, сказанной за фужером вина в каком то винном погребке, хозяин которого был страстным поклонником Чайковского - он ставил пластинки на вращающийся диск патефона и подсаживался к какому-нибудь одинокому клиенту, возможно, поэтому многие предпочитали ходить туда не иначе, как в компании, хотя находились и любители из тех, кто предпочитает протянуть время, не облегчая при этом особо свои карманы. К вящему моему стыду, должен признаться, что и мне самому однажды, правда, поневоле, довелось воспользоваться приватными услугами - об этом речь позже,- воспользоваться в первый и последний раз - как мне помнится, именно после этого случая я возненавидел и белое вино и музыку Чайковского (кажется, это было па-де-де), но если отношение к вину со временем сошло на нет, то неприятие музыки этого бородатого русского сохранилось до сих пор - мне всякий раз при звуках того самого знаменитого па-де-де хочется смачно выругаться, хотя то он уж, бедняга, ни капельки в том не повинен (как, впрочем, и я). Между прочим, старый хозяин жив вроде как до сих пор, хотя за стойкой, конечно, орудует его зять, похожий как две капли воды на своего предшественника. Впрочем, он несколько расширил репертуар и сейчас из погребка наряду с неизменным Чайковским, доносятся порой отрывки из опер Бизе и полонез Огинского. Сам же старик, как рассказывают мои немногие оставшиеся друзья, сидит безучастно за одиноким столиком у самой стены и всматривается помутневшими налитыми кровью глазами в силуэты на матовом (как в предбаннике) стекле. "Глупо тревожиться о будущем…"
VII
И когда оно кончалось, мы растворялись в переливающихся из одной улицы в другую толпах, все под тем же солнцем, только сам мир незаметно от нас становился иным. Иными
становились и мы в нем под тем же солнцем, что равно светит, что руинам Аркелева замка, что толпам в принаряженных площадях и переулках. Все то же, то же и только время лепит из наших лиц все новые маски: маску с рыжими волосами, маску трактирщика, маску ночного сторожа - занятый карнавал, не правда ли? Словно нас и не стало, то есть мы, конечно же, не исчезли, но маски подменили нас, в конце концов, собой. Только глухое копошение в каком- то забытом закутке памяти воспоминаний о прохладной сени ворот Аркелева замка и гнезде аиста рядом с красочным стягом с изображением дракона с разверстой пастью, из которой высовывается раздвоенный язычок… О, если хотя бы раз сорвать с себя все маски и очутиться на миг в собственном воспоминании, ощущая на себе Его грозно-леденящее дыхание лежа не траве лицом к бездонному небу! Но... лишь маски на солнце, маски, озабоченные собственным покоем. (Как подумаешь, что за каждой маской скрывается потерянный мир - это ли не прискорбно? И маска, идущая мне навстречу, улыбается во весь рот).
И странно будний заворачивается день и опять надо спешить куда то, выговаривать какие- то фразы в пустоту и получать оттуда в ответ уж вовсе нечто несуразное и суетиться, суетиться, суетиться, потому как будний заворачивается день, наваливающийся на тебя сотнями масок - улыбчивых, невозмутимых, смешливых, со следами слез - потрясающее многообразие, заставляющее тебя забыть о личном. Извините, не правда ли, что Вы… А помните, как... Что думаете по поводу... Почему Вас... Вот что отличает маску - подчеркнутая вежливость, вежливость, за которой ничего не стоит.
И будничный заворачивается день. А вечером, как обычно, за кофе, сидя, в вывернутом наизнанку на улицу кафе... И это повторялось из вечера в вечер. Поэтому, наверное, что всем нам чего-то хотелось, хотелось отчаянно, причем неизвестно, чего именно и именно из-за этого бесплодного хотения мы не могли не собираться вместе в открытом кафе, сидя за пустой - часами! - чашечкой кофе. Тем более что, как мне помнится, стояли тихие летние ближе к осени дни, и вечера были полны снующих бабочек и эффектно выставляющихся девиц. И длилось так изо дня в день и из вечера в вечер почти до самой середины осени. Целая вечность без Мелисанды, которая так и не позвонила ни разу, как, впрочем, и я - где уж тут найти минутку: у масок свое время, точнее, отсчет времен, и не все они лежат в одной плоскости - необходима какая-нибудь внешняя случайность. Terra Incognita, населенная взопревшими за лето телами.
VIII
В тот осенний уже вечер, хранящий еще в своих порах дыхание лета - конец сентября, скорее всего, а, впрочем, возможно и в начале октября - нет, точно октябрь - ведь еще неделю назад я загорал на побережье в каком-то писательском пансионате (как вчера помню) со сносной кормежкой и в невесть какой компании, уж и не помню, где конкретно это происходило, но, когда - насчет этого уж точно – вот случайно вспомнил, и мне стало не по себе. Допив и распрощавшись, я пошел вниз по улице мимо трактирщика - отчего-то в память мою врезалось, как он стоит, переваливаясь с ноги на ногу, красочно подпирая руками бока на пороге своего заведения, и препирается с очередным оборванцем (это у него в крови, все пьянчужки района знали об этом - после солидной порции нотаций, слабость старика, по слухам он кончал когда то духовную семинарию или какой-то еще философский факультатив, следовала не менее добрая порция дарового белого вина - не в убыток себе, конечно, все знали, что он добавляет в питье слабый раствор уксусной эссенции - как иначе ему хватало бы на закоренелых пьянчужек, не за свой же карман, в самом деле) - и дальше вниз, вниз, вниз, не имея перед собой ни малейшей цели, пошел просто так, как индийский отшельник, а в голове вертелась единственная мысль, кружившая голову: все дороги ведут в Рим, все дороги ведут в Рим... Или что-то наподобие того. Потом из-за поворота выросла пустующая телефонная кабинка. Чисто машинально, я очутился вдруг внутри и опустил в прорезь монету.
