Прелюд. Ойтолин……………………………………………………………………………………………………1
Рогатый. Причитание Ино……………………………………………………………………………… 2
Гефериды…………………………………………………………………………………………………………… 3
Орхоменские зеркала……………………………………………………………………………………………… 5
Устье Стримона. Эдонец……………………………………………………………………………………5
Крадущийся Кореc………………………………………………………………………………………………6
Наваждение Афаманта……………………………………………………………………………………7
Nomеn et numen. Предупреждение слепца…………………………………………9
Калирроя……………………………………………………………………………………………………………10
Дриант……………………………………………………………………………………………………………10
Охота за Диркой. Близнецы…………………………………………………………………………….13
Эвоэ! Грации на картинке……………………………………………………………………………15
Улыбка Персефоны. Оры………………………………………………………………………………………17
Грот Гиад………………………………………………………………………………………………………………19
Узы Афея. Makabres patheessin………………………………………………………………20
Гнев Гекатонхейра…………………………………………………………………………………………………20
Бледная Итона……………………………………………………………………………………………………………21
Слезы Леарха………………………………………………………………………………………………………………21
Пенфей и Ликург. Под сенью нартеков………………………………………………22
Агава.Умыкание козленка…………………………………………………………………………………23
Тень Дирки. Жрица Белой Богини………………………………………………………………23
Пенфей и Ликург. Снедь человеческая……………………………………………………24
Гипермнестра………………………………………………………………………………………………………..27
Пенфей и Ликург. Иконотропия…………………………………………………………………… 27
Иссохшиеся сосцы. Агава…………………………………………………………………………… 29
Пенфей в засаде. Нуфес……………………………………………………………………………………………30
Феофраксия. Ликург – наблюдатель………………………………………………………… 31
Обогащение Леарха. Обманщик……………………………………………………………………… 34
Объятия Талоса. Зет…………………………………………………………………………………………. 35
Appetitus Maximus Mortis. Слепая Лисса………………………………………… 36
Ложное дыхание Геры. Кулачки Фрикса…………………………………………………………38
Сисиф в курятнике. Тень тополя…………………………………………………………… 39
Судилище Афаманта………………………………………………………………………………………………… 40
Глаз Грай. Чужеземец………………………………………………………………………………………… 42
Лайлапс. Уши Мидаса…………………………………………………………………………………………… 43
Einen Gott- einen Künstler. Свирель Марсия……………………………44
Куреты и амазонки. Фармак…………………………………………………………………………45
Асфоделевы Луга. Эксод……………………………………………………………………………………47
1
ПРЕЛЮД. ОЙТОЛИН.
Утро - вечер. Утрамбованная танцплощадка, огороженная с трех сторон колючим кустарником, расползающимся мутной пеленой в ночь (остаток ночи). Та же звезда, назойливая муха Эос. Силен. Старый полувыдохшийся сатир греет спину прохладой, прислонясь к груде сваленных кучей камней. Четвертое ограждение - шум падающей с высоты воды. Перед - пара грубооттесанных бревен, схваченных толстой проржавевшей цепью с фанерной подставкой, увитой по краям завитушками дикого винограда. Снедь из небрежно опрокинутой корзинки: сыр, пара сарделек, кругляш хлеба, фляга вина, опорожненная почти на четверть, яблоко. Слово, спускающееся в плоть, обрастающее по пути желтым ароматом Розы.
Певец, перепачканный сажей, седой и дряблый - сам Зевс, выманенный из гробницы неверным светом седьмой Луны - самозабвенно играет на губной гармонике. Незатейливая мелодия изливается узкой струйкой из пересохших обветренных губ - куии-ки-ки, точно кукушка выброшенных за ненадобностью на свалку настенных часов - и разбивается о прохладный горный воздух напевом Великого и печального Пана, покинутого в старости насмешливыми нимфами. Подслеповатые слезящиеся глаза, едва прикрытые тяжелыми морщинистыми веками, незряче целуются с обманчивым лунным блеском. Мелодия улетает ввысь вдогон за мальчиком, посланным с поручением. Сердце старика наполнено страхами и звуками ночи, крадущимися пьяной походкой сквозь заросли колючек шорохом (шуршанием) длинного кожаного плаща, спадающего с плеч тщедушного незнакомца - там-та-та-тум и - фьюи на малой терции - словно встревоженная ночная птица, взмывающая из под тяжелого кованого сапога. Тью-тю-тю-тю-тьюи. Уфффффффффф - глухая сова, таращащая горящие двумя яркими светильниками зенки и где то побоку, с самого края - тихие затухающие басы сонного мычания коров. Мелодия стонет, дергается щемяще и вдруг резко уводит в сторону, меняя тропу. Трам-па-пам трам-па-па-па - шаги замедляются, становятся тверже. Кто-то массивный, уверенный в собственных силах тяжелой поступью огибает кипарис и появляется из тени наружу: трам-па-па трам-па-па-пам. Голова его увита венком из фиалок. В сознании возникает город, фиалковенчанный град на бреге моря, город с островерхими некогда башнями, стертый ныне в пепелище. Подкрадывающийся под покровами мглы исполин: трам-па-пам трам-па-па-па-па и... неожиданно неистовые трели сверчка заполняют звуковое пространство мелодии. Музыка порождает из небытия странные вихляющие образы, сливающиеся в единнопризрачный мир.
Незнакомец, рожденный полетом мелодии, и в самом деле обретает плоть в пяти-шести шагах от Силена: маленький и тщедушный с копной растрепанных на ветру волос, отдаленно напоминающих издали венок, венчающий голову. Пристальный колючий взгляд, кожаный плащ нараспашку. Въедливый прохожий. Влажная звезда. Знакомый полосатый саквояж. Силен обрывает мелодию.
- А?- встрепенувшись,- кто здесь? Чего Вам надо? Убирайтесь, убирайтесь!- и, далее, заискивая,- или пойте вместе со мной... оставьте меня в покое, идите своей дорогой. Ничего у меня нет, только вот старая гармоника...
- Старик? Что ты расселся точно приведение или бездомный бродяга-грек? Так ты живой, что ли? Фавн колченогий!
- Красиво тут,- хихикая мелкой дробью, переходящей в монотонное дребезжание,- как лобзиком по фанере,- тихо и покой и воздух... как в Аркадии, духи гор...
- Так ты, получается, у нас ценитель красоты?- громкий раскатистый грубый смех,- то-то выводишь носом рулады! Нет, ты знаешь, не люблю я это, на кой мне ляд вся эта глупая красота? Ха-шш! Аркадия! Пустой звук все это – греки, Эллада, фиалковенчанный город Афины
2
… да ну их! С ихним Эсхилом, или кто там еще, Пиндар, кажется? У них там и вовсе ни хрена не понять, ха-ха!
- Оставьте меня в покое,- Силен явно напуган и трясется в ознобе,- очень прощу Вас. Ну, на черта я Вам сдался, такой старый, такой дряблый? А-а-а!
- Франц,- угрожающе,- Франц! Скажи ка где...
РОГАТЫЙ. ПРИЧИТАНИЕ ИНО
"Этот гаденыш,- бледная от ярости Шарлотта врывается в помещение, волоча следом взъерошенное сопротивляющееся отчаянно существо,- заклинаю Вас, господин диспетчер, на помощь! Ишь, сверкает зенками, козлиная порода! Чего пялишься, паскудник, тебя спрашиваю, не смей!» Мальчуган отпирается чем попало, цепляется с визгом за ручки, выступы, крючки, даже за подол грубого шерстяного платья, напоминающего цветом гуттаперчу. Глаза Шарлотты что два мятых шара от пинг-понга, лицо испуганное, пылающее отвращением и брезгливостью,- а-а-а! Не прикасайся ко мне, слышишь, старая дура!"
Диспетчер непроизвольно шарахается в сторону от распахнутого настежь окна с вмонтированным в подоконник прибором ночного видения (черно-блестящий, покрытый весь смолой или лаком). Он торопливо семенит к столику с выключенным торшером, подбирая по пути с резинового коврика толстый журнал и, взглянув на обложку, в смущении запихивает его под толстую кипу пожелтевших газет. Затем, не спеша, достает из кармашка скомканный носовой платок и начинает с усердием протирать вспотевшие стекла, подслеповато щуря при этом близкопосаженные глаза. Диспетчер близорук и зеленоглаз и последнее обстоятельство особенно огорчает его. "Успокойся девочка,- говорит он, пытаясь унять охватившее его черт те знает по какой причине возбуждение,- мальчуган как мальчуган, обыкновенный ребенок, ничего особенного. Чего ты переполошилась? Перевозбудилась малость, милая? Успокойся и остынь, возьми себя в руки. Выпей вот таблетку, если поможет. Не умеешь ты с ними,- с мягким укором качает головой,- вот послушай,- слегка лебезит, сюсюкая,- как тебя звать, детка?"
"Тимоти,— сердитый взлохмаченный воробушек глядит исподлобья зверем,- а сами Вы кто? Угостили б лучше чаем с леденцами, чем так вот допрашивать дитя! Отвяжись!- учительница испугано отскакивает в сторону, точно соприкоснувшись с жалом скорпиона,- отвяжись добром, говорю тебе, слышишь, цацка? А то пожалуюсь на тебя господину директору..."
"Эй, послушай-ка,- диспетчера заметно покоробило с услышанных слов,- а почему ты так с ней разговариваешь подобным тоном? 0на - моя дочь, ты понял?"
Ресницы чуть вздрогнули. "Сука она,- недослушав, перебивает Тимоти и начинает загибать пальцы,- раз - господин директор, два - господин учитель и еще господин школьный конюх. Не верите - спросите в деревне любого, коли вру. А эти пляски! Прямо варьете какое. Хм, а ведь Вы сами не прочь, признайтесь, Вы это так сказали? Не похоже, чтоб вы были похожи. А если и так - что с того? Разве Вы не видный мужчина? Так я и поверил Вашим выдумкам! Все это нарочно сейчас придумали, чтоб переспать с ней незаметно, разве не так? Я Вас всех насквозь вижу. О, нет, я не ругаюсь, пусть только она сама оставит меня в покое: это все, что мне от нее надо. Думаете, раз я маленький, так со мной и позюзюкать не грех - что, мол, возьмешь с несмышленыша? Всякий из вас, старших, прячет внутри себя учителя как бы в отместку за испоганенное детство. Нет уж, дудки!"
"Займи ты его чем,- шепчет взволнованно Шарлотта,- займи же хоть чем-нибудь ради всего святого. Что ты сыпешься бисером перед этим поросенком? думаешь, для него это хоть что-то значит? Ты ошибаешься! Так что займи его, покамест я не разыщу директора, иначе нам с ним
3
не сладить. И не слушай его байки, он ужасный заводила. Пристал вот по пути из-за какого-то чемодана. Что за чемодан - я и в глаза то его не видела. Дай ему зеркало, это он обожает - не оторвешь. Часами может любоваться на свою поганую рожицу... Дети! Поневоле начинаешь и сама верить во все эти старухины выдумки про падших ангелочков. Ты только принюхайся, как несет от него курятником. Да-да. И вдобавок куриными яйцами вкрутую. Порой несет так, хоть ты лопни. Чуешь? У, скунс вонючий"- она с шумом тянет ноздрями воздух. Диспетчеру и в самом деле показалось на мгновение, что до его ноздрей донесся еле заметный аромат куриного помета. Донесся и сразу исчез - как будто кто-то снаружи на мгновение приоткрыл дверцу сарая. "Надо сказать,- подумал он,- кто там у них ведает по хозяйству, Григореску, кажется? Пора, наконец, вычистить эту конюшню, аэропорт, в конце-то-концов!". «Как червивое яблоко, - никак не уймется Шарлотта и в голосе ее звучат нотки отчаяния, посмотри ка на него: румяные щечки, а заглянешь внутрь - сплошная труха и гниль". Диспетчер невольно улыбнулся - как то не вязалось услышанное с голубоглазым крепышом, стоящим перед ним с невинным обликом агнца. Гниль и труха, надо же! Мальчуган аж побледнел от обиды. «...им только расслабь вожжи,- Шарлотта сбивается на обобщения,- распускаются хуже саранчи. А директор по-прежнему противится запросам педсовета! Не хочет никак ремонтировать школьный карцер - все время ссылается на нехватку стройматериалов. Ну что ты все подслушиваешь, шпион несчастный! Беги, докладывай своему директору, ублюдок, пусть он похвалит тебя и наградит вдобавок конфеткой. А то и освободит на недельку от занятий. Слышишь, изверг? Не тебе, отец. Да угомонись ты, засранец!.."
ГЕФЕРИДЫ
"Вернулась, карга!- в смехе девицы целая гамма самых разнородных чувств: злорадство, насмешка, нежность, жалость, презрение, глубокая антипатия, язвительность, и, где-то, преклонение и еще нечто неуловимое, не поддающееся определению, но принадлежащее, несомненно, тому же настрою,- грей свои косточки, покуда солнце теней не привязало тебя навек к своей обители. Вот достала я тебе презабавную книжицу про одного плотника". Старуха в ответ лязгает зубами, натягивая одеяло по самый подбородок. "Долго же тебя носит,- ворчит она недовольно,- шляешься все по ночам, гляди у меня, Виолетта!" Девушка смеется,- а что ты хотела? Хотела, да? Ну говори же, говори скорей! Не прячься как страус - головой в одеяло. "Бедный господин Франц,- качает головой старуха и тяжело выдыхает воздух,- и ведь не пойму, чего тебе еще чешется! Будь я на твоем месте..." Заткнись, дура,- шипит девица; передразнивает,- бедный господин Франц! Нет, вы поглядите на эту святошу! 3абыла, да, забыла? Ну, так я напомню... Девица, глупо хихикая, хлопает руками по бедрам. "Истеричка,- голова старухи обессилено откидывается на подушки, окропляя грязную наволочку слезой,- о, святая Дева-заступница!» «Катись ты,- никак не уймется девица,- снова за старое? Никак не дождешься благосклонности своей святой, старая немочь? Коли у тебя и в самом деле болит за меня сердечко или что там у тебя вместо него, так переговорила бы насчет, ну, хотя бы с тем же Григореску, как обещалась. Или, - с угрозой,- может, мне самой достучаться до Сисары?". "Сисара!- старуху аж колотун хватил,- Сисара? Ах ты, вонючая подстилка! Бедный, бедный господин Франц..." «Брось,- презрительно цедит Виолетта,- твои причитания - сплошное лицемерие. Неужели ты того не замечаешь, глупая сводня?" "Идиотка,- сопит старуха,- шваль! Сидишь на шее, так еще и попрекаешь? Хоть бы трусы носила, бесстыдница ..." "Не строй, не строй,- приторно улыбаясь, обрывает ее на полуслове Виолетта и щеки ее предательски вспыхивают пурпурным багрянцем,- не про тебя мои прелести и не зарься. Да и что ты корчишь из себя, думаешь, не знаю про твои шашни в прошлом? Раз на то
4
уж пошло, так рядом с тобой ну... прямо как твоя хваленая дева. А, впрочем, и сама то, дева, умела, небось, проказница, улаживать без излишнего шума свои делишки! Нет на свете человека с чистым бельем, знаю я все эти сказочки". "Что, что ты знаешь, дрянь,- старуха задыхается от возмущения,- да как ты смеешь, тварь! Да я..." "Фи,- кривит губы дрянь, залпом осушая фужер,- думаешь, мне неизвестно, кто подставил тогда все того же Григореску в той самой истории с трубочистом? Ведь ты сама все ему и выложила как на духу. Вспомни, когда ты спала с обоими попеременно - и с пилотом и с Григореску, а время от времени еще и с трубочистом. Да мало ли еще с кем! Разве я вру, старая развратница? Внушительный, что и сказать, список облезлых козлов. Уж сидела бы себе молчком с пряжей на солнышке у входа, к чему то тебе сейчас все эти страсти?" "К-к-кто, кто,- щеки старухи пылают во гневе,- сказал тебе такое? Григореску? Старый павиан и фат! Вовсе не так все это было, он сам и надумал. Наверняка для того, чтоб самому оправдаться за то, что, бросил меня тогда - вся жизнь с тех пор наперекосяк из за него, мерзавца. А теперь еще и эти сплетни!" "Ну и лжешь же,- Виолетта с хладнокровным спокойствием опорожняет еще один фужер,- Григореску обмолвился лишь о том, что ты бросила его из за того самого трубочиста, которого вдруг ни с того ни с сего назначили главным пилотом, но тот только плевать хотел на тебя после того, как назначение это стало фактом. Попользовался тобой и выкинул за ненадобностью как сломанную игрушку. И только впоследствии, когда ты тайком от всех родила ребеночка - и как это тебе удалось тайком, в такой то глуши? Или и тут не обошлось без вмешательства красавца румына, что души в тебе не чаял? Господи, до чего порой мужики эти дуреют с одного лишь запаха юбки! Одним словам, когда у тебя появилось то самое чадо, там ты уже и решила пошантажировать своего прежнего дружка, того самого пилота, уже по второму кругу. Разве не так? И тот - надо же! - оказался на проверку таким дуралеем, что затмил прочих. Он не нашел ничего лучшего, как выкрасть младенца и смотаться с ним куда то в районы Беотийских гор, где и благополучно разбился в разгар лыжного сезона при весьма, между прочим, сомнительных обстоятельствах. Уж не приложил ли и тут свою руку твой извечный рыцарь-вздыхатель? Кажется, его тогда спровадили в какую то секретную командировку, если не ошибаюсь? Ребенка, оставшегося практически сиротой, местные власти первоначально оприходовали в приют, но оттуда впоследствии его затребовал некий сердобольный холостяк профессор из чешских политэмигрантов". «И все это тебе рассказал Григореску?- кисло кривится старуха,- видишь ли..." "Нет,- режет ладонью воздух Виолетта,- нет, тетушка. И ты отлично об этом знаешь. Откуда Григореску знать такие подробности? Разве что от тебя самой, но ведь ты же не стала бы этого делать, я полагаю. Ведь не настолько же ты дура, в самом то деле". "Ну а ты то сама?- старуха уставилась на нее ненавидящим взглядом,- ты сама то откуда все знаешь, соплячка? Не мучь же тетю, откройся - ЦРУ, Моссад, КГБ? Или, может, на тебя снизошло с небес откровение? Говори же, мне интересно как далеко ты зашла в своих неутоленных фантазиях". "Нет, тетя,- тихо, очень тихо отвечает Виолетта и смотрит невидяще на луну, глупо зияющую в открытом проеме форточки,- ничего из того, что перечислила и даже не Джеймс Бонд. Об этом мне лично рассказал господин Франц". "Франц,- старуха в растерянности дико вращает зрачками,- а при чем тут господин Франц?» «Так ты не знаешь,- вкрадчиво шепчет Виолетта,- так ты и на самом деле не знала, тетя? Ведь господин Франц и ...он и есть тот самый брошенный тобою ребенок".
Старуха остекленевшим от растерянности взглядом смотрит в потолок. Рот ее раскрыт и сквозь его округлое отверстие можно, не особо напрягаясь, разглядеть нестройный ряд полусгнивших корявых зубов со щербинкой почти посередине. "Бедная Ата, старая развалина Ата,- ласково, но чуть со злорадством смеется Виолетта, поглядывая исподлобья на старуху. Потом осторожно, стараясь не шуметь, огибает кресло, любовно поправляет подушки и, осушив, очередной, третий по счету, фужер, бесшумно выскальзывает за дверь.
5
ОРХОМЕНСКИЕ ЗЕРКАЛА
А Тимоти и в самом деле увлеченно всматривается в зеркало.
Изображения одноглазых аримаспов и грифов, хранителей злата, смотрят в ответ немыми взорами, застыв неподвижно с похабными ухмылками на рожицах вокруг одинокой нагой пастушки в центре композиции, самозабвенно расчесывающей козлиную шерсть. Диспетчер шумно вздыхает, но Тимоти и бровью не повел - прямо из глубины отполированной до блеска меди пряно ухмыляется как бы в ответ еще одна глумливая рожица, аккуратно подстриженная под господина директора - школьный эталон. "Дети,- с умилением восторгается диспетчер,- к каждому из них свой ключик, требуется разве лишь толика доброй воли, ну и немного везенья, что ли. Шарлотта, Шарлотта... Женщина без детей - словно выдохшееся вино,- глаза его подергиваются тусклой пленкой,- бедняжка, хоть бы с господином директором у нее что вышло. Никто в этом мире не в состоянии постоянно пребывать в одиночестве. Время то оно пока еще вроде и есть, но сколько его? Года три от силы, а дальше? Да и что такое три года по нынешним меркам? 0но в наше время даже не бежит, а шмыгает: кажется, что застыло и вдруг - хлоп за угол, готово, приехали! Ох!" Диспетчер живо вообразил себе, как бесконечно медленно и тягуче тянется год, потом еще и еще и - и ничего не происходит: все та же деревенская школа с постоянно протекающей крышей, директор, ставший разве что чуточку побрюзжее, возможно, расширится по краям лысина, а так - все то же, все те же парты, огромная во всю стену классная доска, разукрашенная политическая карта Мира и глухие деревенские ночи с желтушной луной над дымоходом и аккомпанирующим звоном назойливых комаров. Шарлота, склонившаяся с патологическим исступлением над нескончаемой стопкой тетрадей с домашними заданиями – одна, другая, третья - и так допоздна. Увядшая роза в стакане, еще с весны. Холодный очаг - хм! очаг! с чего это его вдруг потянуло на патетику? на самом деле заурядная стандартная квартирка со встроенной стенкой и телевизором, бар, пара кресел (в одном - клубок ниток с неоконченным вязанием), разумеется, централизованное отопление и... и одутловатое, пожелтевшее от времени лицо Шарлотты, искаженное до неузнаваемости гримасой, будто некое живущее в нем таинственное чудовище, взбесившись без особо видимых причин, выцарапало внезапно все, что чуть ранее придавало ему по человечески осмысленный облик и теперь налицо проступивший сквозь поры кожи невыразимый словами ужас исступления и бешено бьющееся сердце, запертое пленником в грудной клетке, словно домашняя канарейка и... и еще недопитая с вечера бутылка сухого вина в холодильнике – не застеленная еще с утра постель и... Отчаянный взвизг и Шарлотта пулей выскакивает за дверь под безумный вдогонку хохот Тимоти, выползающего из под стола с перемазанным гипсом лицом. Ах ты, подонок,- не сдерживается диспетчер, и комната плывет перед его глазами. Смех Тимоти звучит все громче, отчетливей, словно размноженный с нескольких сторон мощными репродукторами и в этом бреющем смехе диспетчеру чудится на миг яростно бушующее северное море, накатывающее приступом огромные, с небоскреб волны на слежавшийся в берег песок - безалаберно, по-пьяному раскидывая в беспорядке щепки, гнилые доски, ветошь, полусгнившие останки глубоководных рыб, старинные монеты, покрытые слизистым илом, разорванные в тряпку трусы и...
УСТЬЕ СТРИМОНА. ЭДОНЕЦ
- Так,- с ударением произносит многозначительно незнакомец, - так...
Старик неуклюже пятится, задевая в спешке корзинку. Из разбившейся фляги медленно сочится вино, окропляя траву красными каплями - точно кровью зарезанного жертвенного бар-
6
ана. Мужчина надвигается медленно, монотонно как то. Кажется, он попросту переминается с ноги на ногу, но, тем не менее, расстояние между ним и стариком неумолимо сокращается. Рядом, скрытый в кустах жалобно и хлипко заскулил щенок. Бешено несутся низкие облака, отчего лунный свет подобно полицейской мигалке то появляется, то вновь пропадает на некоторое время. Мужчина достает из пакета ощипанную наполовину виноградную кисть, швыряет ее наземь и с остервенением растирает в сок ногой, не переставая при этом пристально всматриваться в старика. Скуление щенка становится невыносимым. "Виноградарь,- в ужасе хрипит старик,- виноградарь! Алая Роза мстит неотвратимо". "Сбрендил совсем?- с тихой угрозой произносит мужчина,- какая еще роза, при чем тут цветы? Что здесь вообще происходит? Что с господином Францем, я тебя спрашиваю. Где господин Франц, скотина?"
Старого Силена мелкой бьет дрожью. Г-г-г-осподин Франц? К-кой гспдин Фрнц? 3-здесь в это время? У Сорочьего источника?" Щенок взвизгнул еще раз, словно кто то в темноте нечаянно наступил ему на хвост, взвизгнул и затих. Тучи сгустились. Теперь уже лунный свет бьет, не меняясь, из одной к той же точки. Шипение в траве. Слова старика шепеляще отрываются от дрожащих губ и разбиваются о преследователя. "Пощадите!- в вопле Силена вся душа беззубого к старости волка, загнанного стаей молодых гончих в лабиринт из овечьих костей, откуда нет выхода. "Пляши,- приказывает, усмехаясь, мужчина,- ну-тка". Старик неуклюже, боком как то, дрыгает ногами. Так, так,- подбадривает его, хлопками мужчина,- а ведь здорово у тебя получается! А теперь быстрее быстрее, так, так, так!"Старик отплясывает уже во всю слабеющую прыть. Башмаки его точно копытца молодого оленя, выбивают из под себя мелкие камешки, пыль и песок. Мужчина, присев от восторга на корточки, отбивает с пылающим ликом ладонью такт на опрокинутом ржавом ведерке. Экстаз захватывает старика целиком, он отплясывает с плотно зажмуренными глазами и вдруг, оступившись, срывается и летит вниз головой в темные воды канала. Крик, замерший на середине. Тяжелый всплеск. Мужчина резво подбегает к обрыву - ни хрена в темноте, только круги, дробящиеся в лунных бликах под беспорядочное кваканье потревоженных сонных лягушек. "Старик,- кричит он отчаянно в пустоту,- что ты, старик?" Кваканье нарастает, словно все болото глумится над ним. В темноте его рука наталкивается на холодный металлический предмет. Он машинально подносит его к глазам, чиркнув спичкой - потерянная губная гармоника с обломанными краями. Видно старик обронил в темноте с перепугу, возможно, об нее несчастный и споткнулся, если судить по свежеобломанному краю. "Вот дурной,- качает головой мужчина, - надо же так... Шорох поблизости рывком ставит его на ноги. Надо же..."
КРАДУЩИЙСЯ KOPEC
Серая тень бесшумно отделяется от вешалки и следует за Виолеттой. Из под неплотно прикрытой двери выбивается узкий лучик и изнутри доносятся негромкие приглушенные звуки кто то из персонала, должно быть, новый пилот, похоже что, тайком балуется музыкой - неторопливые аккорды Девятой, вступление хора (слова Шиллера на музыку Бетховена - сплошной пафос и комедия, ибо пафос непременно хоть малость, но смешон, любой пафос, при любых обстоятельствах - тирс упоений в наше время оборачивается профанической щекоткой; в данном же случае - тем более, хоть музыка и нивелирует слегка сие неприятное ощущение, точнее впечатление, еще точнее - impression, весьма меткое французское словцо, труднопереводимое на иные языки, отчасти - благодаря импрессионистам; даже пафос музыки подвержен ныне комичному, хоть и не в столь ярко выраженной форме, ибо музыка - в этом ее особенность, отличительная черта, так сказать - отчасти замешана - по крайней мере, наполовину - на дифирамбическом начале, которое попросту немыслимо без известной толики
7
патетики или пафоса; впрочем, надо признать, пафос музыки в отличие от жизненного, или, скажем так, литературно-поэтического, несколько иная, чуть видоизмененная категория, поскольку здесь непременным условием его распознания является наличие определенного композиторского чутья у воспринимающего субъекта. Бетховен - романтик, Бетховен - полицейский от музыки, Бетховен - старый оглохший чудак из Боннских предместий, романтик без любви, точнее, без реализованной на физическом плане любви. Отсюда и все его неприятности во взаимоотношениях с племянником, отсюда и сама Девятая, оборотная сторона композиторского пафоса, весь эндименический невроз). Левой, левой! Еще одна тень отделяется, теперь уже от дверей, едва только первая заворачивает за угол, и покорно следует следом. Снова Бетховен, на сей раз местная радиосеть. Па-ба-ба-бам! Зов, срывающий с места бесплотные тени и устремляющий их туда, где, как им кажется, наиболее ощутима Божественная близость (неважно, что всякий из нас подразумевает под этим - обильное возлияние, наркотик, церковный хор младенцев или половое извращение). "Алло, это Вы, Гаспарини?- произносит шепотом первая тень,- недурно выспались, а?" Виолетта тем временем добирается до входа в гимнастический зал и заглядывает в темноту. Господин директор вполголоса окликает ее по имени. Гаспарини, крадучись, подбирается к ним справа.
НАВАЖДЕНИЕ АФАМАНТА
Присутствие Тимоти чем дальше, тем более и более становится нестерпимым. "Куда подевалась Шарлотта?- гадает уныло диспетчер,- сколько еще длиться этой пытке?" Все в этом мальчугане кажется ему огромной мучительно неразрешимой загадкой - этот необычный смех, охватывающий весьма широкий диапазон - от тихого блеяния овцы через язвительное хихиканье гиены до, наконец, гомерического хохота, срывающегося в надсадный, надрывающий сердце павлиний вопль. А это его странное одеяние! Не то, чтобы оно не мальчишеское, просто во всем этом что то не так, какая то неуловимая мелочь - пуговка, складочка, а, может, и кокетливо повязанный узелком шнурок, отчего в общее впечатление вкрадывается нечто женоподобное. И, наконец, в самом взгляде мальчугана есть нечто от козлиной невинности - чуть замешкался - ожидай пинка в зад. Бледное без кровинки личико словно вылепленная гипсовая маска - диспетчер вдруг с удивлением обнаруживает жгучее желание, у него просто руки чешутся сорвать ее (маску) и, что самое для него постыдное, так это скрывающаяся за желанием надежда обнаружить под ней нечто нечеловеческое, звериное, неземное, лицо карлика или гнома худой конец. Словно откройся ему подобное, это если и не успокоит окончательно развинтившиеся нервы, то, по крайней мере, очертит преследующие его кошмары в более или менее осязаемые формы. И в то же самое время он прекрасно представляет себе, что окажись лицо и действительно маской, то это не даст ему ровным счетом ничего - последней всенепременно окажется (и это настолько естественно и непреложно, что во всем охватившем его ужасе именно этот момент доставляет расшалившимся мозгам наибольшее, чуть ли не граничащее с эротическим, удовлетворение) все та же маска, то же пухлое, покрытое веснушками лицо с неизменно язвящей улыбочкой и козлиноподобным взглядом падшего ангелочка. Тимоти ласково и осторожно гладит его волосы. Каждое прикосновение легкой, как пух, детской ладошки вызывает в нем мучительную волну отвращения, словно она вымазана противной дурнопахнущей мазью. «Бедненький папаша,- журчит ласково тоненький голосок,- желает знать все про свою дочурку? Уверяю тебя, не стоит так об этом беспокоиться - ну, крутит себе шашни с господином директором в каком нибудь из темных закутков. Как же ты не догадался, что все, чего она добивалась, так это сплавить меня на кого либо на сторону, чтобы не мешал, не путался у них под ногами. А кому
8
же, как не тебе, ее самому близкому из родственников? Отвращение переполняет диспетчера и он, отвернувшись, сблевывает прямо на ковер. Глаза его краснеют и вмиг наполняются влагой от ощущения своей полной безысходности и бессилия что либо предпринять. Кажется, что лицо этого поганца заполнило собой всю видимую часть Вселенной и никуда теперь от него не спрятаться, что бы ты не делал. «Поплачь, поплачь,- продолжает примазываться мальчуган, по-прежнему обнимая его одной рукой за шею,- ведь созвучие жизни соткано не из одного лишь звонкого веселья, но и глухих рыданий. Поплачь и почувствуешь облегчение, доверься моему совету". Ручонка его при этом плавно и мягко соскальзывает вниз, заползая холодной змейкой за шиворот, и принимается плавными движениями массировать спину, вызывая тем самым в диспетчере гадливое ощущение чего то непристойного, липучего как смола или пластилин. Диспетчер багровеет и грубо отпихивает Тимоти в сторону.
Убирайся,- хрипит диспетчер,- чудовище. Приткнись в угол, займись своим зеркалом. И не вздумай приближаться ко мне, а то... Опираясь ушибленной рукой о выемку в стене, он осторожно поднимается, кряхтя, с пола. "Ты мне не веришь?- обиженно сопит мальчуган,- чтож, я хотел как лучше. Убедишься сам". Диспетчер, медленно прихрамывая, ковыляет к дверям, волоча следом ковровую дорожку. Рот его незаметно заполняется вязкой слюной и ему то и дело приходится сплевывать прямо на пол и это - несмотря на режущую сухость в горле. Голова гудит как в тумане, каждый новый шаг резко отдается ударами крохотных молоточков в височных долях. Точно четверка взбесившихся лошадей в мозгу разрывают его разум по четырем сторонам света, разум, неиствующий в безмолвных воплях от досады унижения и... Он добирается до дверей и лишь огромным усилием воли заставляет себя распахнуть ее настежь, навалившись в решающий момент всем своим корпусом на... Уже заступая за порог, он слышит, как ненавистный ребенок за его спиной вновь заходится в истерическом смехе. «Нет,- упорствует он про себя,- не обернусь, ни за что не обернусь, пусть хоть пожар, хоть землетрясение, выстрел или взрыв. Что ж он такое на самом деле, неужто ребенок? Черта с два!- немигающие, серьезные не по возрасту голубовато серые глаза моментально всплыли в памяти,- это не ребенок, чудовище не может, не имеет права быть ребенком, будь оно хоть трижды невинно как младенец. Не пристало ребенку иметь подобный взгляд, полный яда и желчи. И говорит он как то странно. Не голос, нет - с этим как раз все в порядке. Но вот эта манера выражать свои мысли и заключения, само построение речи, не говоря уж о смехе, похожем на клекот сползающей со склона вулкана лавы. И то, что он никогда не мигает - разве уже одно это само по себе не странно? Вот в чем главное, как только такое можно было упустить из виду - эти веки, они точно ненастоящие, приклеенные. Грим! - проносится молнией мысль,- конечно же, грим, скрывающий под собой убогое уродство карлика, злобного злыдня из чуждой недетской сказки.
Тем не менее, в самый последний момент, он, не удержавшись, кидает украдкой вороватый взгляд туда, откуда только что доносился завораживающий смех. И - словно застигнутая врасплох жена Лота прирастает к полу, обратившись соляным столбом. Что там с его правой рукой, вихляющей в до неприличия вычурном жесте?.. Какая странная рука! Пальцы ладошки стянуты перепонкой у основания фаланг словно у утки. Да чтож это такое, Господи? Ему припоминается вдруг недавнее чаепитие с Шарлоттой, где то на позапрошлой неделе и еще то, с каким волнением она - тогда он не обратил на это особого внимания, а зря! – щебетала, рассказывая ему прямо за столом о свежем пополнении в школе, прямо посреди учебного года, какие то там дети, примерно одного с этим бесенком возраста, из зоны чего то там - он уж и не помнит чего, да и в том ли суть? А, нет, вспомнил! Эта нашумевшая авария на атомном заводе под Мариенбаденом лет десять тому как - дети-уродцы, дети-мутанты... Или нет, это было раньше, значительно раньше и не от Шарлотты он помнил об этом. Точно! Шарлотта говорила ему только о детях, о пожаре же он узнал из газет задолго до злопамятного
9
чаепития. Там, кажется, до сих пор еще запретная зона, огороженная колючей проволокой под током высокого напряжения. Так значит... Его снова затошнило. И опять лишь огромным напряжением воли ему удается заставить себя захлопнуть за собой двери. Запахи продолжают преследовать его и в коридоре, обвиваясь в полумраке вокруг тела толстыми кольцами невидимой анаконды, искрящимися звонким мальчишеским смехом, застрявшим в ушах. Безумие ребенка иное, чем у взрослых, оттого и оставляет от себя столь жуткое отталкивающее впечатление, подумалось диспетчеру. Сейчас, чувствуя себя хоть и неважно - голова раскалывалась по-прежнему - но зато надежно защищенным, пусть отчасти... Защищенным! Непонятно от чего. Не считать же всерьез малого, оставленного там, за хрупкой фанерной перегородкой, источающим какую бы то ни было угрозу в его адрес... Глупо, смешно. И, тем не менее, чувство защищенности более чем реально, и исходит оно именно от изъеденной древесными червями фанерной перегородки, разделяющий его и оставшийся по ту сторону кошмар, имя коему - Тимоти.
NOMEN ЕТ NUMEN. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ СЛЕПЦА
- Что с тобой, старик? Ты весь взмок и дрожишь.
- Ох!
- Нет, и взаправду. Что ты делаешь тут в такой поздний час? 0блокотись о мое плечо, вернемся обратно. Хочешь, устрою тебя в гостевой на ночь? Не такое и нарушение, в конце то концов.
- Франц, Франц. Он спрашивал о тебе, ты понял?
- Кто? Говори яснее. Фу, да ты пьян! И не стыдно?
- Говорю тебе: он интересовался тобой. Но я был нем. Нем и глух. Держись поосторожней.
- Да кто же, кто? И почему ты считаешь, что мне надо поостеречься?
- Страшный человек. Голос у него глухой, как у посланца. Весь низкий, худой и в черном: волосы, рубашка и даже кепи. Вылитый принц Гамлет - до того от него разит смертью. Он, он...- глаза слезятся, а голос дребезжит как оконная рама от проезжающего мимо трамвая; впрочем, возможно ночная прохлада тому виной - горный воздух шипуч по ночам и прожигает насквозь кожи в полдень,- ...тот, кто набросился на меня. Взбесившийся вепрь, цепкий и скользкий как рыба. Он ищет тебя. Зачем - не знаю. Но только сердце у него недоброе. И взгляд мутный, тяжелый как у тюремщика. Беги, Франц, старик обойдется и один. Знаешь, он думает, что я расшибся или утонул и потому не беспокойся обо мне. Ох, я снова чую его запах - как от бочки с протухшей сельдью. Наверняка под мышкой у него висит пистолет, знаешь, как в кино. Франц, Франц, зачем ты ему сдался?
- Старик...
- Не перебивай, у нас мало времени. Беги к морю - там не посмеют, слышишь? Свежий соленый воздух разгоняет болотный туман... А, может, ты просто притворяешься?