Я поднес трубку к уху и хотел уже было набрать номер, как на другом конце знакомый женский голос произнес: "Попросите, пожалуйста, Шпенглера. Густав, это Вы?" У нее не было телефона, это я знал наверняка и, следовательно, звонить она могла только от подружки или из другого автомата, как и я. Но как она могла знать, что именно я подниму трубку на другом конце? Я точно помню, что не успел набрать никакого номера. Впрочем, чему тут удивляться, ведь соединиться мы могли только таким и никоим иным образом - исходя из характера нашего знакомства, в этом не было ничего странного, я, кажется, говорил уже, что весь мир лежал в наших ладонях (когда это удавалось, но ведь по удачам и только мы вели свой особый отсчет жизни). И все же, в первый момент мне все это показалось странным - видимо, выпитый кофе не успел еще покинуть желудок - и потому я молчал, скованный жидким ужасом. Потом умолкла и она, но через несколько секунд пришла в себя первой, и трубка сказала снова,- это добрый знак, Густав, до встречи,- и повесила трубку. - Вы долго собираетесь торчать в будке бестолку? - спросил мужчина с усами, показавшийся мне откуда то знакомым,- здесьочередь.- Извините,- пробормотал я,- кажется, я очень спешу. И помчался, сломя голову, к ближайшему публичному дому.
Разумеется, на самом деле меня никак не звали Густавом, кроме, может, одного человека, но этим-то человеком был я сам! Да и публичный дом уже с месяц как закрыли на ремонт, впрочем, к моему удивлению, в одном из окон все же мерцала свеча. Наверное, рабочие,- подумал я,- пьют водку с колбасой и помидорами после рабочего дня, оправляясь от трудов праведных в поте лица своего, так, кажется? Было уже достаточно темно, но уличное освещение покамест не включили, и ужасно не хотелось возвращаться домой. "Что же ты, Густав,- с нетерпением произнес вдруг все тот же насмешливый голос, и я вздрогнул,- долго прикажешь ждать себя?" Я обернулся и увидел в освещенном окне Мелисанду в каком-то невообразимом тюрбане a la Pharsi. Что ты тут делаешь? - удивился я,- и что это за штука на твоей голове? - А,- небрежно отмахнулась она,- разве ты никогда не видел? Это чалма, подарок одного приятеля, он только вернулся с конгресса исламистских фундаменталистов. Что же до того, чем я тут занимаюсь - ничем, просто снимаю комнату. Но что с тобой, ты так бледен! Кто тебя напугал, иди же скорее ко мне, миленький. Только не спотыкнись - на площадках полно строительного мусора. Или хочешь, подожди, сейчас я спущу тебе веревочную лестницу.
В молчании, слетающем с крыш уснувших без хозяев домов, кажется, будто всех жителей по этой улице вдруг куда-то отселили, а сам район подлежит целиком затоплению - только шелест веток, схваченных местами редкими огнями уличных фонарей, подвешенных к небу огромными холодными светлячками и ощущение пристального чужого взгляда на затылке, холодеющем от ветра. Вся улица будто исподтишка насторожено подглядывает за тобой. Скоро ли Мелисанда? Еще минуту, потом, еще и еще. Кто измерит реально пережидаемое время в подобной обстановке? Шорох шагов подкрадывающегося полицейского и тяжелая рука властно ложится на мое плечо, рука, пахнущая никотином и бараниной. - Что ты делаешь здесь, сынок? Отвечай же, это мой участок. - Отпусти его Морис,- говорит сверху Мелисанда, - разве ты не видишь, что это всего-навсего гость, мой ночной гость? Иди-ка, промочи лучше горло, вот тебе на расходы! Что-то звякает в нескольких шагах от меня и мое плечо ощущает свободу. Уже через десяток другой секунд я стою в комнатке третьего этажа, оглушенный долгим и жарким поцелуем. - Не думай о нем,- влажно шепчет Мелисанда, обвивая руками шею,- это обыкновенный умалишенный, сбежавший на днях из клиники Мессербауэра, ты наверняка знаешь об этом из газет. Он вовсе не так опасен, как об этом трубит молва, к тому же теперь он тебя знает... Ее волосы, я чувствую их нежное касание, опаляют меня рыжим невидимым пламенем, но стоит лишь мне сделать шаг в предполагаемом направлении, как я в очередной раз проваливаюсь в податливую упругую темноту, наполненную ее грудным торжествующим смехом. - Почему ты погасила свечу? - кричу я ей,- ни черта же не видно. - А ты попробуй еще раз,- хохочет она,- только не жмурься. Какой же ты мужчина после этого!
И - безмолвное ожидание, погруженное в тонкий аромат французских духов и дешевой косметики и еще чего-то - наверняка здесь имеется и кухня, источающая сладковатый запах поджаренной на растительном масле картошки. Безмолвным бдением сохраняемое, словно мираж, готовый рассыпаться от одного неосторожного звука. А, может, и не словно как мираж, а именно сам мираж и даже сдвоенный мираж двух одинаково неприкаянных душ в устрашающем по своим размерам парке Аркеля с вековыми эвкалиптами. Тех двух, что в разных уголках, но и вместе в этом чудовищном парке, заросшем эвкалиптами и боярышником (вспомни-ка: зад у сучки розой пахнет, у Пруста, кажется), том самом парке, где отдыхает спрятанное от посторонних глаз Оно. Оно, среди четырех убогих стен старого заброшенного борделя в самой сердцевине Аркелева парка, чьи аллеи множественны, а глухие закоулки полны любви и страха (сейчас самое время вспомнить конец двустишия - дурню, что по сучке чахнет). - Осторожно,- говорит Мелисанда,- здесь где-то разбитое стекло…
IX
Кажется, только и хватает сил на то, чтобы разлечься, вытянув до упора ноги, на застеленную кровать и предаться подкравшейся из засады сонливости. Сон, сон, всеобъемлющий сон бальзамом от дневных ран и обид, сон, не имеющий конца, сон без сновидений. И к черту Мелисанду, теребящую тебя ласково за мочку левого уха.
Но все повторится и повторится сначала, возвращаясь на обкатанную колею. И род пришедший, чтобы уйти, и род ушедший, канувший во мрак, и сырость в туман, обласканный рыжими бликами осеннего солнца - туман, накрывший руины обожженных временем городов. Кажется, что снова вдыхаешь расправленной грудью яд жизни, и тот огнем струится по твоим жилам, пока не взрывается смехом, и ты понимаешь вдруг, что все это лишь очередной мираж путника, забредшего в самый центр обезвоженной пустыни, и тогда ты неожиданно разрешаешься проклятьями в адрес Прометея, соблазнившего человечество силой, заключенной в украденном с небес адском огне.