- Старик...
- Постой. Не перебивай и не спрашивай. Беги к морю. Здесь, в горах, они достанут тебя в два счета. Остерегайся гор - их коварству подстать их ущелья и тропы. Один неверный шаг и срываешься в пропасть. Горам свойственно глумление над путником. Ты никогда не слышал эха? Не надо поддаваться им, сынок. Их цепкие объятия - объятия Ариадны, погубившей Минотавра, своего сводного братца. Ты тоже здесь вроде как сводный, понимаешь меня, Франц? Опасайся женщин и гор и всех их дьявольских уверток. Поверь, нет ни цели, ни ценности во всех этих плясках, играх, смехе и слезах - сплошной масленичный балаган. Море... оно излечивает и там им не достать тебя. Ты понял? 0н не любит Греции!
10
- Ja, Jа, старик... ой! Кто его,- подхватывая в последний момент обмякшее тело,- так нализаться! В таком виде и в Сорочий Мост? Старуха съест нас живьем и не вспомнит о соли. А, впрочем, почему именно к Елене? Пусть, раз такое дело, переночует в курятнике в обнимку с курами,- смех,- оригинальный комфорт, и, что самое главное - тепло. А, старик? Комфорт, говорю, по сравнению с твоей трубой, ты понял? Да, да, остальное договорим утром. Эх ты, бывший пилот!
- Беги... беги... бе...
КАЛИРРОЯ
Гимнастический зал, в котором неожиданно для себя самой оказывается Виолетта, почти целиком тонет во мраке, отчего кажется ей бесконечно огромным и сферичным (отчасти)- словно очутился вдруг внутри огромного забытого всеми котла, принадлежащего когда то, в незапамятные времена гигантам, восставшим против своего Повелителя. Высоко, под самым лепным куполом, еле заметно мерцает единственная уцелевшая лампочка свеч в 25, центральная в массивной, покрытой толстым слоем пыли хрустальной люстре. Кругом царят забвенье и запущенность, приправленные чуть ощутимым, но стойким запахом пропитанных потом и мочой матов и посреди всей этой заброшенности - одинокая Виолетта, завернутая в длиннополый в обтяжку дерматиновый плащ, отчего напоминает контуром сильно увеличенную в объеме проекцию летучей мыши, усердно внимающей звукам и ритмам пустоты. Сквозь трещины на полу пробиваются бледные ростки ползучей травы и еще что то мягкое под правой пяткой, напоминающее на ощупь мох. «Это же так просто,- высокий мужской голос взрывается неожиданно грохотом учебных гранат, разорвавшихся одновременно в нескольких точках зала,- вот, смотри". Мужчина надавливает на невидимую кнопку и зал, словно по волшебству, вспыхивает бледным люминесцентным свечением доброй сотни газовых ламп. "Э, да тут целый подпольный бордель,- неестественно громко смеется мужчина. Все помещение впритык устлано рваными матами и повсюду валяются пожелтевшие обрывки газет, тряпки, рваные трусики, чулки и пустые банки из под пива. На противоположной стороне параллельно глухой стене выстроено в аккуратный ряд с десяток полуразвалившихся жестких кресел и в дальнем углу одиноко примостившийся "козел" со следами спермы, увенчанный венком из усохших ромашек. Ты словно прекраснотекущая благоуханная влага,- нараспев декламирует взволнованно мужчина, наклоняясь к самому уху,- позволь же, богиня..." "Осторожно,- насмешливо обрывает его Виолетта,- прямо под Вами ссохшиеся испражнения, не наступите ненароком. А ты еще кто такой?" "Феликс,- голос Гаспарини звучит робко, просяще. "Что же ты, Феликс,- насмешливо растягивает гласные девица,- заходи, не бойся. Здесь полно свободного места".
ДРИАНТ
- Беккер,- скромно представился мужчина в кожаном плаще, заученным движением вскидывая подбородок в знак приветствия. Лица его не разобрать - луна, продираясь сквозь густые заросли веток именно на его месте очерчивала широкую полосу тени. Д-д-д-да,- заикаясь, произносит Сисара, вихляя задницей со страху,- б-б-б - бортмеханик... а с-с-старик?" "Вы сказали,- удивленно уставился на него незнакомец,- какой еще старик? Вы кого то поджидаете, бортмеханик?" "Извините,— первая волна озноба спала и Сисара, на всякий случай, поворачивается вполоборота к незнакомцу - так легче проследить за его телодвижениями и, в случае чего, подготовиться дать деру,- мне показалось..." Эти незнакомцы, кто знает, кто таков на проверку. Сообщить администрации, как требует того синяя пухлая, пахнущая свежей типографской краской инструкция? А что ему то за дело? Инст-
11
рукция, понятное дело, само собой, но кто не знает, что может последовать за этим, окажись его донос не к месту? Помимо прочего не следует упускать из виду, что рабочий день, как таковой, окончен и, следовательно, никто не вправе требовать от рядового бортмеханика слепого подчинения инструкции (разглашение содержания - иное дело, а так...). А что, если это проверка,- идиотская мыслишка, плутовато насмехаясь, медленно проникает в жизненно-важные органы - печень, сердце, желудок, опускается вниз вдоль позвоночного столба, вызывая мурашки на коже. В таком разе умолчание с его стороны может быть вполне превратно истолковано его непосредственным начальством. Ведь совершенно же ясно, что подобного рода инцидент не может не вызвать у него определенного рода подозрений и тогда... Кажется, он не представился незнакомцу по всей форме, хорошо, коли так. Но, с другой стороны, настолько ли важна его фамилия или личный номер? Да ничего подобного, если как следует во всем разобраться. Во-первых, на нем сейчас служебная форма с нашивками в виде пары сорочьих хвостов и, во-вторых, вдобавок ко всему, он, как самый распоследний идиот, проболтался насчет собственной должности. И какого черта его потянуло за язык? Обнаружить его теперь не составит для них особого труда - весь состав просто-напросто выстроят в две шеренги и проведут банальнейший осмотр персонала - строчки из злополучной инструкции горели перед самыми глазами Валтасаровым напоминанием. Со страху у него занялось сердцебиение - ему никак не удавалось припомнить, имелась ли в ней статья, запрещающая называть незнакомцам собственную должность, и какое наказание полагалось за этот проступок. "Вы все время суетитесь, бортмеханик,- с сухим безразличием чиновника замечает незнакомец,- может, я Вас обременяю сверх меры? Ради Бога, простите. Видите ли, мне очень хотелось бы попросить Вас составить мне на сегодня своего рода компанию. Все дело в том, что в Ваших краях я впервые и мне все тут незнакомо, а раз так, подумал я, и мне просто таки позарез необходимо попасть именно сегодня в деревню, причем желательно как можно раньше... Одним словом, понимаете ли Вы, что без Вашей помощи я могу проплутать в лесу вплоть до самого рассвета? Ведь даже дороги, как таковой, насколько мне помнится по карте, здесь быть не положено, не считая пары-другой тропинок. Такая глухомань и под самым носом столицы, безобразие! " Ну, конечно же, подобным тоном мог вести беседу только настоящий инспектор - здесь, возле самого обрыва, да еще в столь позднее время - кому же еще? "Не знаю,- замялся Сисара,- что и сказать. Мне ведь давно уже положено находиться на своем месте". "А чем Вы занимаетесь?- вежливо поинтересовался незнакомец,- ах да, Вы же говорили, что работаете бортмехаником в Сорочьем, как его там, совсем запамятовал... Готовите, одним словом, самолеты к полетам, бортмеханик? Замечательная профессия. Давайте поступим тогда следующим образом. Сейчас мы вместе зайдем к Вам в мастерскую, ангар, то бишь, и я помогу быстро управиться с работой. Я, знаете ли, в молодости отработал года два именно бортмехаником,- он доверительно посмотрел на Сисару,- и неплохим, к слову,- он затянулся сигареткой, даже не предложив для проформы собеседнику,- a потом Вы меня проводите, идет? У меня даже водка с собой имеется,- он подмигнул плутовато,- настоящая, из России". «Вот навязался,- с досадой подумал Сисара,- сущая пиявка!» Он вдруг похолодел, вспомнив, что именно здесь, вот на этом самом месте, ровно год тому назад растерзали вдруг его предшественника. Как он тогда обрадовался! Что не говори, а добиться места бортмеханика - заветная мечта не одного деревенского парня. Нo и прежнего бортмеханика, если по-честному, ему было немножечко жаль. Задушевный был парень, именно у него Сисара обучился потихоньку азам своего ремесла. Изредка тот даже позволял Сисаре, правда, под его контролем, но все таки - подкрутить болт – другой, а однажды даже доверил простому деревенскому парню подержать в руках штангенциркуль. Плюс ко всему он был вовсе не скуп и частенько угощал Сисару после работы рюмкой - другой виноградной водки, а то и кружечкой неразбавленного винца в деревенской корчме. А еще он отчаянно –
12
как, впрочем, многие в деревне – был влюблен в молодую училку, эту кукушку с совиными глазами. Хотя, воздадим должное, бюст у училки был что надо, подержаться, по крайней мере, было за что. Вот какой был парень, прежний бортмеханик! Но что поделать, коли в противном случае Сисаре пришлось бы ждать годы да годы, пока тот не подыскал бы себе более удобной работы, или не вышел на пенсию. А как, спрашивается? В деревне ведь как оно - коли впрягся в работу, так считай, что земля уже от себя не отпустит, ну а без работы то как выживешь? Что и говорить, потрафило ему тогда здорово, грех, что говорится, обижаться на судьбу. И вот сегодня - то же самое место, тот же день и, пожалуй, тот же час. Сисара с опаской пригляделся к незнакомцу - и какого хрена он увязался к Силену? Ах да, все по той же причине - помянуть со стариком годовщину бедного бортмеханика, как его там звали? Странная такая фамилия, не то немец, не то венгр - Мо-ко-ро-ус, кажется. Он почувствовал, как сало, тайком прихваченное из кухни для пьянки, подтаивает за пазухой и стекает вниз по животу вязкими теплыми каплями. Я тут,- начал было он, но незнакомец сразу же перебил его. «Ах да, я ведь не представился,- от досады он хлопнул себя по лбу,- вот, взгляните пожалуйста". Он протянул бортмеханику раскрытое удостоверение с цветной фотографией,- теперь Вы мне верите?" Документ окончательно успокоил Сисару. Он даже настолько осмелел, что, воспользовавшись темнотой, кинул робкий восхищенный взгляд на незнакомца - важная птица и притом совершенно не чурается общества рядового бортмеханика. Ведь мог попросту приказать - кто перед ним Сисара? Капелька росы перед восходом солнца, не более того. Ну и черт с ним, с Силеном, пусть ждет себе хоть до самого рассвета, раз так все обернулось. Не может же он и в самом деле отказать такому человеку, от которого, кто знает, может, зависит сейчас все его будущее. И отказать при этом из за какого то там старого вонючего козла! Они свернули на тропинку, ведущую в аэропорт, и зашагали почти что бок о бок, слегка соприкасаясь при ходьбе локтями. Незнакомец чуть заметно прихрамывал, возможно, оттого и держался на полшага сзади, с трудом поспевая вслед за разгоряченным собственными грезами бортмехаником. Впереди замигали огни подсобных сарайчиков. И как только в голову его могли пролезть всякие вздорные мысли про незнакомца? Ведь было же в свое время достоверно установлено следственной комиссией, что прежнего бортмеханика прирезали какие то пьяные шишки из пассажирок за то, как они сами показали при допросе, что тот якобы отказался переспать с одной из них, а, может, и тремя сразу, отчего они и напились в стельку, а затем... Чего только не вытворит человек, к тому- же женщина, и, хуже того - сразу три женщины вместе на пьяную голову! Кто бы мог представить себе, какие последствия может порой повлечь за собой заурядная задержка рейса по причине нелетной погоды. Бортмеханика так и похоронили в дождик (он лил уже, не переставая, двадцать девятый день кряду). Хоронили торжественно, с музыкой, на глазах у всей деревни, несмотря на ужасную слякоть, а начальник аэропорта даже отдал по военному честь, стоя над свежевырытой могилой и сдернул с головы картуз. Кто то, уже позднее, пустил слушок, что парня, мол, не только прирезали, но расчленили труп на сотню кусочков, причем не все из них были найдены. Тут уж и вовсе некстати припомнилось немало странного - и то, что хоронили в ужасной спешке, даже не дождавшись окончания процесса, и то, что ни один из местных жителей не был привлечен к процедуре опознания трупа, и то, как парня хоронили в опечатанном оцинкованном гробу... Короче, девок тех изнасиловали всей деревней, а тот, кто уклонялся, платил пеню в фонд ремонта местной школы. Очень уж у многих душа болела за прежнего бортмеханика. Такие тут кипели вот страсти. Сисара вздохнул. Незнакомец ласково улыбался в темноте чему то своему, глубоко интимному. Спокойствие и удовлетворенность разлились теплом по телу Сисары в особенности после того, как, не пройдя и половины расстояния, незнакомец и в самом деле угостил бортмеханика добрым глотком водки из походной пузатой фляги синюшного цвета. Он уже живо воображал себе, как после
13
совместно проведенной с незнакомцем ночи, тот забирает его с собой в столицу, если, конечно, он, Сисара, ему понравится. Но тут уж он в лепешку разобьется, но постарается не уда-
рить лицом в грязь - он же из деревенских, а те - парни цепкие и своего уж не упустят. Так что наизнанку вывернется, а своего добьется. А там - служба в столице. Сисара аж зажмурился от нахлынувших разом картинок - одна развязанней другой. Не всякому ведь привалит такого, это тебе не с потрепанными девками валятся по пахнущим лошадиным навозом сеновалам. Он читал что то о борделях, что то ему в свое время рассказывал и сельский священник вовремя нудно тянущихся бесконечных исповедей - впрочем, на то он и священник. Огонь Господен не особо стращал Сисару, особенно в преддверии столь блестяще разворачиваемых пред его внутренним взором перспектив. Разумеется, не сразу и не по такому уж шику - не так уж и он наивен, чтобы верить всему, что говорят и о чем пишут - поскромней, полегче, но уж всенепременно в настоящей постели, пусть портвейн на первых порах вместо шампанского – ведь это только начало. И он будет стараться, очень стараться, раз уж жизнь подкинула ему эту соломинку. Он изо всех сил ухватится за нее и вылезет, как пить дать вылезет. Раз уж ему потрафило однажды, то почему бы не повториться удаче, тем более что сам он приложит все свои старания, на которые способен и, даже если потребуется, и сверх того. Сисара еле
удерживался, чтобы не обернуться и проверить, не отстал ли его попутчик. И когда до аэропорта оставалось всего с какой то десяток-другой метров, темнота ночи вдруг разорвалась в его мозгу ослепительной бесшумной вспышкой.
ОХОТА ЗА ДИРКОЙ. БЛИЗНЕЦЫ
- Дело, знаешь ли, дрянь...
- Не мое это дело,- захныкал директор,- какого рожна я вообще ввязался? Надо же, точно ткнули лицом в вонючую лужу,- сокрушенно качая головой,- нет, нет, нет...
- Тише! - Гаспарини с силой зажимает ему ладонью рот,- а чье же, позволь полюбопытствовать, коли не твое? 0н еще и вякает! Да тебе впору и в самом деле... Ай!
- Кого это там,- сконфужено шепчет директор,- видишь, вон, в проеме?
Оба на некоторое время приутихли, настороженно вслушиваясь в ночь. В тишине раздается приглушенный шорох. Ночная змейка выползает на охоту. Бросок - и мышонок в зубах. Зябко.
- Вон там, там,- директор осторожно тычет пальцем по направлению к лесу,- видишь?
- Пригнись,- прикрикнул вне себя шепотом Гаспарини,- или может, ты хочешь, чтобы назавтра сюда понаехала целая свора фоторепортеров и прочая шушера из столицы? Впрочем, то не моя печаль - к тому времени я буду уже попивать колу в Чичентампуко в компании с хорошенькой гейшей из китайского квартала,- он издал причмокивающий звук, имитируя как бы воздушный поцелуй,- луга, источающие млеко и мед. И дернуло меня увязаться сегодня с тобой за компанию, натурально осел. Впрочем, любой здесь у вас за пять минут без особых проблем превращается в ненормального, такая уж у вас ноосфера. Не слышал никогда такого слова, друг? Неважно, ни черта оно на самом деле не обозначает, просто иная форма ненормальности, ничего более. Запомни - каждый ненормальный ненормален по своему и это - глубочайшая человеческая ценность, на которое только способны люди. Настолько глубочайшая, что они, это самое человечество, про то покамест не догадывается. Просто лелеет, взращивает, блуждая в потемках, а потом еще и - удивляется натурально - с чего, мол, порой происходят непредвиденные казусы. Смешно. Пойми же, человеку время от времени просто необходим краткосрочный здоровый экстаз под соответствующим Контролем врачей, разумеется, для того, чтобы забыться, спастись от более ужасной напасти наподобие длительного коллективного безумия - ну, вроде того как снять здоровой постирушкой, пьянкой,
14
то бишь, накопившийся за неделю стресс... а эта девка. Да любая из города почла бы за приамский подарок, а эта недотрога... тьфу! Такое и в диком сне не привидится. Да перестань ты тянуть носом, ничего то особенного не случилось. Обыкновенная истеричка, если хочешь знать правду...
- Тсс, вот и они.
Ярко очерченная по краям тень медленно выплывает из рощи. Тяжелый, бесформенный мешок на плечах. Человек невольно сгибается под его тяжестью, пока не опускается, наконец, на четверинки. Впрочем, не мешок. Похоже скорее на распластанное на спине несуна чье то грузное тело. Натурально, черный конь, выносящий тяжело раненного героя из заварухи. Именно так. «Наш бортмеханик,- хватается за голову побледневший директор,- а это еще что за незнакомый тип весь в черном? Его я не знаю. Ну и вечер! Куда это они?"
Тело бортмеханика весело дрыгает невпопад ногами, свешиваясь с плеч незнакомца. Тип в черном тяжело отдувается и вдруг с шумом выпускает воздух. «Тьфу ты,- выругался Гаспарини,- да дело тут, похоже, пахнет по серьезному,- щелкает затвором фотоаппарата,- ты не заметил?"
- Ерунда,- отмахивается директор,- такими шуточками у нас мало кого удивишь. Вот если, поножовщина или что посерьезней, а так - сплошная пьянь. Жди теперь очередной комиссии по борьбе за нравственность. А малыш, всего то и делов, что напился, каналья. Вечно с ним подобные хлопоты. Так, значит, очередь теперь дошла и до приезжих...
- Так оно или не так,- философствует, шевеля самодовольно усами Гаспарини, запихивая использованный фотоаппарат поглубже в поношенного вида рюкзачок или в шелковый мешочек - в темноте поди, разберись! - все рассудит утро. Для тебя же лучше, я думаю, держать свой язычок за зубами да помалкивать. Понял? Кстати, если хочешь знать, фамилия этого господина в черном, того, что тащит на себе кретина бортмеханика, не то Беккер, не то Буттер - одним словом, он из этих, ну ты меня понял. Это я к тому, если ты хочешь знать. Только не смей, в случае чего, ссылаться на меня. Человек он опасный и если появился в наших краях... Одним словом, не смей впутывать меня в ваши деревенские передряги, а, в особенности - в связи с этой последней историей. Да и что за история! Подумаешь, опрокинули там обоссанный гимнастический снаряд и помяли вдобавок алюминиевый треножник... Кстати, он весь проржавел от мочи, этот ваш треножник, хаха! И всего то делов. Да ерунда какая то, посуди сам, заслуживает ли это вообще чьего то внимания?