А когда я, как бы невзначай, поднимаю кверху глаза и вижу над собой ее лицо, полное сладострастных надежд, и знакомый аромат длинных волос отзывается в ноздрях щекоткой, то снова оказываюсь все на том же знакомом месте у каменного выступа рядом с Мелисандой в парке Аркеля и снова из-за кустов появляется полосатая рыжая тварь, и губы мои, полные неги шепчут: «и все таки это был леопард», а потом срывается с обрыва камешек, оставляющий за собой долго не оседающий пыльный след, и мы вновь сливаемся в Оно, и я покрываю ее глаза торопливыми судорожными поцелуями, и мир пропадает. Да,- шепчет она,- это и в самом деле леопард, моя радость, если тебе этого так хочется...
X
Оно, Он (парк старого Аркеля) хранит сокровенное растение с колючками, уколовшись о которые невзначай, становишься несчастным навек.
- Why? - спрашивают немые глаза Мелисанды, и Голо отворачивает свое лицо. Почему? - спрашивают ясные глаза Мелисанды и Пеллеас убегает. Что означает молчание Мелисанды? А поведение Пеллеаса? Торжествующую улыбку Голо, которую тот тщательно маскирует искусно разыгранной ревностью или ревность Голо, маскируемую улыбкой, о которой, кстати, далеко не так просто догадаться? Только рыбки с красными спинками мирно шевелят плавниками в тюрьме, которая одновременно является их Вселенной. У каждого свои
масштабы, своя резонирующая частота - Пеллеас, Мелисанда, Голо, пастух со стадом охраняемых овец. И только рыбки в бассейне, рыбы с красными спинками...
- Тебе кофе с молоком, отец? - спрашивает Мелисанда смачно чавкающего грузного Мориса, не удосужившегося снять с головы потрепанную жандармскую фуражку, напоминающего в ней чем-то таксиста,- Густав, ты не торопишься? Я лишь накормлю старика. И я улыбаюсь. Морис и Мелисанда тоже улыбаются. Все мы улыбаемся -я, отец, дочь. С добрым утром, сограждане, - приветствует репродуктор, прибитыйк стене гвоздями,- сегодня снова понедельник..." И так каждую неделю: кофес молоком, взаимные заботы, улыбки и приветствие репродуктора - чем не отличная картинка?
XI
- Не уходи, Густав,- просит Мелисанда и в глазах ее тревога,- не уходи, не уходи, не уходи... Она пятится к выходу, загораживая собой двери, и ее зрачки рисуют ужас. Не уходи! - кричит она и срывается вдруг вниз по лестнице: второй этаж, первый, хлопает выходная дверь. Я подбегаю к окну мимо храпящего на диване старика. Улица отчего-то полна визгами клаксонов проезжающих автомашин. Ну да, сегодня же понедельник. Она смотрит на меня снизу и снова кричит. На противоположной стороне улицы собирается любопытствующая толпа зевак, в домах распахиваются окна и в каждом из них по старухе с парой внучат. Некоторые окна, однако, остаются наглухо зашторенными - их хозяева скорей всего ещё не вернулись с моря, там сейчас, кстати, бархатный сезон в самом разгаре. He уходи! - и бросается наперерез движущемуся потоку. Звучит полицейская сирена и…
Застрявший в горле крик. Невидимый меч, меч мстительного Голо рассекает воздух визгом тормозов. На углу, там, где перекресток, очередь в Лиловые Бани, в руках у каждого по оловянному номерку и корзиночка с бельем. Мелисанда уже ушла? - спрашивает проснувшийся старик и, не получив ответа, продолжает,- что же ты ждешь в таком случае? Уходи и сам.
XII
Воспоминания уносят меня в закоулки лабиринта из узеньких улочек города моих сновидений. Ужасный лабиринт из сплошных глинобитных домиков с глухими стенами на улицу и небольшими внутренними двориками. Дворики, видимо, сообщаются между собой таким образом, чтобы, не выходя на улицу, можно было бы попасть в любую точку квартала, отчего на улице вовсе не видать прохожих. Даже те немногие одиночки, которые нет-нет, да и появляются вдруг украдкой из парадных ворот, озираясь по сторонам, торопливо перебегают улицу и скрываются в ближайшей подворотне. Все они худы и дурно, хотя и странно, одеты. Иногда по улочкам, визжа тормозами, проносятся бронированные автомобили со спущенными занавесками. Город, замкнувшийся в себе, кажется снаружи почти вымершим, но я знаю, что на деле это обстоит вовсе не так, и стоит мне хоть однажды проникнуть в один из внутренних двориков, как я стану соучастником совершенно иной жизни, иногда мне почти удается моя затея, но в самый ответственный момент, когда в ответ на мои настойчивые удары в кажущуюся наиболее податливой дверь, по ту сторону слышатся легкие обнадеживающие шаги, и ухо мое начинает улавливать неясный шум, похожий на возню с запорами, как я вспоминаю вдруг о рыбках с красными спинками и просыпаюсь, вспотевший, в своей одинокой постели (иногда вдвоем, иногда - в чужой).
XIII
Изгнанный из помещения бывшего(?) публичного дома, ставшего на ремонт, я одиноко бреду по городу, стараясь не смотреть на лица прохожих - при их виде во мне просыпаются чудовища, каждое из которых пытается вырваться наружу и учинить непоправимое бесчинство. Люди словно незримо ощущают их присутствие - не оттого ли чуть ли не каждый встречный шарахается от меня в сторону - пока я не обнаруживаю вдруг, что остался на тротуаре совершенно один, а весь людской поток движется по противоположной стороне улицы, каждый по своим делам. Начинает накрапывать дождь, и я покупаю билет в кассе первого попавшегося по пути кинотеатра. Странно, но я совершенно не в состоянии припомнить, как именно я это сделал и был ли я один в очереди за билетом, или там был еще кто-то, неизвестный мне и закутанный в плащ. Клетчатый поношенный плащ, вид которого до сих пор не выходит почему-то у меня из головы.
Кинотеатр мест примерно на пятьсот кажется совершенно пустым, только местами торчат головы нескольких тесно обнявшихся парочек, в каждой из которых мне чудится наемный убийца или соглядатай. Сейчас погаснет свет и…
И ничего не происходит. Свет в зале гаснет и остается только ярко освещенный пустой экран, из-за которого нечто тщетно силится прорваться в зал, но это ему никак не удается и, в конце концов, все успокаивается - молчат парочки, молчит экран, молчу и я, напряженно всматривающийся в белое освещенное полотнище 12х5 метров с бегающими фигурками, стараясь не упустить нужного мне случайного кадра.
Я покидаю зал последним. Какая-то из парочек забыла зонтик, и я на всякий случай прихватываю его с собой - может, дождь еще не кончился, а я так и не успел до конца просохнуть. На выходе образовалась небольшая толпа, с опаской поглядывающая в мою сторону. Двое мужчин, один из них в форме полицейского сержанта, другой в штатском - отделяются от толпы и решительно направляются в мою сторону. Разрешите,- вежливо обращается ко мне мужчина в штатском, чем-то сильно напоминающий старика Мориса, разве что лет на двадцать помоложе и с косым лысеющим пробором заместо копны,- взгляните на это фото. Вы знакомы с потерпевшей? Нас послал к Вам старина Морис.
На фотографии расчлененный труп совершенно незнакомой мне женщины. Руки и ноги аккуратно уложены поверх окровавленных частей туловища, на котором четко сохранились следы недавнего насилия. А вот и голова,- штатский протягивает мне другую фотографию,- нам кажется, что это подделка, но старина Морис упросил нас до принятия окончательного решения обратиться к вам по поводу подобных штучек. Вы ведь фотограф?
Лучшее, что в таких случаях можно сделать, это сразу же раскланяться, перекинутся
парочкой шуток в адрес Мориса и уйти неторопливым шагом, не оглядываясь назад. Я же отчего то молчу и медленно переминаюсь с ноги на ногу. Сержант пытается незаметно подмигнуть штатскому, но, перехватив мой взгляд, смущенно улыбается. -Если Вам трудно сориентироваться сразу, можете не торопиться,- успокаивает меня штатский,- возьмите с собой копии и, если что-либо вспомните или усечете, дайте нам тогда знать,- он вырывает из блокнота листок, записав на нем какой-то номер, протягивает мне,- спросите сержанта Феллини и помните, Мелисанда ждет Вас на прежнем месте, и все что Вы видели утром - не что иное, как инсценировка. Забудьте об этом.
XIV
Итак, сегодня снова понедельник... Я ощущаю себя эрзац-бедуином в кишащих песками и змеями пустыне и столь же бескрайней пустотой в глазах на перекрестке забытых караванных путей с протянутой в надежде рукой. В надежде чего? Встретить караван верблюдов с арабами и коваными сундуками на шеях? Это было бы отвратительно. Бедуин от долгого и бесплодного ожидания сосредотачивается в самосозерцании и видит внутри себя маленького человечка с протянутой рукой, сотканного целиком из обрывков воспоминаний и потому столь несуразного. Голого и нищего человечка, сидящего на раскаленных рыжих песках пустыни, где уже давно не ходят нагруженные товарами караваны (проще ведь долететь самолетом) и где лишь белеют вперемешку иссохшие человеческие и верблюжьи кости и черепа, равнодушно взирающие на мир прохладной чернотой пустующих глазниц. Человечек этот полностью погружен в самосозерцание и ему грезится...
XV
- What`s happening? - заботливо спрашивает хозяин, разливая вино по стаканам под бравурные звуки симфонии,- у вас нет лицо. Не продать мне Ваш зонтик?
Я молчу, глядя сквозь прищуренные веки на лампочку. Разноцветные нити тянутся по направлению лучей и обрываются в освещенной пустоте, ограниченной потолком и стенами. В глазах появляется многоточие, разбросанное по всему видимому пространству,- я. кажется, потерял кошелек с деньгами. Там были еще фотографии...
- А, пустое, - качает головой Хозяин,- что-то я уже слышал от Мориса. Не обращай внимания, все они пустые - и деньги, и девки.
- Пустое дело,- покорно соглашаюсь я, поднимая стакан,- только и остается, что сидеть в пустыне с протянутой рукой.
- Надо найти себе оазис,- назидательно советует Хозяин,- без воды трудно выжить, очень трудно. Пей!
- Ваше здоровье! — машинально отвечаю я,- к сожаленью, поздно. Я слышал, ожидается Великая Засуха.
- Тсс! - Хозяин испугано озирается по сторонам,- не надо так громко об этом, слишком много посетителей. Нельзя разводить панику.
- Не бойтесь. Все они глухие.
- Вам это кажется, уверяю Вас. Христос, — он нагнулся к самому моему уху,- и тот ошибался на этот счет. Впрочем, может, в те времена так оно и было. Сейчас же слышит каждое ухо, только воспринимает по-своему...
- Вы хотите сказать… о…
- Именно это и хочу сказать. Как по-Вашему, знает ли кто еще о засухе?
- Никто.
- Тогда молчите и забудьте обо всем. Не было всего этого, не было. Необходимо повсеместно поддерживать авторитет Спасителя - об этом меня настоятельно просил сам...
впрочем, неважно, но Вы поняли о ком речь? Да, да. А вы не догадывались об этом? В ту пору он был обыкновенным бедным студентом богословского факультета, но потом, после войны, его дела пошли в гору. Кто бы мог подумать! Он до сих пор вспоминает открыткой мой день рожденья...
XVI
Из стакана, расплескивая вино на скатерть, выпрыгивает скалящийся череп и начинает подпрыгивать в такт музыке. Снизу на меня надвигается стол сквозь противный звон бубенцов на шеях козлов отпущения, сбившихся в стадо, принадлежащее пляшущему черепу. Козлы припадают к водопою и лижут розовыми языками воды, наполовину сдобренные вином, перезвон бубенцов выдает их нетерпение и жажду - нервный, отрывистый, невпопад. Трам-та-трам-та-та-тара-тратам. Невесть откуда появляется облезлый верблюд и грустными слезящимися глазами всматривается в пустые глазницы черепа, откуда, шипя и извиваясь, медленно выползает огромная серая кобра, и я вдруг ощущаю, что я и есть тот самый изможденный одногорбый верблюд и весь этот звон бубенцов - сочиняемая в честь верблюда эпитафия… Шшшшшшшш...
- Это пройдет,- уверяет череп голосом хозяина,- пройдет, поскольку случается со всяким. Не все осознают, правда, но это вопрос из другой плоскости. Не в этом сейчас дело.
- Да,- говорю я, с трудом приподнимая отяжелевшую голову.
- Главное, что....
- Да!
- Точнее, в том, что...
- Да!!
- Прекрати истерику...