- Это не просто снаряд,- бормочет посиневшими от ярости губами директор и лицо его искажается уродливой гримасой,- тебе не понять, что я, что...- он обессилено опускается на корточки,- для местных это символ, традиция предков, куда уж тебе понять, что это для нас значит. Ведь тебе никогда не было дела до реликвий, освященных памятью, уводящей в бездонные глубины прошлого, тебе, циничному горожанину. Ты еще увидишь, какой из за всего этого поднимется переполох, из за той самой мелочи, как ты это называешь. Увидишь и оценишь мою правоту и ужаснешься. А Виолетта, учти, это тебе не какая то там взбалмошная девка, как ты выразился по ее адресу. Нет, mon ami, она выборная жрица, Хранительница Треножника...
- Выборная что?- расхохотался Гаспарини,- как ты сказал? Ну, уморил, ей Богу. Послушай, ты это серьезно? Жрица,- хранящая... ха-ха... треножник… Оx-xo! Поясни же мне, глупцу, поподробней, разве ты не видишь, что я просто изнемогаю под бременем любопытства, которое ты пробудил во мне своими последними словами? Скажи напрямик, храмовая проститутка, да? Так, по крайней мере, звучит гораздо понятней, да и приятно слуху - не столь напыщенно, как у тебя и по существу. Ну-ну, не дуйся. Да сними ж, наконец, с себя эти дурацкие очки, парень. Взгляни на мир незамутненным взглядом, как сказал бы на моем месте какой нибудь посредственный поэт, Гораций, к примеру. Все вы тут какие то чокнутые - местные традиции предков, освещенные... ох-хо!- он мечтательно закатывает к небу глаза,-secretum illudqued sola reverentiva vident. Ом мани падме хум!
15
Становится неестественно тихо. Со стороны сарайчиков доносится вдруг нечто, похожее на сонное мычание коров. Донеслось и смолкло. Пахнуло пометом. Директор насторожился. Из
полуподвального оконца шагах в десяти от места их укрытия потянуло сыростью, которая, смешавшись с запахом помета, придала вечеру особое, по своему изысканное, очарование и, что самое странное, воскресившего в памяти Гаспарини воспоминания о прошлогодней выставке диких роз на бульваре Ансельмос. Даже директора вдруг ни с того, ни с сего потянуло на патетику. Нет,- начал он осторожно, стараясь не казаться чересчур напыщенным,- мон шер, твой нигилизм (о, бедный господин учитель сельской школы - невольно заулыбался про себя Гаспарини) совершенно тут неуместен. Нельзя же безнаказанно оскорблять ни с того ни с сего целую деревню подобного рода проявлением неуважения и неверия, пускай народ мы и отсталый. Это просто неприлично. Даже размышляя про себя подобным образом, ты уже заблуждаешься, ибо...- и вдруг умолк, ловя ртом воздух, словно пойманная на крючок рыба.
Гаспарини застыл на месте, ошарашено разинув рот. "Ну и ну,- в его голосе проскользнуло неприкрытое восхищение,- да ты, оказывается, просто местное чудо, я и не подозревал. Напороться в такой глуши на доморощенного Цицерона – никогда бы не подумал. Послушай, я вовсе не хотел тебя обидеть, прости, коли что не так... Ну вот, снова надулся, глупый индюк. Хрен с тобой, пусть будет жрица, разве я, что, против?
- Ничего ты не понял,- удрученно шепчет директор,- будь же хотя бы осторожен, возможно, и обойдет стороной. Ты даже не представляешь, до чего мне страшно,- он и в самом деле заметно осунулся и дрожал всем своим телом, словно его только что окатили с ног до головы ушатом ледяной воды из канала,- ведь сегодня самый канун...
- Это уже перестает быть оригинальным,- вышел из себя Гаспарини,- я понимаю, не думай, что я бесчувственный там кусок мяса с костями... традиции, дух старины, предки. Все верно, но ведь до каких-то разумных пределов, не правда ли? Не китайцы ж мы какие, в конце то концов? Твоя жрица. Что она, испепелит меня взглядом, нашлет порчу, обратит нас обоих в камень какой нибудь заумной штуковиной? Нет же, не станешь ты отрицать очевидное. И потом, как тебе кажется, не должны ли и местные относится в свою очередь с уважением к мнению приезжих и новичков? Иначе... думал ли ты хоть раз, к чему это иначе привести может? Почетно, что и говорить, быть местной выборной жрицей, для местной девки очень даже недурно - ну, как, к примеру, манекенщицы у нас в городе или член парламента. Не надо только преувеличивать. В конечном итоге она всего то навсего заурядная баба со всеми бабьими интересами и об этом забывать грех. К тому же, на каждую бабу, как и на хорошую лошадь, имеется своя подпруга, независимо от того, предпочитает ли она мини юбку или веночек из листков плюща и лавра. Надо лишь знать марку, вот в чем весь фокус. Adeu!
- Несчастный,- директор опечаленным взглядом провожает удаляющегося Гаспарини,- так заблуждаться! Типовое поведение жертвы. А, впрочем, может, он и сам в деле в душе того же желает,- пусть даже неосознанно. Ведь говорят же, что Боги всемогущие карают упорствующих слепотой или безумием или какой еще напастью. Мерзко все это. Что и говорить, у каждого свой рок или судьба или предназначение - один хрен. Дело ведь не за терминологией. И когда это самое выползает на поверхность во всем своем безобразном величии, тут уж всяческие усилия со стороны излишни, - каковы бы не были намерения. Как это печально!- директор отворачивается и продолжает сбивчиво бормотать что то себе под нос, понуро бредя в противоположную сторону - к сверкающему огнями неоновых вывесок центральному корпусу. Ему пора за Шарлоттой.
ЭВОЭ! ГРАЦИИ НА КАРТИНКЕ
- Вот ты и допрыгалась,- торжествующий шепот беззубого шмякающего рта и глаза,
16
глаза горящие, огоньком злорадства, мелочной удовлетворенности, торжеством попранной, но отомщенной самой справедливости - одним словом, глаза, мыслимые разве под какого то близкого тебе родственника. Глаза эти возвращают Виолетту из ее отрешенных бдений во грезах обратно, в грязный гимнастический зал в ободранных в клочья обоях, корявым бетонным полом, стланном матами в желтоватых разводах с торчащими наружу из многочисленных дыр и распоровшихся швов кусочками ваты, серой от многолетней накопившейся пыли. Она испускает пронзительный вопль и быстро семенит на корточках в направлении старухи, выставив перед собой растопыренные руки со скрюченными пальцами с обгрызенными по краям ногтями. Бесстыдница,- старуха медленно пятится назад,- прикрыла бы хоть чем свои груди, болтаются, как воздушные шары на параде. В темноте Виолетта спотыкается об опрокинутого набок "козла" и застывает на месте с полураскрытым перекошенным ртом. Старуха шарит по полу в поисках арматурного прутика на всякий случай, не переставая при этом пятиться спиной к выходу. "Старая карга,- палец племянницы безжалостно втыкается в разделяющее их пустое пространство,- Хелена-на-на-на!". Палец бесстыже переплетается с двумя соседними, образуя полуприличный жест,- о жар, грызущий плоть, порой что тверже камня,- и потом еще и еще раз,- Хелена-на-на-на, Хелена-на-на-на." Она как есть нагишом, выпрямившись во весь рост, грозно надвигается на старуху, соблазняюще вихляя круглой попкой,- Хеленанна-нана!» Старуха впопыхах включает карманный фонарик. Тени неистово отплясывают вокруг поверженного "козла" замысловатый потусторонний танец. Виолетта подхватывает с пола обрезок плотной бязевой ткани и, перепоясавшись ею, шипит, как потревоженная кобра,- Хелена, хи-хи-хи! Помнишь спартанскую шлюху, она ведь тоже была Хеленой, помнишь об этом, жалкая старуха? Старуха испуганно осеняет себя крестным знамением. Тени пляшут все неистовей, бесноватее, вихляя вслед за резкими поворотами гибкого исступленного тела... «Хай,- кричит дева и в голосе ее пробуждается нечто нечеловеческое - гурия с горящими навыкат глазами, растревоженная бесовской пляской,- Эвоэ!" Неудержимая волна ужаса сотрясает воздух, плясунья извивается, точно ужаленная гибельным жалом огромного черного скорпиона, грохочет, подобно снежной лавине. Горящее лицо, точно опаленное ударом молнии,- эй, слуги, тащите флейты. Просыпайтесь, дети шлюх и потаскушек, несите цветы, водку. Ныне заведу я для вас песнь Пляски, а старик Силен и трубочист подыграют мне на губной гармошке. Ха-ха, как когда то давно, в заснеженных степях Московии – 0h ,му dear Augustin! Тру-ля-ля! Где те двое чудаков, крадущихся под покровом мглы, что вьют свой жалкий старческий лепет? Они, да знаешь ли ты старуха, что сотворили надо мной эти двое? Крови, крови их напьюсь я нынче и вам, мои сестры..." Она невзначай ударяется головой о незаметный выступ в стене, что то щелкает в ответ и через секунду раздается мерное жужжание камеры. Из узенькой щелки с противоположной стороны вспыхивает расширяющийся конусом ослепляющий луч и падает на натянутый за спиной Виолетты экран (по свободным субботним вечерам, если таковые выпадают по расписанию, в зале крутят старые фильмы для летного состава, на которые давно уже никто не ходит, если не принимать во внимание подозрительных прыщеватых юнцов со спутанными грязными волосами, прибывающих неизвестно откуда на грохочущих мопедах в обнимку с полупьяными подружками). Луч лепит на запыленной поверхности материи три обнаженные грации - Ванду, Шарлотту, Елену (не старуху), снятых под наклон скрытой камерой. Грации оживают на некоторое время в упоительном эротическом танце вокруг распростертого на траве бездыханного на первый взгляд тела мужчины средних лет. Четко обозначен растревоженный фаллос. Потом свет меркнет и старуха, подкошенная увиденным, беззвучно валится на холодный пол. Виолетта вздрагивает, но быстро приходит в себя. Приплясывая и хихикая, она протискивается к телефону, висящему в узеньком коридорчике возле самых две-
17
рей, и опускает медный жетончик. Гудки, грубоватый мужской голос: Алло, служба безопасности аэропорта. "Хи-хи, Григореску? Старый пердун. Иди, подбери свою развалину. Кого? Дурррак! Поспешай. Что? Сам увидишь, хи-хи. Ту-ту-ту. Не прекращая извиваться ни на секунду, она кое-как натягивает на себя в спешке подобранные с полу тряпки. "Прам-па-пара-прам-па-па. Вот тебе тетушка, Юркин день. Горемычная". Она с трогательной жалостью склоняется над бесчувственным телом, не переставая, однако при этом дергаться в такт непонятному ритмическому рисунку, напоминающему внешне знаменитые пляски половцев, и накрывает старуху кипами старых газет. "Сквозняки,- бормочет она, глупо улыбаясь чему то своему,- свежие сквозняки вредны твоим старым косточкам, тетя. Так, в тепле, оно то наверняка получше,- и вдруг резко срывается с места,- Эвоэ, Старая, в горы, горы, горы! А ты жди здесь своего Григореску. Эвоэ!"
УЛЫБКА ПЕРСЕФОНЫ. ОРЫ
- Пустое дело,- размышляет сам с собой Беккер. Вообще вся эта затея - пуститься по следам Франца - представляется ему сейчас сплошной бессмыслицей. Более того, подсознательно он понимал это уже тогда, когда обращался к руководству за официальным разрешением, и только выработанная годами привычка к пунктуальности, стремление лично довести до точки все нюансы в этом запутанном, как тогда ему представлялось, деле толкнули его на этот никому, в сущности, не нужный шаг. Ну что с того, если он и обнаружит след Франца в окрестностях аэропорта? Скажем, к примеру, вот сейчас сам Франц, широко улыбаясь, выйдет ему навстречу с распахнутыми объятиями из-за ближайших кустов - так что же дальше? Очередная идиотская ситуация. А если еще приплюсовать к тому сегодняшние накладки - старика, затем придурка - бортмеханика? Беккер хватается за голову и есть с чего. В конце концов, все в свое время надоедает - вся эта игра, события, высосанные из пальца - и для него, Беккера, это время, судя по его настроению, подошло. Господи, да чем мы все занимаемся,- думает он. Подготовка события - отчет, подготовка события - еще отчет. Архивы Управления неисчерпаемы. Мышиная возня - уж писали бы сразу отчеты. Вот и сейчас, вся эта история, которую он сам по собственному почину извлек, словно заправский фокусник, в буквальном смысле из небытия, потребует от него немалых усилий для составления очередного отчета, довольно непростого, к слову, своего рода шарады, которую никто и никогда не прочтет - проставят в требуемой графе очередную галочку напротив его фамилии, точнее, личного номера, присвоят всему делу порядковый номер и отправят пылиться на архивные полки. Ему вспомнился архивариус - низенький лысый старичок с добродушной до ушей улыбкой - типичная библиотечная крыса. Так вот, никому его отчет не нужен, даже крысе-архивариусу. Нужен лишь факт существования этого отчета. Впрочем, одного человека его отчет, может быть, все таки заинтересует - разумеется же, Франца, которому в свою очередь надлежит подготовить собственный контр-отчет по его отчету - таковы правила игры, такова сложившаяся практика и не подчинится ее логике все равно, что автоматически быть вычеркнутым из Книги Кадров (кстати, все тем же добродушным старичком архивариусом). Конечно же, материалов для контр-отчета у Франца будет побольше - во первых факты из его, Беккера, отчета и плюс к ним - это, во-вторых - его, Франца, собственные, о которых он, Беккер, не имеет ни малейшего представления, хотя формально Франц и находится в его подчинении. Дрянь девка! Беккер вспомнил вдруг про Елену Шульц. С нее то все и завертелось - донос на профессора, Шлеймахер, затем из всего этого компоста выплыл каким то непонятным образом Франц, да и вся, если быть откровенным до конца, авантюрная затея с Чичентампуко. Подозрительно частые смены пилотов на линии, взбалмошные местные девки - всё ерунда какая то и в то же
18
время запутано до того, что не удивительно, если в один из прекрасных дней ситуация с аэропортом разрешится самой настоящей катастрофой - все там держится на весьма и весьма призрачном фундаменте. Грацио! Беккер еле увернулся от прямого столкновения с какой то дородной матроной, несущейся напролом на всех парах навстречу с двумя наполненными доверху продуктами авоськами - коробочки, свертки, пакеты - все это богатство аккуратно обернуто, вощаной бумагой и перевязано разноцветными ленточками - даже неопрятно ощипанная курица. Повстречавшись с ним, женщина громко и язвительно рассмеялась - не то, чтобы неприлично, не то чтобы в лицо, но вне всяких сомнений по его адресу. Он проглотил все это молча, хотя выходка женщины и показалось ему вызывающе дерзкой и оскорбительной - у него даже руки зачесались от жгучей потребности отомстить каким-либо изощренным способом и немедленно за нанесенную обиду - и... И только крепче стиснул зубы, поплотней закутываясь в плащ. Женщина застряла в его мозгу саднящей занозой, несомненно, она ему кого то напоминала, но вот кого? Люди, события (как реальные, так и высосанные из пальца для Отчетности) роились вокруг него, дразнясь, и ухмыляясь как живые, а ему все никак не удавалось выдернуть из их клубка единственно необходимую ниточку, ту, начав с которой, можно было б распутать step by step весь гордиев клубочек. Он обернулся. Женщины нигде не было. Видно, судя по всему, она успела добраться до поворота, вопрос лишь в том, как ей это удалось за столь короткий промежуток времени. Просто невероятно. Беккер с сомнением покачал головой. Так кто же все таки эта женщина, эта знакомая бородавка на правой щеке? Вспомнил, ей-ей вспомнил! Ай да Беккер! Старуха с третьего этажа, запустившая библией в полицейского, когда среди бела дня раздели на улице священника. Хотя, может и та, другая, с пестрым попугаем. Но что ей (той или другой - без разницы) могло понадобиться в этом убогом захолустье, да еще нагруженной двумя авоськами? Впрочем, завтра, кажется, суббота? Это, пожалуй, меняет дело - многие по субботам стремятся вырваться за город, провести пару дней в обнимку с природой - сейчас это так модно. Еще одно наблюдение - выглядит она, надо, признать, куда бодрей, моложавей, что ли - одним словом, что то тут не так. Правда, видел он ее раньше лишь мельком, к тому же на свежем воздухе, да еще в сумерки, пусть ранние, все видится чуточку иначе. Он пожал плечами и тут же спотыкнулся о кочку, потом еще раз. Странно - он даже не заметил, как свернул с тропинки. Вокруг торчали лишь пни да ели. Беккер почувствовал непомерную усталость и присел на один из них, спугнув при этом мелкую птаху. Выбраться отсюда не стоило особого труда - шпиль аэровокзала, ярко освещенный с трех сторон мощными прожекторами, виднелся отчетливо и ясно на быстро чернеющем фоне неба. Ему следовало лишь постоянно двигаться в направлении шпиля и не сворачивать в сторону, весь вопрос лишь в том, сколько ему потребуется на это времени. Мысли его текли вяло, не хотелось даже думать о чем либо. Он достал из кармана флягу и отпил солидный глоток, не забыв предварительно протереть рукавом горлышко - после бортмеханика. От водки его моментально развезло, он даже не заметил, что собственноручно расстелил на траве плащ и улегся на нем поудобней лицом в небо с чудовищно зависшими над притихшим миром алчно светящимися звездами. Мир, огромный Мир, расстилался над ним, в котором он, Беккер, даже не ничтожное насекомое. Звезды высокомерно смеялись над ним со своих надлунных сфер. Все сегодня смеются над ним, даже сумасшедший старик. Это странное, сошедшее словно с полотен Эль Греко, лицо маячило перед глазами назойливым воспоминанием. Чувствовалось по всему, что старик крепится из последние сил, чтобы не рассмеяться, хоть и боится его не на шутку и все таки... Он машинально ощупал ширинку - похоже, порядок. Всплыла огромная красноватая луна, немая свидетельница поминок по Персефоне. Вспомнил, ту женщину с авоськами звали Персефоной, по крайней мере, под этим именем она была зарегистрирована в участке после поступившего сообщения о происшествии на улице... Вспомнив, Беккер почувствовал огромное облегчение на душе и рассмеялся. Потом, безо всякой связи с эпизод-
19
ом, припомнил почему то ликвидацию приставленного к нему агента. Мокроуса, кажется. Странно, но подробности последнего дела полностью выпали из его памяти, как, к примеру, он прикончил того типа? "Ты убил его ножницами,- нагая блондинка, призывно улыбаясь, стояла прямо над его головой, прижимая к матово бледным грудям туристический топорик с двусторонним острием. "Но почему ножницами?- изумленно спросил он и только сейчас заметил, что почему то не удивился появлению блондинки, словно весь день ожидал чего то в этом роде,- откуда взялись эти ножницы?» «Огромными садовыми ножницами,- уточнила девица, не обращая внимания на вопрос, заданный Беккером и кивнула головой, видимо в знак того, что иначе просто и быть не могло,- какими подрезают виноградную лозу, чтобы не повредились здоровые, разве не так?- она издевательски расхохоталась прямо ему в лицо. "Да, да,- поддакнула ее подруга, выползая из ближайшего кустарника,- для того, чтобы не погубить всего, приходится поневоле причинить боль малому. Сюда, девушки!" Пространство вокруг Беккера моментально заполняется целой армадой голых девиц и у каждой в руках по стандартному топорику. "А ну, стройся,- командует блондинка. Уж и распутство учится строю,- подивился Беккер,- ну и времена!" Девицы меж тем успели выстроиться в несколько концентрических кругов таким образом, что сам Беккер оказывается в их геометрическом центре. Девки быстро проводят перекличку. "О, да,- продолжает удивляться Беккер, разглядывая внимательно девиц во главе с блондинкой, образующих ближайший к нему круг,- я же их знаю!" Девицы перемигнулись. "Объявляется пляска № 3 вокруг пылающего жертвенника,- произнесла громко блондинка - судя по тону, она была у них за старшего,- а ты, Беккер, лежи, как лежишь и не двигайся. Будешь нашим жертвенником. Шарлотта, Ванда, Елена..." Стоп! Елена, Елена Шульц. Это ее он допрашивал на прошлой неделе в своем кабинете. Стройная кобылка. Знать бы раньше... Гноящийся веред в паху завертел, застонав, увлекая за собой в... Девичий хоровод закружился вокруг, опутывая магической цепью, точно волны прилива. И кружат, кружат, кружат, порхая как снежинки в новогодний вечер. Точки и пятна рябят в глазах разноцветным фейерверком, сплетаясь в сплошные линии, образующие гигантскую воронку, втягивающую его расслабленное тело внутрь себя с чудовищной силой. Вот он и сам превращается постепенно в набор ссужающихся спиралью линий, и вся эта масса мычит, мычит, мычит, обволакивая Вселенную ласковым, мягким телячьим теплом. И тут он услышал смех Луны.