- Я прекратил,- кричу я,- Господи, я прекратил! Чего Вам всем еще от меня надо? Я прекратил, прекратил, прекратил...
- Ну и ладно. Пей. Не ори.
XVII
Зеленый оазис, окруженный белеющими костями, засыпает с краев песком. Слой за слоем - тончайшими слоями толщиной с рыжую пыльцу. Мираж или оазис, оазис или мираж - заброшенные сады Аркеля в кольце песков, распластанных барханами до самого горизонта. Пески, пески, пески и горячий обжигающий ветер с моря, поднимающий тучи пыли.
И рушится парк Аркеля, рушится прямо на моих глазах. Вместо тонкого аромата боярышника терпкий запах разлагающейся плоти опаленного солнцем мертвеца. Местами выползает из песков саксаул, обвитый ищущей его тени коброй. Он гнется под напором пылевой бури. И все вконец засыпает песком. Оно исчезает.
XVIII
- Помянем оазис,- говорю я, поднимая стакан.
- Это все сон,- добродушно смеется хозяин,- ты видел сон и это хорошо. Мой знакомый, па... тот, который шлет мне открытку, помните? Мой знакомый любил говорить, что сны исцеляют.
- Ну и Бог с ним. За оазис.
XIX
Вспоминаю ее рыжие шелковистые локоны, локоны Мелисанды, вьющиеся побегами лозняка вниз с выступа вдоль проржавевших перил, ее лицо как в тумане на берегу моря ранним, ранним утром под крики чаек. Ложе в пещере тут же, поблизости - наш очаг и постель, где, свитые в гнусных объятиях, кощунствовали над простыми вещами, а наутро разыгрывали из себя кающихся грешников. Я и Мелисанда, бегущая вдоль берега в какой-то немыслимой полупрозрачной, просвечивающей насквозь накидке с развевающимися на ветру волосами. И еще восходящее у нас за спиной солнце. Безупречная линия берега, безупречно гибкая спина Мелисанды. И наступает час вознесения молитв.
XX
- Не богохульствуй!
- Я пошел,- говорю и семеню к выходу,- не говори ни о чем Морису.
Хозяин провожает меня одурманенным взглядом и стряхивает со стола крошки. "Птичка ранняя не знает,- декламирует он заплетающимся языком, - птичка раннняяя-ааа не знает ни заботы, ни труда..."
И прямиком - в туалет.
XXI
Я просыпаюсь ночью от оглушительного взрыва, разорвавшегося посреди поглотившего меня сновидения (сны исцеляют? - черта с два, трактирщик!) В комнате - непонятно где нахожусь - страшная духота, на подоконнике сверкают в осколках кусочки разлетевшейся вдребезги луны. Ночь и тишина. Место уцелевшей луны обозначено мерцающим пятном неправильной круглой формы за пеленой низко сбитых над улицей облаков. В стекле - пробоина от пули. Немного погодя отыскиваю и ее - теплый еще кусочек стали граммов на девять. Безумный визг тормозов последнего троллейбуса. Рикошетом от стальной пластины на потолке пуля отлетела вниз под острым углом и, изрядно погасив ярость, успокоилась на бетонном полу. Стреляли явно наобум, ведь поскольку даже я не знаю, в чьем нахожусь доме, вряд ли обо мне могли знать стрелявшие с улицы. Тем более что, судя по всему, в доме давно никто не живет я, кажется, единственный, кого потревожил выстрел. Разглядываю ее повнимательнее. На боковой стороне две зазубрины и буквы вензелем "N.T." И в это время звенит телефон.
Звонок долгий, настойчивый, поскольку я не сразу решаюсь подойти к телефону. Однако это становится уже бессмысленным - звонящий знает, что комната не пуста и потому я немногим рискую, подняв трубку. И в тот самый момент, когда я, наконец, рискнув, делаю первый шаг, я просыпаюсь, а на расстоянии вытянутой руки заливается настоящий телефон.
- Зачем ты так долго не берешь трубку? - спрашивает изнутри голос Мелисанды, - впрочем, какое мне до этого дело? Почему ты никак не угомонишься? Что тебе еще от меня нужно?
Рядом с ней, судя по звукам, какой-то новобранец насилует пианино, причем исключительно на басах. -Что это за шум? - спрашиваю я,- мне ничего не слышно,- Ты насквозь лживый человек,- говорит трубка,- и очень хорошо ты меня слышишь, не притворяйся. А что до шума - не твоя забота. Морис разучивает очередной марш. Ты удовлетворен?
- Но, Мелисанда...
- Мелисанда,- терпеливо подтверждает трубка,- отчего ты такой глупый? Пойми же, женщине может понравиться нарисованный смазливый рай, но долго в нем жить она не сможет. Какая я тебе Мелисанда? Бросай эти игры, в которых и сам толком не смыслишь. Впрочем, можешь оставаться в этом сколько хочешь, но меня в свои игры больше не впутывай. Вспомни, что вышло из истории… с Адамом и Евой? Но там то хоть рай был настоящим! В твоем же загоне буквально не за что ухватиться - сплошные чопорные стены из воздуха. Зачем ты ходил к Хозяину?
- Это не Морис,- говорю я тихо.
- Да, не Морис,- злорадствует трубка,- чего ты привязался? Морис, не Морис – тебе то что? Почему ты не можешь уйти тихо, как остальные? А если не можешь, то почему не дерешься, не берешь свое силой? Вместо этого канючишь, канючишь, канючишь как приблудный пес. Аркель! Голо! Собачьи имена. Господи, сыщется ли на белом свете еще один
такой дурак? Впрочем, глупый вопрос, знаю. Одним словом, не надоедай мне больше и верни
зонтик в бюро находок. Ты меня понял? Алло, ты слышишь?..
- Откуда ты звонишь? - спрашиваю ее,- сейчас же еду.
- Не надо,- говорит она устало,- какой в том прок? Прошу тебя, избавь от комедий напоследок. Ты так ничего и не понял. Впрочем, в свое время мне было хорошо с тобой, признаюсь, очень хорошо, но это проходит, понимаешь, в чем вся штука? И все же, поверь мне, порой я вспоминаю тебя с благодарностью. Морис, он тоже о тебе помнит; на днях просил передать тебе при случае привет. Но не надо более, милый. Ныне время собирать камни и не твоя в том вина. Почему бы тебе не попробовать коллекционировать пластинки? Может, так ты сможешь вдохнуть свежий воздух в свой хиреющий замок? Желаю тебе от всего сердца удачи, ты меня слышишь, малыш?
- Да,- говорю я упавшим голосом,- но, может, все же попробовать еще... Она смеется. Ладно, малыш. Еще один шанс и даже не шанс вовсе. Ты, в самом деле, очень хочешь меня увидеть?
- Ты спрашиваешь?
- Сделаем так. Приходи завтра к перекрестку улиц... ну, то самое место, ты хорошо должен был его запомнить. Вспомнил? Ну и молодец. Приходи один и будь предельно внимателен. И ровно к шести. Желаю тебе удачи. И не ходи больше к Хозяину. Это самое распоследнее дело. Для тебя, по крайней мере. Ты понял?
- Да, но...
- Тогда до завтра.
В трубке короткие гудки. За окном очередной несуразный шум, громкие голоса. Похоже на драку. И выстрел. Звенит разбитое стекло. Пуля хлюпается о потолок и падает на ковер. Отчаянный визг тормозов и все стихает. Звонок. На этот раз ошиблись номером. Все в порядке, можно гасить свет.
XXII
Трудно объяснить, почему на следующий день, я, тем не менее, оказался в назначенное время и в указанном месте. Во время ночного разговора я понимал - Мелисанда права, точнее, не столь далека от истины в своем утверждении, что я - насквозь лживый человек, но с другой стороны поступать как-то иначе в подобной ситуации - это ли не настоящая глупость? Ведь звонила именно она, так что же мне еще оставалось, как не ломать комедию? Хорошо еще, Гретхен в это время принимала ванну - как, скажите на милость, я бы объяснил ей, что за странные разговоры ведутся в первом часу ночи по ее, между прочим, телефону? Кстати, если и обзывать меня насквозь лживым, то не мешало и ей при этом подумать о собственной персоне - откуда, например, ей известен номер Гретхен и, вообще, что за наглость звонить посреди ночи незнакомому человеку? А что, если меня там вообще бы не было? Впрочем, о чем это я? 0на, конечно же, мило бы извинилась (это она умеет!) и повесила трубку. Я вовсе не хочу тем самым сказать, что обвинение меня во лжи несправедливо - подобного рода занятиям я не судья. Но если между нами действительно всё обстоит так печально, то к чему вообще весь этот фарс? Ведь мне, по сути дела, назначено свидание, или я ошибаюсь? Причем назначено искони в духе лучших прежних традиций. Другими словами, с налетом таинственной недоговоренности. И если по правде, то далеко не так уж и ясно, что же в действительности невыносимей – пресловутая, как она называет, игра в райский уголок или эти постоянные "кошки-мышки"? Другими словами, неизменно присутствующая в наших отношениях двусмысленность - я до сих пор ведь не знаю ни ее настоящего имени, ни - кто она на самом деле - и дешевая многозначительность, за которыми не кроется ровным счетом ничего существенного. Излишне и говорить, что комедия, разыгранная ею относительно новобранца ничто иное - как дешевая инсценировка, в чем ей, скорей всего подыграл блаженный Морис. В любом случае, если сей новобранец даже существует, его, по сути дела, используют в качестве подсадной утки или "болванчика" /при игре в бридж/ и вызывает у меня разве что саркастическую улыбку - благо, выражение моего лица в этот момент ей неизвестно...
- Ты жесток,- выговаривает мне за завтраком Гретхен, строя глазки,- на ее месте я бы предпочла, чтобы со мной по крайней мере играли бы в открытую. К чему все эти уловки, если между вами и в самом деле все кончено, как ты утверждаешь? Надеюсь, в тебе достанет порядочности увильнуть от назначенного ею свидания? Боже, что я несу! Не смей ходить, слышишь? Ты не должен этого делать.
- Ради нас,- заканчиваю мысленно за нее фразу. Таковы женщины - стоит задеть их за живое, как они моментально раскрываются и не подозревая об этом. Впрочем, мне и в самом деле не улыбается встреча с Мелисандой, но уж по крайней мере вовсе не из-за того, что думает по этому поводу Гретхен. По любому - не стоило ей встревать в наши отнюдь непростые отношения со своими советами, хотя я и сам то хорош - чего ради, спрашивается, мне понадобилось посвящать Гретхен во все эти подробности? Я имею в виду ночной звонок. Опустив глаза, продолжаю исподтишка следить за Гретхен. Что это - морщинка на шее? Нет, разумеется нет, просто след от цепочки крестика, но, тем не менее что-то недоброе успело пустить во мне свои корни - теперь отныне и присно я обречен видеть ее морщинку всякий раз, как буду закрывать глаза и думать о ней /о Гретхен/. - На этот счет не беспокойся, - говорю ей сухо,- к шести у меня назначена встреча с Хозяином, после чего позвоню тебе сразу, как освобожусь. Моя Гретхен дует губки. На улице вой полицейской сирены.
XXIII
- Итак, Гретхен, глупая гусыня Гретхен. Урожденная фон Штиллвассер /или Шпунциг, а, может, и Шлипке - годы утрачивают былую точность/. Порядочная семья, должное воспитание, затем образование - этим, пожалуй, кончаются /а, может, и не начинались вовсе?/ все ее добродетели. Все, знаете ли, зависит от точки зрения. Люди, зависящие от избранной точки зрения – интересные люди, любит утверждать один мой приятель, и с этим, пожалуй, можно согласиться, все опять-таки зависит от точки зрения. Любит немаркие цвета /верхняя одежда, косметика/ и вкусную здоровую пищу /закармливает меня замечательными блинчиками с начинкой за каждым совместным завтраком/. Что еще? Пожалуй, лыжи и кинематограф. Типичная швабка.
XXIV
Item, буде. Прождав понапрасну Хозяина с четверть часа, я обратился к кельнеру - пышущему здоровьем и румянцами на щеках улыбчивому малому. Он пообещал навести справки, поскольку Хозяин, кажется, с четверть часа как вышел с некто Морисом, причем вид его, как показалось малому, был удрученный или, по крайней мере, он был чем-то озабочен. Нет, на словах ничего не передавал, сказал только, что навряд ли вернется сегодня. Требуются уточнения - хозяин мог и оставить записку в Гроссбухе. В помещении сильно накурено, за соседним столиком, раскачиваясь в такт, поют "Guten Abend, Frau Wirtin", громыхая дружно кружками - от Чайковского нет и духу - только разбитый в углу патефон. Кельнер возвращается, сияя на весь зал натренированной улыбкой. Нет, ничего личного для Вас. Не может того быть - Хозяин по понедельникам не имеет привычки уславливаться заранее, разве что его новая подружка бывает занята /эту информацию он сообщает мне громким шепотом, так что песня за соседним столиком смолкает и люди вытягивают свои уши/, но сегодня, насколько ему известно, она как раз-таки свободна, видимо это и сообщил ему некто Морис.