Беккер спал, подложив руку под голову метрах в пяти от огромной коровьей лепешки. Сон его был мирный, но сопровождался убийственным храпом. Олененок, пробегавший по просеке, замер на миг, шумно втянул ноздрями воздух - ушки его при этом тревожно задергались - и еще через секунду припустил во весь опор обратно. Луне до них не было ровным счетом никакого дела.
ГРОТ ГИАД
- Выпустите! - Тимоти отчаянно дубасит кулачками в дверь. Аримаспы и сатиры язвительно ухмыляются за его спиной, корча потешные рожицы. Все впустую. Тимоти, хныча, оборачивается и застигнутые врасплох аримаспы застывают в прежних позах. Гипсовая виноградная гроздь, покрытая позолотой, неподвижно свисает по искривленным бокам заснувшей лозой. «Не хочу,- продолжает ныть Тимоти,- выпустите меня отсюда. Вот пожалуюсь директору, зеленая злючка,- и, набычившись, грозит кулачком всем им там за глухой дверью.
Любопытство тем временем берет свое и Тимоти придвигает вплотную к дверям стол, ставит на него плетеное кресло, потом табуретку и, соорудив таким образом незамысловатую баррикадку, начинает, пыхтя и отдуваясь, взбираться на самый верх. Вскарабкавшись на табурет, он хватается одной рукой за карниз и, злорадно хихикая, выглядывает в оконце. «Так я
20
и знал,- торжествует он, потирая свободной рукой зарумянившиеся вмиг щечки,- свернет за угол и снова за прежнее. Все они - перезрелые куклы. И мадмуазель Шарлотта и господин директор и, даже, сам диспетчер, как бы он не хорохорился и не прикидывался папенькой. Ну и коленца! И что они все находят приятного в этом трахании - хоть убей – смехотура сплошная!"
У3Ы АФЕЯ. МАКARЕS PATHEESSIN
Господин Беккер,- Франц теребит за рукав спящего на траве мужчину,- господин Беккер! Спать прямо так. На голой земле! Поднимайтесь, Вы же застудите почки. Слышите меня? Поднимайтесь ... Что это?.. О, Господи!
ГНЕВ ГЕКАТОНХЕЙРА
Осоловевший директор ошалело вскакивает с Шарлотты. Лицо его наливается багровым румянцем. "Ы-у-у! - рычит разъяренный диспетчер,- как прикажете понимать, господин директор? Заворачиваю за угол и на тебе: Шарлотта!" Шарлотта суетливо оправляет юбку, старательно избегая тяжелого мутного взгляда диспетчера. А ты, любимая падчерица,- диспетчер переходит на знаменитый свистящий шепот, при котором тщательно проговаривает
каждое отдельное слово, включая предлоги, тот самый шепот, за который его за глаза прозвали Шипило. Он хмуро щурит правый глаз, словно целясь из винтовки. Сумерки за окном сгустились настолько, что горящей вполнакала лампочки не хватает даже на то, чтобы очертить мало-мальски вразумительные контуры теней - слишком высоко от предметов, слишком мутно. Непорядок и раннее горе. Господину директору никак не удается избавиться от вычитанной некогда в каком то журнальчике пошленькой назойливой фразы, торчащей в разгоряченном мозгу точно проржавевший до самой шляпки гвоздь... А может и не в журнальчике - ведь так давно это было - здесь, в этом захолустье и читаешь то для души лишь от случая к случаю. "Я... Вы не подумайте, господин диспетчер, ничего такого, клянусь Вам своей должностью... Вот увидите, со следующего месяца я непременно изыщу способ повысить зарплату мадмуазель Шарлотте, а покамест освобожу ее уже с ближайшего понедельника от дополнительных часов, по физкультурному воспитанию, и, помимо того – от практикума. Я Вам твердо это обещаю". "Дудки,- дуется диспетчер,- Вы, господин директор, отпетый лгун и мошенник. Эти слова я слышу от Вас далеко не впервые, извольте ж..." "Что то сегодня с ним не так,- только успел подумать директор, как истошный вопль Шарлотты прервал их перебранку. Оба с удивлением пялятся на учительницу, которая с перекошенным лицом смотрит куда то за их спины и судорожно тычет пальцем. Они оборачиваются. В оконном проеме над дверью в гримерную красуется перемазанная чем то белым омерзительная детская рожица и корчит потешные гримаски. Раздается грохот и Тимоти исчезает. "Ребенок!- от волнения у Шарлотты срывается голос,- ребенок все видел!" Куда, только подевались ее смятение и растерянность? Она подобно разъяренной пуме кидается к двери и глаза ее горят яростью как у гончей Геры. "Вы,- орет она, наседая на опешивших, мужчин,- двое подонков! Оставили ребенка одного, корибанты вонючие! Только и можете, что трепать языком на кого послабее, наподобие меня, и заглядывать еще нам под юбки. Кто теперь ответит за все, если он расшибся?" Побелевший господин директор одним прыжком оказывается возле дверей и рывком вышибает их напрочь.
Ворвавшись в помещение, он сразу же спотыкается о ловко подставленную ножку и катится кубарем в дальний угол. "Титилитесто,- захлебывается скороговоркой Тимоти, ловко уворачиваясь от острых ногтей Шарлотты,- тилитили тралита!" "Он, он,- в ужасе хрипит диспетчер,- вылитая бронза, бронзовый человечек из ночных кошмаров!" Взъерошенный
21
директор стремительно вскакивает с пола, в ярости сдергивая с себя брючный ремень. «Нет!- Шарлотта прикрывает лицо ладонями,- не сметь, господин директор. Если хотите - так в карцер,
но бить ребенка я не позволю. Разве Вам не известно, что телесные наказания в школах приостановлены? Вспомните последнюю депешу министра!" Тимоти визжит как недорезанный поросенок и, изловчившись, кусает за руку, держащую наизготовку ремень. "На куски,- орет вне себя от гнева укушенный,- разрежу мерзавца на мелкие кусочки!" Шарлотта цепляется за него обеими руками и теряет сознание. Тимоти, воспользовавшись всеобщей суматохой, шмыгает мимо растерявшегося диспетчера и с победным воплем вылетает в коридор. «Шарлотта,- потрясенный директор опускается на колени,- что с тобой? Очнись, милая!" В растерянности он изо всех сил шлепает ее мокрым полотенцем по щекам, по попке, по бедрам. Диспетчер отрешенно наблюдает за ними со стороны и взгляд его тяжел, точно у быка, ошеломленного ударом увесистой дубинки по рогам.
БЛЕДНАЯ ИТОНА
Виолетта вне себя от негодования вырывается из мерзких потливых объятий - волосатые, как у шимпанзе, руки словно пропитаны прогорклым оливковым маслом - липкие, скользкие, с противным запахом, но она не замечает всего этого. Глаза ее - сверкающие глаза дикой блудливой кошки; огонь безумия разливается по силам содрогающегося тела. Высвобожденная, она устремляется к вершине холма, раздирая в исступлении ногтями тонкое ситцевое платьице, накинутое кое-как на голое, тело, ежеминутно цепляясь за колючки дикорастущей акации и еще каких-то кустарников. Позади - улюлюканье и смех - грубый, похотливый, хриплый. Луна глупо улыбается ей в лицо, и крик безумия срывается с женских губ, дрожащих в проступившей в уголка пене. Никто и не рискнул увязаться следом, только собственная тень выписывает, точно пьяная, невообразимо сложные пируэты на лунной траве. Добрая благонадежная тень...
СЛЕЗЫ ЛЕАРХА
"Нет, нет и нет,- разъяренный диспетчер срывается вдогонку за господином директором,- ты мне ответишь за все и сполна, развратник" "Помогите,- зовет на помощь директор,- он сумасшедший! Я виноват, нет спору, но не убивать же за это человека!" "Это ты человек? - спутанные волосы ниспадают с диспетчерского лба, вдобавок эти слезящиеся, воспаленные, от бессонницы глаза - черты диспетчера расплываются, а сам он превращается в орущий глиняный ком, лишенный четких очертаний,- да какой же ты человек, животное?" Метаморфозы чередуются. Комок превращается в нечто звероподобное, хищное, да и крики диспетчера все сильнее походят на завывания зимнего волка. Директор кажется самому себе загнанным в тупик, дрожащим со страху олененком, запутавшимся передними копытцами в высокой дикорастущей траве. Горький запах полыни щекочет ему ноздри, усиливая слезоточивость. Волк неумолимо нагоняет жертву. Одинокий клык зловеще поблескивает, в свете дорожного фонаря. Взмах. Тяжелый продолговатый предмет, зажатый в кулаке диспетчера, кажется перепуганной Шарлотте огромным кухонным ножом. Резкий взмах. Олененок медленно поворачивает голову. Шарлотта видит, как из кротких печальных глаз медленно, как в замедленной съемке, сползает сиротливая слезинка. Диспетчер неприметно как то становится громадным, массивным, широким в плечах, словно полицейский из боевика о бутлегерах. За ее спиной возникает тихий смех Тимоти, похожий на отдаленный перезвон маленьких серебряных колокольчиков. Не помня себя, она срывается к месту происходящего и спотыкается о лежащее поперек бревно. Истерика. Море крови.
22
ПЕНФЕЙ И ЛИКУРГ. ПОД СЕНЬЮ НАРТЕКОВ
In time. Господину Беккеру вновь мерещится, как нечто влажное и темное, обволакивая со всех сторон тончайшей пленкой, затягивает его грузное (странное ощущение; насколько он себя помнит, грузноватым ему не доводилось быть ни разу, за исключением детства, которого он не помнит. Скорей уж наоборот, и это доставляло и доставляет ему по сей день массу неудобств и огорчений по службе - худых всегда норовят обойти при случае, да и гоняют их куда как чаще - так уж завелось издревле, пенять или жаловаться тут на обстоятельства - распоследнее дело - никто ведь не предъявляет претензий к весенним паводкам или иным каким стихийным бедствиям) тело в прохладные воды омута неизведанных, но приятно щекочущих нервы наслаждений. Хочется, зажмурившись, мурлыкать от удовольствия, совсем как в позабытом оставленном в прошлом детстве и... Впрочем, расслабляться сейчас не время – так втемяшиться, да еще при исполнении особого поручения! Он не без усилия разжимает
налитые свинцом веки и знакомая усатая физиономия с густой кавказской улыбкой склонивша-яся над ним, вливается по каплям в его сознание повседневностью, работой, суетой и долгом. Беккер застонал и предпринял попытку приподняться на локоть, что, к его досаде, удалось ему не сразу и даже не с первой попытки. Тело его затекло от продолжительного лежания на земле - отсюда, очевидно, и ощущение грузности! - и плохо подчиняется командам. Вдобавок эти мерзкие мурашки вдоль позвоночного столба и в отекших местах. «Господин Беккер,- железный Франц неумолим и настойчив, как положено истинному правоверному управ-ленцу,- здесь сыро, застудите почки". «Знаю мой милый Франц,- уголки губ чуть змеятся подобием улыбки,- не вдавайтесь в панику, голубчик. Ведь делаем мы с Вами одно и то же дело, пусть между нами и существуют разногласия в подходах. И это хорошо, ибо наличие разногласий свидетельствует также об инициативности, а это в нашем деле главное. Что ж удалось Вам разузнать в здешних краях касательно нашего дела, а, Франц? Покороче, если несложно, времени уже почти не осталось". «Не торопите событий, Беккер,- потирает переносицу Франц,- все здесь не так просто, как мы предполагали вначале. Надо толком во всем разобраться и сроки тут ни при чем. К тому же мне никак не удается сообразить толком... Скажи-ка, Беккер, зачем ты сделал это?"
- Сделал what? - от волнения у Беккера дернулось веко. В голове туман. Похоже, с глухим треском лопнул мелкий кровеносный сосуд. В ушах стоял сплошной перезвон, как будто нечто мохнатое и огромное размером с кита или священную гору Меру (гора мистиков-индусов) обрушились на него сверху и спереди и припечатали с размаху в землю как царя обезьян всей своей тяжестью. Он ощутил во рту соленый привкус и его чуть не стошнило. Этот молокосос ...да как он смеет?! "Да что с тобой происходит?- Франц пытливо всматривается в старшего, превращаясь по ходу обратно в услужливого сослуживца, школяра из управления, своего в доску парня; голос его кишит миазмами сострадания и готовностью рвануть незамедлительно на помощь,- не хочешь говорить - твое дело. Я ведь так спросил, в порядке ведения дел, но если... В общем, зря ты злишься. Но ты мой начальник и тебе, естественно, видней". Франц обиженно отворачивается и, насвистывая с деланным безразличием нацистский марш, ковыляет в сторону шпиля. Не пройдя и десяти шагов, он резко оборачивается и вдумчиво вглядывается в Беккера. «Будь осторожен,- кроличья губа чуть заметно приподнимается кверху, фиксируя подобие улыбки,- не гуляй допоздна, здесь очень сырая местность, сплошные болота, а комары!- улыбка становится шире и плотоядней, губа едва обозначает передние зубы,- вроде дунешь - и нету, но такие назойливые. Право, как местные жители. So, Gutenacht, Herr Becker, so long".
23
" А зубы то у него гнилые,- с мстительным злорадством подмечает Беккер, поворачиваясь лицом к лесу,- пару лет, не больше, а там станешь, как и все мы, дружище, добычей дантиста... И тогда поквитаемся. Sо long, so long ..."
АГABA. УМЫКАНИЕ КОЗЛЕНКА
"Видишь, что ты натворил!- старуха цепко держит за руку Тимоти, хотя мальчуган и не пытается вырваться,- ах ты, поросенок, посмотри ка на свои руки. Немедленно попросишь извинения у мадмуазель Шарлотты". "Бабу,- невинные детские глазки доверчиво уставились на испещренное мелкими морщинками лицо,- Бабу, а правда, что господин диспетчер ее папа?" "А тебе то, сорванец, что за дело?- старуха пусть несильно, но настойчиво, волочит его за собой на веревке,- ее или не ее, какая нам с тобой разница? Ну, ладно, комарик, поиграйся ка тут на лужайке, я скоро. Сегодня - ты сам знаешь... И не смей подглядывать, рано тебе еще, ты понял?" "Да, Бабу,- Тимоти и в самом деле кажется присмиревшим,- а как ты думаешь, господин директор не будет больше прижиматься с мадмуазель учительницей после того, что случилось?» «Обязательно будут,- уверенно заявляет Елена,- и господин директор и диспетчер и, даже, господин Франц, если хочешь знать правду. А почему бы и нет? Пусть она и не девица, но фигурка то у нее ладная и, похоже, она в этом деле ведает толк. Совсем как я в свое время,- старуха ласково гладит по голове малыша сухой шершавой ладонью,- а теперь смолкни".
ТЕНЬ ДИРКИ. ЖРИЦА БЕЛОЙ БОГИНИ
Фурия продолжала преследовать его - разъяренная, выкрикивающая невпопад в исступлении нечто и вовсе непотребное. Директор и представить себе не мог что либо подобное и, если б не преследующая, наступающая ему буквально на пятки и размахивающая неистово во все стороны без разбору двусторонним туристическим топориком (и откуда?- вроде он не встречал в сельской лавке ничего похожего), каким обычно пользуются альпинисты при восхождениях, то наверняка решил бы, что все это ему просто снится. Однако времени на какие бы то ни было догадки, а тем более, размышления у него попросту не было: учительница с искаженным яростью и еще чем-то умопомрачительно безумным (делающим, кстати, его маловыразительное серое - каковых в любой толпе тысячи - все в веснушках, уродующие темно коричневые очки - по благородному красивым какой то гибкой звериной как, скажем, у леопарда или львицы преследующих дичь, красотой) лицом, учительница, выкрикивающая нечленораздельные, прямо таки кошачьи, вопли, гналась за ним от самого аэровокзала, срывая по пути с себя одежду, цепляющуюся, то и дело за колючки кустарника и потому мешающей погоне. Блуза и джинсы уже свисали с нее дранными в клочья лохмотьями, а из многочисленных ранок и царапин медленно и ало сочилась кровь. "Прямо шахсей-вахсей какой то,- совсем не ко времени припомнилось директору неописуемо дикое зрелище виденное им давно и однажды в далеком и пыльном Тебризе, когда он служил еще санитаром в спецотряде колониальных войск невесть какого карликового княжества под началом бравого румына, сержанта Григореску, того самого, что носит ныне красивую и строгую форму аэрофлотского служащего. Отряд их был специально выделен для сопровождения какой то до чертиков важной дипломатической шишки того самого одного из карликовых княжеств, затерянных в нефтеносных песках юга Аравийского полуострова, которые, не имея собственных войск – да и что проку от ленивого бедуина!- в необходимых случаях прибегают к услугам наемников, расплачиваясь с ними баснословными для тех суммами даже не глядя на количество нулей на чеках. Как бы то ни было, директору претил ныне и самый легкий намек о тех далеких уже, слава Богу, событиях. Чего-чего, а происходящего с ним сейчас, в данную ми-
24
нуту, директор и вообразить себе не мог в самых своих разнузданных по мазохистски видениях во время интимных свиданий. Да и глупо было требовать чего то в этом роде от Шарлотты, о, наивное дитя! Да бред какой то, по особому ужасный, но и прекрасный в то же самое время (директор и в самом деле питал неодолимое пристрастие к садомазохистским забавам и нередко во время любовных забав с Шарлоттой тайком от партнерши стегал себя, заперевшись от нее в туалете, специальным хлыстиком с медным наконечником - хоть и не до крови, но достаточно чувствительно) именно своей жуткой реальностью, проснуться от которой не хватало времени, реальности более реальной, чем реальность самого сна. Он уже почти выдохся из сил, когда Шарлотта, наконец, нагнала его и, продолжая столь же воинственно размахивать топориком, пронеслась стрелой мимо, не удосужив преследуемого и уничижительного плевка. Обескураженный и потерянный, он в изнеможении рухнул на траву, утирая рукавом обильно струящийся по лицу пот. Сердце подступило к горлу, - кажется, чихни и вылетит наружу через жадно хватающий воздух рот. Кто то засмеялся совсем рядом. По детскому чисто — прямо светящийся в ночи ангел. Он обернулся. Тимоти, привязанный за ногу к дереву толстой в два пальца веревкой склонился над ним, ласково поглаживая левой незанятой рукой золотистые кудряшки. «Не пора ли в интернат, господин директор?- спросил он. Ясные глаза мальчугана лучились мягким сочувствием, и директор даже всплакнул - что то родное, близкое всплыло ощущением в одном из затерянных уголков сердца, так и застрявшего комом в горле,- все равно сегодня уже ничего не поделаешь. Вы же сами все видели". "Кто привязал тебя к дереву, малыш,- едва отдышавшись, спросил директор, пытаясь распустить зубами тугой узел на ноге Тимоти. Мальчик снова засмеялся, на сей раз просто, по обыденному, прямо таки заблеял козленком,- человек,- ответил он,- а кто именно, разве так уж и важно?" "Не знаю, - откровенно признался директор,- то есть до сегодняшнего дня я знал наверняка, но сейчас, ты извини меня, все так перепуталось у меня в голове, что я не помню даже, что именно я знал". "Вот и я думаю,- вздохнул мальчик,- ведь мы же не полиция или сыскное агентство, чтобы знать все это. Ну, пошли, что ли?" "Пошли,- послушно повторил директор и подхватил мальчугана за руку. Они поплелись в сторону мерцавших в паре миль от полянки огней затерянной в лесу деревушки. "Спасибо,- прошептал с благодарностью мальчик, клюя носом,- а за мадмуазель Шарлотту особо не переживайте, ведь завтра у нее первые часы по расписанию, а разве мадмуазель Шарлотта когда нибудь опаздывала на урок? Так что особых причин для беспокойства я не вижу".
ПЕНФЕЙ И ЛИКУРГ. СНЕДЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ
"Время - твои пирамиды в двухстах метрах от полуразрушенной тобой же часовни". Идиотская точность. Франц с любопытством наблюдает за манипуляциями Беккера, репетирующего пароль. Начальство право, даже если городит невесть что за чепуху, а тут - такое дело! Этот к тому же, не из последних, таких, как, к примеру, начальник методологического кабинета, старого олуха вообще мало кто выносит во всем Управлении, включая самого Босса и филиалы. Но это вовсе не означает, что от него с удовольствием бы избавились. Вряд ли кто всерьез пожелал бы оказаться на месте старой развалины - должность старика абсолютно никому не трафит: жалованье не из особых, уйма писанины, кипы никому не нужных циркуляров и скучнейших инструкций. Даже задницы не подтереть по настоящему: бумага тонкая, полупрозрачная, рвется при лёгком нажиме. Покончив с жестикуляциями, Беккер зевает. Франц улыбается в ответ. Беккер уже стоит рядом и от него сильно разит дешевой чесночной колбасой и водкой. "Уфффффффф, все эти условности,- тяжело отдувается он как после непомерной физической нагрузки,- нечем там заняться старой Развалине? Придумали всякую чушь. Надеюсь, я не слишком ошибся? "Немножечко в тексте,- улыбнулся
25
Франц, дубляж жестами был просто безупречен". 'Глупости,- раздраженно отмахнулся Беккер,- всем им там, в Управлении, отлично известно, что все эти пароли и прочие условности не более чем причуды выжившего из угла старика, пытающегося хоть таким образом оправдать получаемый им паек. И мы с Вами, придет еще время, станем такими же, если не хуже,- добавил он, скосив глаза в сторону и, как показалось Францу, не без толики грустной иронии,- ну а теперь нам пора расходиться". "Послушайте,- встрепенулся Франц,- давно уже собираюсь спросить Вас вот о чем..." "Валяй,- радушно откликается Беккер,- впрочем, я догадываюсь, о чем именно. Ты ведь хочешь спросить меня о Шлеймахере, верно? Что мол, за птица и тому прочее. Я прав?" "Как всегда, шеф,- смущенно засмеялся Франц". "Веселый ты человек,- нахмурился, подбирая слова, Беккер, жизнерадостный характер коллеги переваривался им с трудом, он испытывал временами нечто наподобие серой зависти к Францу - как легко тот позволяет себе легкомысленное отношение к многочисленным условностям, которыми, подобно Лаокооновым змеям, опутана - жизнь всех без исключения служащих Управления, не исключая и самого Босса и которые всем уже порядком набили оскомину,- но, уверяю тебя, смешного во всей этой истории крайне мало. Несколько лет тому назад - тебя, кажется, тогда еще не приняли в наши ряды - двое наших парней впервые засекли этого типа уж и не помню при каком деле - кажется, что то связанное с братством Эммануэля - чем и навлекли на себя грядущее проклятие чуть ли не всего персонала Управления. Ибо с той самой поры этот Ш. регулярно, чуть ли не с математически выверенной периодичностью, стал появляться в поле зрения нашего Ведомства, причем по самым разнообразным, зачастую взаимоисключающим обстоятельствам. Поначалу всем казалось, что нам неслыханно подфартило, и мы напали на след суперагента одной из сверхдержав, но подозрение это отпало довольно скоро, не продержавшись и полугодие, ибо высококлассный профессионал играет лишь до первой засветки, да и то, если ему крупно подфартит при этом и его не уберут (или отзовут, что в сущности одно и то же) свои же. В нашем же случае все обстояло как раз с точностью до наоборот. Но ведь, с другой стороны, столь частое мельтешение под самым нашим носом не могло не вызвать особой подозрительности в его отношении с нашей стороны. Пришлось пойти на целую серию тщательно подготовленных косвенных проверок и все лишь для того, чтобы под самый уже конец, скрепя сердце, согласиться с очевидным изначально - что все это чудовищным образом разросшееся в многочисленные тома дело - пустая трата времени, сил и средств, сплошная чушь и дребедень и парень на самом-то деле не имеет к проблемам нашего Ведомства ровным счетом никакого касательства. Его же феноменальное попадание всякий раз в поле зрения нашей контрразведки не что иное, как чистейшей воды случайность плюс редчайшая фотогеничность, а все остальное - абсолютно беспочвенные домыслы наших неразборчивых в средствах коллег. Малого просто как магнитом притягивала в соответствующее поле действия чуть ли не каждая наша мало-мальски значимая разработка или операция. Вероятность подобного совпадения чудовищно мала, единица на десяток - другой миллиардов, но вся беда именно в том и заключалась, что это и была именно та самая единица! Да еще что за единица! За самое короткое время по его нечаянной милости - язык не поворачивается назвать содеянное им милостью - или вине сорвались как минимум две крупные, операции, едва не была засвечена, причем скопом, добрая половина штабного состава Управления. Так то! Парень, сам того не ведая, словно заправский крот, роет нашему ведомству такую яму, которая не снилась и Боссу в его ночных кошмарах. Да и себе, замечу, походя. Уж лучше б на его месте оказался и в самом деле высококлассный профессионал, пусть самый знаменитый мастер, но мастер своего дела, хоть сам прославленный Колесниченко. Я, кажется, сказал чуть ранее, что Мастеру достаточно засветиться однажды, дальше он абсолютно предсказуем на 99 случаев из ста. Другое дело с заурядным обывателем, коим - теперь уже это вне всяких сомнений - является Ш. В этом случае материалов – тома, и
26
каждый хоть засекречивай по высшему разряду, но до сих пор ни методики, ни концепции, позволяющей хоть приблизительно предугадать его последующее появление в нашем поле зрения (о последствиях его появления я вообще промолчу из деликатности, что ли). Ведь сам он вообще не думает - да что там не думает, и не подозревает! - о своем невероятном phenomena или даре, если угодно, а также всем с этим связанным. Так что события разворачиваются здесь сами по себе, словно насмешка над всеми нашими потугами - совсем как в дешевом американском триллере. Седьмой отдел - те вообще испытывают чуть ли не суеверный страх перед этим субъектом, Мерцающим Адептом, как его там окрестили. Ведь ребята из Седьмого связаны с мистикой и прочими аномальными явлениями, как тебе это известно. Само собой, понятно, что войти в какие бы то ни было контакты с подобным типом попросту не что иное, как мальчишеская глупость, а главное - совершено бесполезно и рискованно, поскольку ничего существенного от подобного контакта ожидать не приходится, что, к сожалению, убедительно подтверждено практикой. А вот непредсказуемый вред от подобного рода действий никто в Управлении ни отрицать, ни сомневаться, что так оно и случится, не станет, кроме, может быть, самого Босса, да и то лишь постольку, что из-за весьма пикантной ситуации вокруг этого вопроса никто пока и до сих пор о чем либо, хоть в самой малой мере связанном с Шлеймахером, ему не докладывал. Иными словами, Босса держат в святом неведении относительно всего, что связано с этим фруктом, по всеобщему молчаливому согласию, что естественно, усиливает пикантность происходящего во стократ. В сложившейся ситуации единственно реальный выход - классический. А именно - физическая ликвидация объекта. Но и здесь опять таки свои подводные камни... Как ты, наверное, догадываешься, из за полного неведения Босса. Ибо получить разрешение на подобную операцию от Прокурора совершенно немыслимо. Прокурор, конечно же, в курсе событий, ибо попытки обойтись без визы Босса в получении разрешения от Прокуратуры предпринимались и неоднократно, но ни к чему положительному не привели. Единственное, чего удалось добиться, это согласия Прокурора и дальше держать все это в тайне от Босса. Между нами говоря, Прокурор и сам теперь не прочь избавиться от наболевшей проблемы, этот Шлеймахер и у него давно сидит в печенках, но, дав согласие на замалчивание дела перед Боссом, он и сам не заметил, как угодил в ловушку, которую никто и не думал ему ставить. Само собой разумеется, что он со своей стороны выставляет жесткое условие, чтобы его не впутывали в процесс, связанный с ликвидацией Шлеймахера (о том, чтобы упрятать типчика за решётку, пусть на время не может быть и речи). Иными словами, никаких санкций на операцию как от Босса, так и от Прокуратуры ждать не приходится, а потому не остается ничего иного, как постоянно держать его под неусыпным контролем, ведь случись с ним что - поди, докажи, что ты не синий, кто сейчас этому поверит? Уж во всяком случае, не Прокурор со всей своей бригадой помощников, которые и без Шлеймахера давно уже точат зубы на Босса, да и на всех нас вкупе с ним. Примерно в том же духе, но со своих позиций думает про нас Прокурор. Мы боимся Прокурора, тот в свою очередь опасается нас - кому охота по собственному почину связываться с самим Управлением, да еще по поводу какой то там сошки? Ей Богу, лучшей охранной грамоты не придумать и самому Китайскому Императору. А потому операция "Чичентампуко" - единственная чудом подаренная самим Провидением возможность или, по крайней мере, попытка развязать, пусть на время, весь этот хитросплетенный узел - с глаз долой - из сердца вон, как говорится. Лишь бы он, Шлеймахер, не надумал эмигрировать, а эмигрировав - вернуться потом обратно. Удивительно, что этого типа вообще удалось подвести к такому решению. Впрочем, тьфу, он же… до тех пор, пока он не вылетел, постучи ка по дереву Франц, тебе ближе».
27
ГИПЕРМНЕСТРА
Дама в меховом манто (не по сезону, заметил бы Шлеймахер) с полосатым саквояжем, зажатым между ног, с отрешенном видом разместилась на пне, прислонившись спиной к телеграфному столбу. Сухая, стройная, с точеными ножками набок и улыбкой скучающей нимфы (скажем, Эхо). Лицо ее за толстым слоем пудры и пыли выглядит непроницаемо беспристрастным, не выражающим ничего, помимо еле уловимого налета скуки, той самой скуки, которая не выворачивает наружу наши внутренности (когда скручивает чуть пониже желудка или где-то в районе двенадцатиперстной кишки и вертит, вертит, вертит, не давая ни секунды на передышку), а что-то наподобие привычного рутинного ожидания в свою очередь чего то привычного и рутинного, как, скажем, у профессиональной жрицы перед отправлением ежегодного обязательного ритуала, давно уже утратившего прелесть очарования, внутреннюю импозантность и бурную праздничную атмосферу, а сама должность жрицы выродилась в почетную, но совершенно бесцветную обязанность, или, попроще - как у старого профессионального актера во время первого акта, добросовестно дожидающегося своего выхода на сцену в середине второго акта после антракта, причем в совершенно малопримечательной роли молчаливого лакея или воина-статиста, которую он играет большую часть своей жизни - почти вечность! - причем роль эта, вне всяких сомнений скучнейшая и совершенно ничтожная, обеспечивает ему мало-мальски сносный и единственный заработок, на старости лет. Дама время от времени зевает, прикрывая ротик шелковым платочком и кидая
всякий раз при этом нетерпеливый взгляд на миниатюрные часики с боем на не лишенной определенной доли изящества руке в тонкой до локтя вуалевой перчатке. Дама из города, пощадившая мужа в первую брачную ночь. Одинокая серьезная дама.
ПЕНФЕЙ И ЛИКУРГ. ИКОНОТРОПИЯ
Молчание сильно затянулось. Заметно посвежело, но небосклон по-прежнему чист. Чист и черен и усеян весь звездами, словно просыпавшимся из худого мешка просом. Заблудившаяся корова никак не угомонится. "Хоть бы волки тебя задрали,- думает сердито Франц. История вырисовывается до неприглядности неприличная. Еще с пару лет назад такого типа припрятали б куда подальше - на рудники хотя бы - и без шума прикрыли бы дело. Мало ли злосчастных идиотов по сей день тянут где то лямку лишь за то, что в свое время проявили всего то навсего легкомысленную неосторожность! (Справедливости ради надо признать, что за всю историю существования Управления фрукта, наподобие Шлеймахера, пожалуй что не припомнить). И все же... Собачья служба! Новые веяния века опалили страну жаром безумия, словно незримый и хмельной бог, пролетая над миром, неосторожно соприкоснулся с ним кончиком огненного крыла. Франц вдруг почувствовал жгучую зависть к Шлеймахеру. Как же! Ведь уберется придурок и конец его мытарствам, о которых он, кстати, и ведать не ведает. Такие быстро там пристраиваются, у них на лбу точно особая отметина, печать фортуны, Каина или буква тау какая. А ты продолжай по-прежнему копаться, точно глиста какая, в чужой блевотине. С выездом Шлеймахера в Чичентампуко, история вряд ли будет закрыта, как на то надеется Беккер. Наверняка того не случиться, ведь в соответствии с последним служебным циркуляром повышенной секретности, дело на человека заводится по его появлению на свет божий и может быть закрыто не иначе, как на основании подшитой к нему копии свидетельства о смерти, заверенной гражданским нотариусом или тюремным смотрителем. Беккер, хоть и толковый начальник, но сам по себе человек недалекий. Особенно если дело касается каких бы то ни было юридических проволочек. Впрочем, что касается циркуляра, то Беккер в этом далеко не так одинок, как хотелось бы. Франц уже смутно предчувствовал грядущие неприят-
28
ности и смуту. Вне сомнений, придется пасти этого желторотого еще и за границей, не говоря о том, что не исключена и возможность появления на его месте нового шалопая (взамен эмигрировавшего). Сердце прямо-таки разрывается на части - раз уж началось, то вряд ли быстро успокоится. Новое время рождает и новых людей. Случай Шлеймахера буквально витает в атмосфере наших дней - типичное порождение конца столетия. Он давно уже ожидал появления чего то в этом роде и дело вовсе не в личности какого-то там Шлеймахера. Методы Управления давно пришли в негодность, само здание обветшало, вот в чем все дело, причина всех причин. Не те отношения, не те люди, не те полномочия и не мудрено, если машина то и дело дает сбои. Вдобавок все эти бутафорские нововведения по ограничению работы Управления, сводящиеся к одному и тому же - работать с прежним рвением и успехом, но чтобы перчатки были белые. Какое там! Задумывался кто-нибудь из высокопоставленных олухов, что машина, в сущности, не рассчитана на такие перегрузки. Либо так, либо этак - никому пока не удавалось выстирать свое грязное белье без мыла да вдобавок в чужом унитазе. Спросите об этом любую хозяйку и послушайте, что она вам ответит! Ну где вы видели мясника за работой в шелковых перчатках и во фраке? Абсурд! Тошно и просто глупо. Новое время породило не только новых людей, но и новые веяния и ценности, в которых как то незаметно сам собой канул, растворившись без осадка, привычный ему с детства мир, оставив после себя вместо мемориального надгробия пугающий ужас перед происходящими переменами... Ужас, с некоторых пор поселившийся в его сердце, с тех самых пор, как начались все эти перетряски, перетасовки и передрязги. И весьма знаменательно, что именно в наше время и всплыл на поверхность событий, тронутых душком смуты, господин Шлеймахер со своей по всей красе неприглядной историей. Смешно и еще раз тошно. Франц покосился на Беккера. Тот отрешенно погрузился внутрь собственного мирка, размышляя отключено о чем то своем, глубоко сокровенном и приятном, если судить по рассеянной улыбке, блуждающей на усталом, но безмятежно счастливом лице. "Этому все нипочем,- поморщился с досады Франц,- мир проваливается в тараторы, а он, видите ли, находит для себя время помечтать, самодовольный циник. «А, все таки, Франц - порядочный дурак,- думал в это самое время Беккер,- дурак и недотепа. Неудивительно поэтому что Шлеймахер и подобные ему типы до сих пор болтаются где то в неопределенном пространстве. История с Шлеймахером сама по себе яйца выеденного не стоит - пристукнуть его в темном углу, споив предварительно чем покрепче для отвода глаз и баста! Что с того, что нет соответствующей санкции! Да если б они в свое время строго придерживались санкций, то эти самые санкции вряд ли когда были б реализованы,- он нахмурился,- слов нет, санкции вещь необходимая, но важней всего инициатива, инициатива и еще раз инициатива. Санкции прикладываются к делу позже, на втором этапе, задним числом - какой дурак без надобности станет топить своего же? И если по какой то причине вдруг не получится с санкцией - что с того? Ну, упрячут тебя на некоторое время подальше, в глубинку, уберут с переднего плана, так сказать. Главное - вне досягаемости шавок из прессы. Считай, что на заслуженный отпуск. Да еще с полным комфортом и пансионом в каком-нибудь затерянном в горах санатории, наподобие здешних мест. А что? Услуги подобного рода редко оказываются неоцененными по достоинству. Единственно, что неприятно, так это то, что после подобного прокола вряд ли сможешь впоследствии выкарабкаться на самый верх - чтож, значит таков твой жребий, тут уж кому джокер, а кому семерка, ибо наверху, при любом раскладе, необходимы абсолютно незапятнанные люди, без малейшего пятнышка в автобиографии. Ему же дураку, давно уже подобное не светит, пора бы понять и осознать очевидное - в лучшем случае подполковник следственного отдела за пять лет до пенсии. Хорошему оперативнику - а Франц именно таков - никогда не выбраться в управленцы, на то и хороший. Кому охота лишаться добросовестного и талантливого исполнителя? Азы! Впрочем, не его жопы это дело, все эти нюансы карьеры - проблема одного
29
только Франца, пусть у него и чешутся мозги. Господи, высосали проблему из пальца и носятся с ней, как…- недомыслив, он сплюнул. Впрочем, ему, Беккеру, вся эта мастурбация только на руку - дискредитирует кого надо в глазах Босса, Босса - в глазах высшего руководства, высшее руководство - в глазах народа ... Забавная, что и говорить, карусель. Еще с парочку таких историй, а там, гляди, и полетят головы, причем полетят по крупному, и, как следствие, освободятся вакансии, как пить дать освободятся. А вот тогда о нем вспомнят, есть, кому там вспомнить. И это - шанс, настоящий шанс, шанс его - Беккера.