Мне решительным образом нечего делать в погребке. Я расплачиваюсь за вино и выхожу на улицу. Моросит дождь, сзади меня кто-то хихикает, и песня возобновляется с новой силой, причем в общем хоре натренированных глоток четко прослушивается хорошо поставленный голос кельнера - хозяин набирает персонал только среди выпускников
консерватории. Guten Abend, Frau Wirtin!
До звонка Гретхен необходимо выдержать паузу - пока нет и шести, а ранний звонок вызовет у нее подозрения, что меня у Хозяина не было /то, что Хозяина может не оказаться на месте, ей и в голову не придет, а если сказать ей об этом напрямик, она может вообще навообразить черт те знает чего, сочтя мои слова за очередную уловку/ и тогда возникнет резонный вопрос - а где меня черти носят? Ответ, надеюсь, ясен - для нее, разумеется. Как назло, испортились часы, а на улице ни одного прохожего. Постепенно темнеет, и сумерки медленно расползаются между размытыми контурами домов. Вдобавок ко всему я забыл в погребке очки - минус полторы диоптрии в гонконгской оправе, купленные у контрабандиста по дешевке. Прямо под ногами разлетается вдребезги запущенная кем-то с верхних этажей пустая бутылка. Запахло подсолнечным маслом - интересно, куда меня занесло?
XXV
Кажется, прошло немало времени, но вот, наконец, первый прохожий. Набравшись смелости, спрашиваю у него время. Бурчит еле слышно под нос явно недовольный тем, что его потревожили, отвлекли от ужас до чего серьезных раздумий. А, может, у него просто напросто ворчливый характер - улица полна всяких типов, создается даже впечатление, что она и плодит их в столь разнообразном количестве, но это неверно в принципе, хотя свой отпечаток улица, разумеется, накладывает. Поговаривают даже, что крестьяне отличаются от наших /я имею в виду горожан/ даже в голом виде. Так или иначе, но ответ получен - без пяти минут шесть - и он поспешно удаляется прочь, словно боясь нарваться на новый вопрос. Без пяти минут шесть - ужасно медленное время, чего не скажешь по наступившим сумеркам. Видимо весь эффект - от низко повисших туч и моросящего занудливого дождя. В витрине ювелирной лавки уже зажгли свет, не дотерпев буквально пару минут до льготного времени и бледный отсвет убогой витрины ложится на мокрый, чуть подрагивающий тротуар, сопровождаемый бледным подобием улыбки существа, по всей вероятности, женского пола - проклятая близорукость! - прильнувшего вплотную к толстому стеклу. Без пяти минут шесть...
XXVI
Стоп! Так ли все было на самом деле? Ведь то, о чем я сейчас говорю, не более чем сомнительные воспоминания старика, сутками не расстающегося со своей любимой кушеткой, за исключением понятных случаев - сил на это пока что хватает. Кроме того, всегда под рукой заботливая невестка, чьи черты невольно напоминают мне то миловидное румяное лицо Гретхен, то бледное и озорное Мелисанды, сам же напоминаю себе временами Мориса, особенно когда – в который раз за день! - настороженно вглядываюсь в огромное зеркало в прихожей, разглаживая еле дрожащей рукой пожелтевшие клочья волос на голове. Кто поручится ныне за их достоверность? Хозяин? Но он недавно как скончался. К сожалению, я не смог поприсутствовать на похоронах, поскольку сынок и любезная невестка решили утаить от меня сей прискорбный факт. Напрасно! На сей счет всенепременно сыщется какой-либо словоохотливый сосед. Да если бы он и был жив, многому ли из того, что он мог бы припомнить, можно было бы довериться? Старики, стоящие одной ногой в могиле, склонны путать действительность со снами, сужу по себе. Что еще? Кое-что, конечно, могла бы подтвердить сама Мелисанда, но, с одной стороны, ей известна лишь половина излагаемых мной фактов, а с другой - след ее давно утерян, возможно, ее и нет в живых. Гусыня же Гретхен, как мне помнится, и тогда еще не отличалась особой памятью и сообразительностью, ныне же это и вовсе выжившая из ума старушенция, которую кормят с ложки, и которая давно уже пребывает в настолько полном согласии с окружающими ее обстоятельствами, что отказывается узнавать даже собственных внучат и пугается своего же отображения в зеркале. Остаются еще вещественные доказательства - сохранившиеся записки, письма, подаренные на память вещи и даже билет на тот злополучный киносеанс - но что в них толку, не предъявлю же я их на графологическую экспертизу! А если и предъявлю, заслуживают ли ее результаты серьезного доверия? Ведь даже тот непреложный, казалось бы, факт, что индивидуальность человека однозначно зафиксирована в его почерке - не что иное, как аксиома, иными словами, ценность, имеющая хождение лишь в определенном, пусть и достаточно широком, кругу категорий и понятий /другими словами, непреложность ее носит весьма относительный характер/, что мне, старику на пороге жизни и смерти, видно по-особому отчетливо. Итак, вывод: все, что я могу утверждать абсолютно - это то, что образы Мелисанды и Гретхен /равно как и остальные, включая мой собственный/ несомненно наличествуют в моем сознании, но насколько они соответствуют пережитой действительности и даже имели ли они в ней место /то есть не являются неосознанным вымыслом/ - вопрос неразрешимый ныне даже, пожалуй, для меня самого, пишущего эти строки. Одному Богу вестимо…
XXVII
Однако вернемся к событиям того далекого вечера, отделенного от нынешних времен почти что на полстолетия. Помнится, как узнав время, я вскочил на подножку проезжающего мимо трамвая - на мое счастье, вагон был почти пуст и мне не пришлось трястись стоя всю дорогу. Впрочем, что значит всю дорогу? Ведь у меня не было никакой определенной цели - я даже не поинтересовался, идет ли трамвай в требуемом - каком? – направлении. Таким образом, сама дорога могла завершиться для меня на любой из остановок, включая следующую. А с другой стороны у меня ровным счетом не было никаких причин прерывать поездку по крайней мере в ближайшие полчаса, когда, наконец, можно будет позвонить Гретхен, не опасаясь за последствия. Надо лишь проследить за тем, чтобы не отъехать от центра на слишком уж большое расстояние. Сонливость, вызванная, очевидно, пасмурной погодой и покачиванием вагончика нестерпимо одолевала меня, но стоило лишь слегка прикрыть глаза, как перед ними появлялась знакомая уже шея с глубокой бороздкой, одинокой и оттого, наверное, еще более безобразной, морщинки и, не проехав и трех остановок, я почувствовал неодолимое желание сойти с трамвая.