ИССОХШИЕСЯ СОСЦЫ. АГАВА
Елена Шульц (старуха), фыркая и тяжко отдуваясь, поднимается в гору. Становится прохладней. Она поплотней кутается в шаль. Еще один,- думает старуха,- с каждым годом становится все сложнее. Трудней всего настроить себя - что ни говори, а возраст берет свое. В один прекрасный день все сорвется, лопнет, как перезрелый фурункул. Нет ныне былого энтузиазма, ну а в том виде, в каком оно сейчас происходит - разве кому это надо? В прежние времена, эх..." Ей припомнились канувшие в прошлое годы, годы, ушедшие в ничто. Тогда, помнится, сами эти горы, утыканные цветами и времянками, источали весну, заражая хлещущим за край энтузиазмом бесчисленные хороводные цепи на горных склонах. "Цветы и плоды приносим мы в жертву Богу хмельному, загадке загадок"- вспомнились ей давно забытые строки вступительного гимна. Да, в прежние годы... Природа, люди, звери - все живое образовывало единую хороводную цепь вокруг незримого Демиурга, осуществлявшего руководство самой мистерией церемонии. В том смысле, разумеется, что все было пропитано, дышало в эти торжественные дни единым духом, тайной и чудом. Хороводные цепи составлялись и распадались, сходились и расходились, пели, двигались, рябили в глазах, поражая разнообразием и буйством красок: людские, звериные, птичьи, смешанные, а то и просто влюбленные парочки. Именно они своей всеобщей зараженностью праздником равноденствия, сокровенным единством, исступлением влюбленности образовывали незримую и всеохватывающую хороводную цепь или ее прообраз, если угодно. И, как апофеоз празднества - захватывающее хмельное действо, чарующая церемония жертвоприношения цветов и плодов под сенью столетней сосны. Конечно, и в ту пору не обходилось без скептиков, но даже они умолкали в торжественные дни, не рискуя будоражить и без того наэлектризованную толпу своими несусветными бреднями. Не то нынче - ржут во все глотки, истинно как недорезанные кони... С чего же начался упадок? Вне всякого сомнения, с какого нибудь незаметного пустячка, мелочи, на которую своевременно не обратили должного внимания. Так, горная река берет начало с еле дышащих ручейков и струек, пробивающих себе путь из под толстых слоев льда и снега и лишь потом, уже по ходу, сливающихся в грозные грязные потоки, сметающие вся и все в неуемном стремительном спуске в долину. Дровяной червь точит незаметно именно вследствие своей никчемности. Возможно, грехопадение обозначилось в ту пору, когда чуть ли не повсеместно стали отказываться от потребления благородного продукта виноградной лозы, отдавая предпочтение белой мерзости - водке. Будто главное в вине - его градус! Вино и водка - искусство и ремесло: водка - удел ремесленников, откуда в ней взяться благородству? Ремесленник не может питать в себе чувства энтузиастичности, вот в чем корень зла - ремесленников с каждым годом становится все больше, и ведут они себя все развязней, наглея буквально на глазах. В общем то все понятно - сытая спокойная жизнь не может не привлекать к себе людей. И это правильно. Беда лишь в том, что в наши дни сытая жизнь привлекает к себе всех поголовно. Даже она, Елена, ощущает в себе порой неодолимую тягу к достатку, что говорить в таком случае о других? Той выдре, на-
30
пример, ежегодно заявляющейся из города в качестве почетной наблюдательницы и гостьи? Почетная шлюха, вот кто она такая! Все они, городские, либо замужем, либо шлюхи, и то и то и другое непотребны празднику. Непонятно даже, которые из них хуже. Елена переводит дух, доставая из за пазухи пузатую синюю флягу. Что ни говори, а подкрепиться ей просто необходимо, надо разогреть себя перед действом. Ничего не попишешь, одним вином в наши дни ей уже не обойтись. Когда энтузиазм вокруг повсеместно слабеет, приходится применять более действенные средства и пускаться во все тяжкие, прибегая к самообману. К сожалению, другого выхода не предвидится, да и вино с каждым годом все хуже, коньяк же не по карману, к тому же ремесленники добавляют в него всякой красящей и горячительной гадости, не говоря уж о том, что нещадно разбавляют водой под конец, гоняясь за прибылью, отчего и трещит, голова по утрам. А так, после доброго глотка водки на пару часиков их и хватает. И никто ни о чем не пронюхает, включая выдру из города, а там... А там будь что будет, главное - не сорвать мероприятия сегодня, не опозориться перед этой шлюхой. Говорят, время лечит. Хорошо, коли так.
ПЕНФЕЙ В ЗАСАДЕ. НУФЕС
Дерево было подобрано с полным знанием обстоятельств дела. Франц с удовлетворением отметил про себя данное обстоятельство - что бы там не говорили в душных и непроветриваемых коридорах Управления, а Беккер - настоящий мастер своего дела, разбирается в нем до мельчайших нюансов и исчерпывающе. Вот и на этот раз во всем ощущается незримое присутствие его рук. Франц и до этого догадывался, что все отговорки Беккера и ссылки на якобы существующее особо сложное задание, все эти полунамеки, странные, брошенные как бы невзначай фразы - ничто иное, как тщательно проработанная и рассчитанная мишура, маскировка действительных действий и намерений, вполне неизбежных в таком задании. Даже вероятное убийство Сисары - а у него не оставалось и тени сомнения в том, что дело именно так и обстоит уже тогда, когда бесцельно прогуливаясь в окрестности аэропорта, напоролся ненароком на огромную восковую куклу в униформе, проткнутую насквозь спицами в четырех точках. Кукла была наспех засыпана сверху - видно злоумышленника, а, может и злоумышленников, что то в самый последний момент спугнуло - сухими листьями, валежником и тоненьким слоем прошлогоднего перегноя. И даже это убийство - буде оно и в самом деле состоявшимся - не более чем нечаянный эпизод, обычный по такому случаю фрагмент мозаики. Скорее всего, бортмеханик просто напросто по какой то роковой случайности очутился не на той территории и в неподходящее для себя время. В таких случаях ликвидация - наиболее часто применяемая и надежная профилактическая мера, хоть бортмеханику от этого, конечно же, не легче. Положено - разумеется, негласно - стирать за собой следы, не говоря уж о неугодных свидетелях. Нелепое появление бортмеханика, этой жалкой и неуклюжей фигуры, не могло не вызвать у такого профессионала, как Беккер, помимо самых серьезных опасений совершенно иного толка, также и автоматического срабатывания установки. Франц не оправдывал, но и не осуждал своего начальника за предпринятые меры по ликвидации, на его месте он, не колеблясь, поступил бы точно таким же образом. Служба есть служба и благородство здесь - эмоция нежелательная и неуместная, тем более, применительно в отношении к какому то там третьеразрядному бортмеханику. Мир, конечно же, не перевернется и не оскудеет, во всем, что случилось, если оно случилось, виноват один бортмеханик, переступивший, пусть по неведению, но грань дозволенного. Никто ж его не принуждал к ночным похождениям, да еще и за несколько часов до вылета. Нет, конечно же, цели у Беккера несколько иного, чем у него, порядка, удивительно лишь то, что он сам в какой то момент обмолвился об этом - слова его до сих пор застряли вопросом в ушах у Франца. Бек-
31
кер сказал ему, что оба они делают одно и то же дело. Как следует толковать эту странную фразу? Следует учесть и следующее обстоятельство - Беккер вовсе не такой человек, чтобы в ответственейший момент, когда вся операция висит на волоске, забавляться многозначительной, ни к чему не обязывающей чехардой слов. Несомненно, Беккер имел в виду весьма и весьма конкретные вещи, но вот какие? Вне всяких сомнений, Беккер здесь для того (в том числе для того), чтобы лично проконтролировать течение операции с полномочиями вмешаться в ее ход в необходимый момент, если того потребуют интересы дела. Что же еще? Впрочем, к чему сейчас забивать мозги гаданием на кофейной гуще? 0н, Франц, узнает об этом, если ему положено будет узнать, в нужный момент, а если не положено - так и нечего соваться в чужое дело. У Беккера на этот счет строго - рот на замке и вообще, тут к нему ни с какой стороны не подступиться: не положено - значит и довольно об этом. Достаточно и того, что они с Францем делают одно и то же, а именно его, Франца, в первую очередь, дело, дело из за которого он и торчит сейчас на сосне, подобранной именно самим Беккером. Франц зачастую восхищался качеством шефа доводить все до последней точки, все, что только могло от него зависеть. Вот и сейчас в нем не было и тени сомнения в том, что Беккер неспроста выбрал, именно эту сосну и, более того, самолично взобрался на нее для того, чтобы окончательно убедиться в том, что выбранная для наблюдения позиция действительно отвечает всем техническим требованиям и идеально подходит конкретному исполнителю. Пушистые колючие ветки надежно скрывали наблюдателя, то бишь, его, Франца, от нескромных посторонних взглядов снизу и в то же самое время не чинили ни малейших препятствий для обзора местности. Отсюда, с высоты, отличнейшим образом просматривалась не только круглая, хорошо утрамбованная площадка со следами костров в самом ее центре и основные подходы к ней, просвечивающие сквозь густые побеги плюща, но и многое другое, казавшееся второстепенными обстоятельствами. Взор наблюдателя свободно скользил далее вниз, охватывая чуть ли не всю долину, включая неуклюжее здание аэропорта с по-дурацки торчащим шпилем, посадочной полосой у самого подножья холма и чернеющий сразу за ним мрачный канал с бетонированными берегами, разветвляющийся на несколько рукавов у края долины и спадающий далее в направлении столицы строгими кривыми линиями, образующими дельту с практически безупречным профилем львиной головы. Даже – невообразимо!- направление ветра в это время суток как нельзя лучше способствовало выполнению задания, поставленного перед наблюдателем - Франц отчетливо слышал нетерпеливые вздохи и стоны заявившейся задолго до назначенного времени гостьи (судя по одежде - тоже из столицы), развалившейся в довольно таки непристойной позе на пнях возле увитого побегами лозняка телеграфного столба (а кто видит?). Кто бы мог быть это? Дама сидела спиной к Францу, и тому ничего иного не оставалось, как надеяться на то, что когда со временем соберутся остальные участники хора или действа - о том, что именно здесь замышлялось, они с Беккером смогли придти лишь к общему заключению - ему удастся, наконец, если не установить ее личность, то хотя бы незаметно сфотографировать, а пока... А пока он ощущал себя никому не нужным протагонистом, заброшенным на край света, который, к слову, находился в десятке-другом миль от залитой вечерними огнями столицы, где жизнь хлестала через край сотнями своих искушений и соблазнов. Франц еще раз отхлебнул глоток из оставленной Беккером фляги, закусив булкой с копченой колбасой и сыром, не отводя при этом голодного взгляда с соблазнительного зада незнакомки.
ФЕОФРАКСИЯ. ЛИКУРГ НАБЛЮДАТЕЛЬ
Вид, открывающийся из окна, поневоле внушает отвращение. Полуразвалившиеся сарайчики, в которых, судя по натянутым между соседними столбами бельевым веревкам с ра-
32
звешенными на них мокрыми подштанниками и сохнущим бельем, ютились люди. За пристройками тянулся разрытый наполовину и на том и заброшенный ров и рядом с ним проржавевший от времени и дождей бульдозер с вздернутым к небу в немом укоре ковшом. И на каждом углу - кучи бытового мусора, непросыхающие и в разгар лета лужи, полусгнившие бревна и коты, разжиревшие коты самых невероятных мастей, вечно копающиеся с пронзительными до одури воплями в отбросах. В ста шагах за свалкой - чья то одинокая могилка с покосившимся набок деревянным крестом - излюбленный стояк всех ворон округи - и размытой временем надписью над засохшим венком на плите. Далее, вверх по пологому косогору сплошная темно-зеленая полоса культивируемого и дикорастущего вперемешку виноградника, примыкающего своей верхней границей к венчающему собой холм сосновому бору. И, уже почти у самой вершины - залитая лунным светом лысая поляна, напоминающая формой тень уснувшего великана, поляна, из-за которой, собственно, господин Беккер и мается сейчас в тесном служебном помещении со спертом до густоты воздухом из за наглухо задраенных окон. Администрация всегда права,- вспомнился вдруг Беккеру афоризм, красующийся над главным входом в служебное крыло аэровокзала. И верно - ведь попробуйте лишь на минуту распахнуть одно из окон, как полчища комаров, привлеченных нестерпимо терпким запахом кипящей в сосудах крови, вкупе с ароматами свалки моментально заполонят помещение, о чем и предупреждает недвусмысленно табличка, прибитая на всякий случай к подоконнику. Полнолуние и это - немалая удача: в объектив прибора ночного видения четко различимы мельчайшие детали наблюдаемых объектов как, например, двигаются челюсти изголодавшегося Франца (в пятикратном увеличении), перемалывающие в настоящий момент остатки бутерброда. Молодчага. Когда он успел только изловчиться и переодеться для конспирации в женское платье? Ниже, под телеграфным столбом, напоминающим издали воткнутое в землю лопастью вверх весло - Елена Шульц (агент Ревекка) с распущенными до талии волосами, и, согласно полученному предписанию, крепко сдвинутыми ногами, знакомый полосатый саквояж с вмонтированным в стенки записывающим устройством. Где же остальные,- нервничает Беккер, переминаясь на ногах. Кажется, давно уже истекло всякое мыслимое время, так неужели и сегодня пройдет все впустую? И как тогда расценивать признание, вырванное с таким трудом и в самый последний момент у Ванды? Только подобрать агента двойника - как выразить словами, какой к тому пришлось приложить титанический труд! И вот сейчас вдруг оказывается, что все его затраченные усилия, похоже, пойдут насмарку. Беккер мельком кидает взгляд на настенные часы. Невероятно! Судя по минутной стрелке времени еще навалом и - о, Боже, до чего оно порой медленно движется! Шорох за спиной отвлек его внимание. Он обернулся и обомлел - в углу, удобно разместившись в кресле и разув башмаки, развалился знакомый вроде очкарик, причем не похоже, чтоб из местного персонала. Мужчина с неподдельным удовольствием перелистывал, всякий раз усердно слюнявя палец, порядком потрепанный и толстый порнографический журнал с пометкой на обложке "Исключительно для служебного пользования". Заметив, что на него обратили внимание, очкарик застенчиво улыбнулся и посмотрел в упор на Беккера ясными добрыми глазами, не выпуская из рук журнала. Я Вам не мешаю?- вежливо осведомился он,- вообще то я забежал на минутку,- он кивком указал на валявшиеся рядом с креслом башмаки,- сильно трут. А свет, если желаете можно и выключить, мне и одного ночника достаточно". Беккер только сейчас обратил внимание на то, что незнакомец был бос и потому осуждающе потянул носом. "Нет, если мешаю, так и скажите,- потянулся за туфлями незнакомец,- вот только обуюсь..." "Не надо,- угрюмо буркнул Беккер. Носит же черт те знает кого по всему корпусу, разве это порядок? Попроси такого убраться - назавтра хлопот не оберешься со всеми сплетнями и слухами. Это он лишь с виду прикидывается смирненьким, а на самом деле... Беккер почти дословно представлял себе, какие именно разнесутся слухи - так черт с ним, пусть лучше остается на
33
месте, авось так ничего и не заметит. Плохо, конечно, что увлекшись делом, он проморгал момент, когда появился очкарик, но сейчас уже было поздно менять что либо там, на севере - все, что угодно, но... Но, с другой стороны, имелись и положительные моменты - ведь очкарик, примостившись себе мирно в углу, даже не полюбопытствовал, а чем, собственно говоря, занят сам Беккер, да еще и в одиночку у открытого окна с подзорной трубой в руках. «Оставайтесь, где сидели,- Беккеру нелегко дается не выказать растущее изнутри раздражение,- и листайте себе журнал на здоровье". «Скажите,- поморщился мужчина и протянул Беккеру журнал,- да разве это дело? скука сплошная у этих м...,- он так и сказал «м...» и не поперхнулся при этом,- ни хрена, кроме протертой до дыр порнографии, да и та - самого низкого пошиба. Вот, полюбуйтесь". Беккер машинально, взял журнал в руки и резко отшатнулся, стоило ему лишь увидеть, что это такое он держит в руках. Издание, вне сомнений, не хватало с неба звезд. Девки на фотографиях, все как одна, неестественно розовые и вообще все в них было чуточку - чуточку крупнее, чуточку мясистей, чуточку длиннее, чем положено, рассчитано на болезненно разнузданное воображение и это еще не принимая во внимание кричащий макияж. "Сплошное безобразие,- продолжает спокойно незнакомец, подхватывая почти у самого пола журнал,- и никакой фантазии, одни лишь местные принцессы из баскетбольной команды, я уже заприметил себе среди них парочку не столь уж вычурных - посмотрите, там, на предпоследней странице. Впрочем, формы у них у всех,- он издал своеобразный чмокающий звук, отчего Беккера всего передернуло, точно ударив током,- просто чудо. Все портит откровенно любительская работа фотографа, похоже, подонок больше трахал их, чем занимался прямыми обязанностями. Вам так не кажется?" Беккер судорожно кивает в ответ. Со страниц журнала на него из любых поз глазели однообразные гладкие лица, груди, ляжки и даже пара увесистых задниц, еле прикрытых полупрозрачной марлей. Девицы вальяжно улыбались и чем то назойливо напоминали ему с одной стороны Ванду (чего не могло быть), а с другой, как ни странно, Елену Шульц (не агента Ревеку). "А ведь они похожи,- ошарашено подумал вдруг Беккер, невольно сравнивая про себя Ванду и Елену (на этот раз - агента)- иначе, с чего бы мне привиделось?" Одна из девиц была в до смешного неуклюжих роговатых очках темно коричневого цвета с зеленоватыми стеклами, которые она соблазнительно опустила на самый кончик носа. Была даже одна совсем уж старуха с седыми волосами, правда, уже в затейливой до колен рубахе, небрежно накинутой на костлявые плечи. Беккер смачно покраснел и отвернулся. Видел бы незнакомец его холостяцкую квартирку, обклеенную до потолка фотографиями, плакатами, календарями и т.д. и т.д. с полуголыми красотками! Уберите,- пробормотал он, стараясь не смотреть в сторону незнакомца,- вернитесь на место и сядьте, как сидели. Закончу я быстро. Возбужденней незнакомец не может, однако, остановиться. "Послушайте,- сбивается он на скороговорку и это ему удается блестяще,- кажется, я что то припоминаю. Вы ведь геолог, правда? Ходят слухи, что где-то, в окрестностях обнаружены богатые залежи никелевой руды, так, значит, это правда?" "Пока еще трудно сказать что либо определенное,- уклончиво отвечает Беккер. Проблема для него заключается в том, чтобы с одной стороны не соврать - ибо, кто знает, куда может завести впоследствии непросчитанная заранее ложь? - а с другой - как можно больше держать незнакомца в заблуждении относительно его действительных изысканий,- ищут, вот. А Вы тоже геолог?" "Нет,- смущенно засмеялся незнакомец и виновато потупился, словно в этом скромном признании для него заключался невесть какой грех и Беккер с облегчением перевел дух,- я всего лишь заурядный Пассажир. Не правда ли, как все это пошло? Просто у меня есть приятель, работающий в геологической партии проводником, он и посвящает меня время от времени с премудростями геодезической науки. Я уже умею обращаться с теодолитом,- заявил он, хвастливо рисуясь,- а что это за прибор у Вас на окне?" Очкарик даже привстал с места, чтобы получше рассмотреть неизвестный ему прибор. "Стойте, стойте,- отчаянно замахал руками Беккер,- некогда мне
34
сейчас с Вами разговаривать, необходимо срочно снять кой какие показания. Вот завтра, если хотите..." "Завтра,- пассажир почему то снова посмотрел на часы и почесался в затылке,- завтра меня тут уже не будет,- похоже он не на шутку разобиделся,- я ведь как подумал, может помочь Вам чем? Вдвоем дело спорится резвее, да и я бы слегка развеялся - все лучше, чем перелистывать эту гадость,- он швырнул журнал на пол и брезгливо вытер ладонь об скатерть,- но раз уж Вы такой недотрога, я, пожалуй, уйду, вот что,- заключил он неожиданно под конец и рывком подался с места. "Сделайте одолжение,- процедил сквозь зубы Беккер, еле сдерживая новый приступ ликантропии - столько времени упущено из за какого то заурядного болвана! Что если на поляне все уже закончилось? А этот еще и разглагольствует напоследок. От одной только мысли о возможном упущении у него на лбу проступила испарина. "Вы - нехороший человек,- нахохлился Шлеймахер (конечно же, это был он, кто же еще?),- сказали бы сразу, разве я бы не понял? Кому была нужна канитель, что Вы тут развели? Непорядочно это, вот что я Вам скажу напоследок. И никакой Вы не геолог!" "Это отчего же?- опешил Беккер,- да что я Вам такого сделал? Просто я хочу поработать в покое и прощу потому не мешать мне и только" "Настоящий геолог,- назидательно произнес Шлеймахер, становясь в позу,- всегда рад помощнику. Геодезия - наука скучная, а тут как никак живой собеседник. А геологи - народ компанейский, не то, что Вы. Мой приятель..." "Шли бы Вы к нему, своему приятелю,- не вытерпел Беккер,- а меня оставили в покое. Не жаловаться же мне на Вас всерьез администратору!" "Ах, вот как Вы теперь запели,- разозлился пассажир,- тогда прощайте. И все таки никакой Вы не геолог, ведь и младенцу ясно - нет тут никакой руды и никогда не будет. А выдавал я все это так, для затравки разговора. Надо же с чего-то начать". "Отлично,- Беккер уже овладел собой в полной мере, и голос его стал ровен и холоден,- я не геолог. А теперь прощайте и катитесь отсюда, коли Вы пассажир. Здесь служебное помещение". "Свинья,- тихо, но внятно произнес Шлеймахер и, сплюнув, хлопнул за собой на прощанье дверью. Беккер вполголоса, но смачно выругался матом и отвернулся к окну. "Такой вот помощник,- посетовал он, загребая ладонью воздух,- прибор его, видите ли, заинтересовал, сукина сына. Да пошел ты со своей скукой, хлыщ прыщавый..."