К моему удивлению в этот же самый момент трамвай остановился, хотя до остановки было еще порядком с трехсот метров. Какой -то молоковоз беспомощно застрял на переезде путей и, поскольку, судя по доносящимся до меня обрывкам перебранки, причина поломки молоковоза, а, следовательно, и время вынужденной остановки не были до конца ясны, вагоновожатый предупредительно распахнул двери. Впрочем, никто, кроме меня, не поспешил воспользоваться предоставленной возможностью.
- Сходите, сходите,- сказал водитель,- поскольку остановка вынужденная, никакой оплаты за проезд с Вас требовать компания не вправе. Наоборот, Вы можете затребовать у них компенсацию за причиненные неудобства.
Однако стоило мне лишь сойти с подножки, как молоковоз неожиданно затарахтел и тронулся с места, а следом за ним и трамвай, и я на мгновение оказался зажатым между ними, поскольку тронувшись, молоковоз сразу же круто завернул в сторону, противоположную движению трамвая. Причем действительно только на мгновение - оба моментально разъехались каждый в свою сторону. Но главное даже не в этом - из окна молоковоза /или все это мне показалось? / высунулась знакомая взъерошенная женская головка и, махнув свернутой в трубку газетой, прокричала: "Прощай, мой Густав! Спасибо, что не забыл все- таки''.
Я оглянулся по сторонам. Это было то самое место, о котором говорилаМелисанда - пустынный бульвар у вокзала, место одной из наших первых встреч.Тучи потихоньку стали рассеиваться и на бульваре появились первые робкиепрохожие. Было чуть более шести - до сих пор не могу объяснить себе, каким образом в этот момент я вдруг обнаружил на своем месте очки. Возможно, чисто машинально я нашел их, когда, задумавшись, ехал в трамвае, но этот в общем-то заурядный факт - такое случалось со мной и прежде, и не раз– буквально оглушил меня. Пора былa звонить Гретхен.
XXVIII
Пожалуй, и все. Несколько раз до меня доходили разные слухи. Говорили всякое. И что она уехала в столицу и там у нее была какая-то неприглядная история со студентом философского факультета, из-за чего ей пришлось вернуться обратно, и что она устроилась преподавательницей в один из местных колледжей и у администрации были крупные неприятности из-за ее демарша на каком-то форуме нудистов, и еще всякую мелочь в том же духе. Как-то и я видел ее, правда мельком, на похоронах какого-то мало знакомого мне доцента, кажется, одного с ней колледжа - в свое время я консультировался с ним по вопросу о месте и значении понятия "элохим" в семитско -мессопотамских ранних культурах и культах - к чему мне все это было - ума не приложу. Впрочем, в те времена я постоянно ходил под хмельком. Она была в сером, вышедшим из моды пальто и выглядела заметно погрузневшей. Не знаю почему, но я не решился тогда подойти и заговорить с ней - возможно, торопился на очередную пьянку - времена были такие, что можно было себе позволить отложить любую вещь на потом. Пару раз я сталкивался в каких-то невообразимых пивнушках с Морисом. Старик всякий раз заплетающимся языком приглашал меня в гости и жаловался, что после столицы девчонка совсем от рук отбилась и ни во что его не ставит. Показывал в подтверждение синяки на руках - все, мол, ее проделки. Разумеется, я ему не перечил, хотя не особенно и верил. Впрочем, оба раза он сам платил за пиво и не соглашался ни в какую принять от меня ответную любезность. И еще один раз я встретился с ней лицом к лицу, когда поднимался с одним приятелем, также хорошо ее знавшим, наружу от Хозяина. Она не узнала нас, хотя мы и поздоровались с ней в упор. У меня создалось впечатление, что ей в эту минуту было особенно плохо и, если бы не приятель, бросился бы вслед за ней. Позднее он сказал мне то же самое, однако нам обоим там делать было нечего. Так оно и кончилось - больше мне не доводилось с ней сталкиваться или слышать о ней что-либо. Не было ее и на похоронах Мориса - об этом мне рассказал тот самый приятель. Одним словом, она ушла.
XXIX
Чуть не забыл. К юбилею почтальон принес мне письмо, и я искренне обрадовался, узнав на конверте знакомый почерк. Однако радость моя улеглась, когда я взглянул на штемпель - письмо было отправлено более четверти века назад, в нашу золотую с ней пору. На конверте была приписка - вручить адресату в день его пятидесятилетия и указана дата. Внизу - пометка "принято на хранение. Начальник смены Шлиман." Я вскрыл конверт. В него был вложен сложенный вчетверо листок с машинописным текстом, что-то навроде притчи. Называлась она "Угрюмый мим".
XXX
УГРЮМЫЙ МИМ (Древняя притча)
В забвеньи жил в стране безвестной угрюмый мим. Под шум печальный кленов, сам дитя печали, туда явился он, закованный в холодную броню. С печалью молча поливал пионы в забытом парке. Глядел печально он на солнце, не видя туч весёлых бег. Печальной грустию плененный, в коротком сне лишь находил покой. В печали живший по мечте туманной с печальным вздохом умер он. Цветы, взращенные печалью, увяли вскоре. Вместо них там густо расцвели ромашки. На этом месте, хоровод ведя, теперь смеялись громко шлюхи.
XXXI
Я узнал. Это была сочиненная мной же притча и в шутку подаренная ей кажется, вместе с тортом ко дню рожденья. Внизу имелась приписка от руки /её почерком/:
"Не было того, что было, а было то, чего не было".
Не знаю отчего, но на мои глаза на мгновение навернулись слезы и в горле застрял неприятный ком.