ОБОГАЩЕНИЕ ЛЕАРХА. ОБМАНЩИК
"Дальше придерживайтесь левее,- голос Тимоти доносится сквозь пелену сгустившегося тумана глухо, словно увязая в ней. Слишком много событий, слишком много впечатлений за день для простого школьного директора. Ощущения от происходящего самые сумбурные. В ушах покалывает как при посадке. Директора от усталости качает в стороны. "Как пьяный,- возникает из пустоты мысль и отдается коликами в желудке,- словно Асклепий в Эпидавре". Директор глупо захихикал. В глазах вспыхнуло и поплыло, по телу прокатилась волна озноба. Директор поежился. Силуэт Тимоти расплывается, непрерывно меняет очертания, словно переливаясь из одной зыбкой формы в другую в неверном мерцании интерферирующего лунного света. Вот он похож на бычка, через секунду - на изготовившегося к прыжку леопарда, потом - на львицу, на жирафа и, наконец, на гигантскую Мать Кобру из сказки Киплинга, угрожающе распустившую зловещий капюшон. От китайского театра теней у директора зарябило в глазах. 0н покачнулся, но в последний момент сумел удержать равновесие. Мальчик подскочил к нему, услужливо подставляя плечо. "Вам дурно, господин директор,- озабочено спрашивает он, участливо заглядывая в глаза,- потерпите еще немножечко, теперь совсем недолго. Идите все время на огонек и никуда не сворачивайте, так проще сориентироваться. К утру, заверяю Вас, все будет в полном порядке, вот увидите. Мадмуазель Шарлотта всенепременно вернется. Так что не забудьте к тому времени побриться и принять освежающий душ. Спасибо, господин директор". "Где мы,- заплетающимся языком
35
спрашивает директор,- и что это все время путается под ногами?" "Это могила бывшего бортмеханика, господин директор,- терпеливо поясняет Тимоти,- их всех хоронят в одной и той же могиле, потому и не пишут ничьих имен. Господин директор, осторожно, не спотыкнитесь, давайте сюда Вашу руку,- Тимоти небрежно втыкает рядом с плитой толстый смоковный сук,- разве Вы всего этого не помните? Давайте лучше присядем". Они осторожно опускаются на валун. Откуда то снизу, скорей всего из деревни, доносится непристойно бесстыдная кошачья песнь. Покалывание в ушах прекратилось, но язык по-прежнему, плохо слушается директора. "Послушай, мальчик,- неожиданно обращается он с вопросом к Тимоти,- как, по-твоему, сейчас, когда господин учитель съехал от нас... примет ли мадмуазель Шарлотта мое предложение?" Тимоти нахмурился. "Выйти, то есть, за Вас замуж, да? - спросил он после непродолжительного раздумья,- но, господин директор, Вы ведь знаете, что тогда по закону ей придется оставить работу? К тому же она вряд ли любила господина учителя. Спала с ним - что правда, то правда, но ведь это не одно и то же! Разве вам неизвестно, что именно из за нее несчастный господин учитель решился удрать из деревни и теперь его разыскивает полиция, а может,- он привстал на цыпочки и быстро-быстро зашептал прямо в директорское ухо,- и даже кто посерьезней. Вы уже заприметили тут двоих типов - низенького и того, который белобрыс как поляк? Что, по-Вашему, им здесь надо? Похоже на то, что оба - ребята из Управления или того хуже - Альянса. Иначе, с какой такой печали им рыскать по всей округе который уже день? А насчет Вашего предложения,- почесался он в затылке - ну, совсем как взрослый,- мне кажется, что может быть к осени - если Вас, конечно, изберут к тому времени сельским старостой - кто знает? Эти женщины, господин Директор, одному лишь Черту ведомо, что у них на уме на самом деле. Мой Вам совет, перетерпите время, оно сейчас дует в Вашу сторону. Ведь мадмуазель Шарлотта далеко не первой свежести девица! Главное для Вас - быть все время наготове, дабы не упустить благоприятного момента. Ведь учтите, что перезрелый фрукт хоть и валится сам Вам в руки, но сладость его полна червивой горечи. Женский век не так уж и долог, как вначале им кажется. А теперь вставайте, пора. Обогнёте поворот, а потом вниз по тропинке и держитесь правых поворотов. Отсюда мне налево. Надеюсь, доберетесь дальше сами и без особых приключений. Спокойной ночи, господин Директор".
ОБЪЯТИЯ ТАЛОСА. ЗЕТ
"Господин ротмистр! Господин ротмистр! - громкий настойчивый крик вынуждает Гаспарини поневоле развернуться. Нечто взлохмаченное и рыжее нагоняло его сзади, поддерживая на бегу спадающие брюки и размахивая грязным носовым платком как бы заместо сигнального флажка. "Вы мне?- удивленно вскидывает брови Гаспарини, брезгливо морщась на платок. "Да, да, господин ротмистр,- запыхавшийся Шлеймахер сбивается на взволнованный шепот,- у меня к Вам очень важное дело". "Но я вовсе не ротмистр,- Гаспарини недоумевающе разводит руками, собираясь продолжить свой путь, мочевой пузырь все настойчивей предъявлял свои претензии,- не пойму даже, почему вы так подумали. И, будьте добры, не мешайте мне сосредоточиться перед вылетом". "Так Вы пилот! - обрадовано заорал Шлеймахер,- это будет даже к лучшему. Вдвоем мы быстрее разыщем господина ротмистра". "Здесь нет никаких ротмистров,- поморщился снова Гаспарини,- и потом, настоятельно прошу Вас вести себя подобающим пассажиру образом - если, конечно, у Вас есть билет - и не размахивать беспричинно половой тряпкой прямо под моим носом. Я Вам не бык и Вы не на корриде". "Э-э,- смутился Шлеймахер и торопливо спрятал платок в карман,- это, видите ли... одним словом я несколько тут, как это сказать?.. простужен! И потому... ну Вы понимаете... одним словом, прошу извинить меня и... я очень, очень прошу Вас уделить мне совсем немного времени,- выпалил он разом, собравшись с духом,- я просто не знаю, к кому мне на-
36
до обратиться, кругом, куда ни глянь - одни пассажиры, на второй же этаж нам вход, сами знаете, запрещен, там еще вахтерша такая, такая... ну, сущая мегера,- он полувосхитительно, полунедовольно качает головой,- одним словом, она меня не пропускает ни в какую, как я не подкатывал. А дело у меня такое, что не терпит отлагательств". "Ладно,- великодушно, хоть и с неохотой уступает Гаспарини,- валяйте, что там у Вас. Только покороче и давайте отойдем в сторонку, не будем торчать на виду у прохожих. Вот, кстати, и незанятая скамейка. Может, присядем – на Вас лица нет! Только предупреждаю, покороче и самую суть. Негоже, знаете, отнимать время у персонала ради всяких там пустячков, а равно как проносить с собой легковоспламеняющиеся и горючие вещества, как то: керосин, бензин, порох. Все это запрещено категорически и нарушение запрета влечет за собой строгие санкции в отношении провинившихся. Впрочем, то же самое касается и распития в зале ожидания горячительных напитков,- добавил он, заметив нездоровый румянец на лице у Шлеймахера,- водки там, знаете ли, шампанского, мадеры ну и вина..." "Нету у меня горячительных напитков и легковоспламеняющихся веществ,- завопил вышедший вдруг из себя Шлеймахер, неистово размахивая руками,- какие еще вещества?" "А Вы не кричите, не кричите, пассажир,- приструнил его Гаспарини,- а говорите по существу. Есть ли у Вас воспламеняющиеся вещества или нет - меня не интересует. С этим будет разбираться служба досмотра при проходе на посадку. Итак?" "Господин пилот,- переходит на шепот Шлеймахер, словно опасаясь
подслушивающих устройств или чего то в этом роде,- там, наверху, террорист. Примите, Бога ради, срочные меры... Постойте,- Гаспарини с трудом подавляет в себе желание заехать пассажира по уху - ох уж эти пассажиры! Вечно им мерещатся несусветные вещи: взрывающиеся в полете самолеты, похищения, бомбы, угоны авиалайнеров, изнасилования в общественных туалетах, пистолеты, ножи, стилеты и даже контрабанда в бауле у соседа. Мнительный народец! Впрочем, осадить этого - Гаспарини оценивающим взглядом окидывает Шлеймахера с головы до ног и остается доволен увиденным - что то шутовское, по-клоунски расхлябанное проглядывается в этом человеке, как у 90 из ста пассажиров перед посадкой, осадить такого не составит особого труда, он сам совсем еще недавно был из их среды и чувствует ее как свои пять пальцев. Он удовлетворенно хмыкнул и тут же поморщился от острой боли в паху. Если б не мочевой пузырь, он бы позабавился сейчас на славу. Мысли его странным образом перекинуло на Ванду. Удивительно, как эти мысли помимо нашего желания вплетаются друг в друга, тормошат, толпятся, не находя своего места - совсем как живые пассажиры! Какое, казалось бы, отношение имеет Ванда к проблемам этого смешного донельзя человечка с его воображаемым террористом? Странно и то, что субъект этот кого-то ему напоминает, может они встречались в прошлом – мимоходом (на званом вечере, в гостях, у проститутки?). Мочевой пузырь не давал ему сосредоточиться, отзываясь очередными коликами на каждый придавленный смешок. Шлеймахер снова полностью завладел его мыслями. Откуда в этих краях, черт побери, взяться террористу? Смешно. Да если бы террористы встречались в нашей жизни столь часто, как мнят себе подобные субчики, она, жизнь эта, не была бы настолько изъедена скукой, точно молью. Хотя и тут - как знать? 0н снова не смог сдержать смеха и застонал. "Чему Вы смеетесь,- обиженно вытаращился пассажир,- по моему, я Вам толкую о вещах весьма и весьма серьезных".
АРРЕТITUS MAXIМУS МОRТIS. СЛЕПАЯ ЛИССА
До чего же отвратительны всякие пассажиры! Беккеру никак не удается всерьез совладать с нервами, утихомирить прорвавшееся, наконец, на свободу раздражение, накопившееся по капле за тяжелый - куда уж более - вечер. Сидел бы себе спокойно в уголке да разглядывал всласть голых девок - так нет же, этому, видите ли, приспичило во что бы то ни
37
стало предложить ему, совершенно, между прочим, незнакомому ему человеку, свои услуги и к тому же до чего навязчиво и настырно! Даже надулся как индюк, когда Беккеру не оставалось уже ничего другого, как отшить прилипалу строго и недвусмысленно. Встречаются же подобные придурки! А пьяный в доску старик? Или дебильного вида бортмеханик - кого только не принимают здесь на работу! - встрявший до того некстати и в самый неподобающий момент. Вот и последний - отвлек его от весьма важного дела. А между тем, за то самое время, пока он тут возился со своим любителем геодезической науки, там, наверху было упущено нечто весьма важное, в чем нетрудно было убедиться уже при первом беглом взгляде в окуляр поблескивающего черной краской прибора сразу же после ухода очкастого. Развороченное с корнями дерево (та самая сосна, на которой расположился наблюдатель), судя по ряду признаков - посредством взрыва нескольких динамитных шашек, вовсю полыхало огромным веселым костром. Огромные языки пламени в ярости лизали почерневшее небо, а вокруг в беспорядочном экстазе метались четыре обнаженные догола девицы, точнее, разъяренные аргивянки, отплясывающие дикий танец, нечто среднее между пляской половцев и шимми. Причем носились они вслед какой то полубезумной старухе в длинной, ниспадающей до колен грубой ночной рубахе, наводящей на мысли о "власянице и безумных плясках св.Витта (dances Makabres). Мало того, старуха неистово размахивала при этом продолговатым предметом, напоминающим палку или кол, оканчивающимся непонятным утолщением на конце, словно на
нее (него) насадили ощипанную курицу. Беккер увеличил чувствительность прибора. Картинка резко изменила размеры и охватывала теперь практически только центр поляны. Лица пляшущих были до неузнаваемости искажены безобразно застывшими гримасами, словно на них натянули сработанные по любительски резиновые маски. Тела девиц были перемазаны с лодыжек до головы яркой алой краской, придающей им отдаленное сходство с пляшущими языками пламени и, одновременно, с чем то доисторически варварским на самой заре каннибализма, дикой ордой амазонок, исполняющих в самозабвении жертвенный ритуальный танец, посвященный давно позабытому Богу. Кто из них была Елена Шульц (агент Ревекка), была ли она вообще среди пляшущей оравы - выяснить было невозможно: все плясуньи примерно одинакового роста, одной и той же комплекции и с русыми волосами (кроме старухи, конечно, но тут, что говорится, не возникало и вопросов). Вдобавок все были почти полностью обнажены (до этого он никогда не видел своего агента обнаженной - в Управлении с этим было строго, а пригласить агента к себе на квартирку Беккеру не хватало смелости)- лишь талии туго перехвачены странного вида повязками или поясами, извивающимися точно змеи вслед их причудливо-блудливым телодвижениям. Что его в особенности поразило, так это присутствие среди всеобщего безумия (как он был прав! не следовало передавать агенту Реве-кке неапробированных до конца стимуляторов; напрасно он поддался увещаниям врача, уве-рявшего его в безвредном в целом воздействии препарата - чуточку дополнительного адрен-алина, господин Беккер, возбуждающего соответствующий ингредиент в коре головного мозга и в крови, наилучшим образом проявят интересующие Вас детали, а заодно - и свойства нового препарата - в наше время полагаться на собственный экстаз, знаете ли, по крайней мере, наивно и смешно, просто средневековье какое-то и потом, Вы же всегда будете находиться поблизости в случае чего там, я уж не знаю… я имею в виду Вас или г-на Франца, ну что?) безмятежно сидящего чуть в сторонке (на том самом пне, кстати, где четвертью часа раньше восседала, расставив бесстыдно ноги фрау Шульц), стерегущего с важным видом доверенный ему знакомый уже полосатый саквояж и радостно при этом хлопающего в ладоши мальчугана. Лицо его лучилось тем самым по счастливому беззаботным смехом, что присущ разве что резвящимся ангелочкам или рано умершим деткам. Беккер с трудом оторвал от мальчугана привороженный взгляд - дети есть дети и если этот конкретно испытывает такой вот животный восторг от творящегося вокруг безумия, то, что он, Беккер, может с этим поделать?
38
Направить в здешнюю школу очередную комиссию по детской нравственности? По опыту он знал, что ни к чему хорошему это привести не может. Народ здесь дик и неотесан, лучше не связываться лишний раз с его темными инстинктами. Только сейчас его осенило и то по чистой случайности, какой, в сущности, опасности подвергается агент Ревекка, буде она среди пляшущих. Слава Богу, Франц должен находиться там поблизости, хоть его и не видное. Успокоенный слегка последним обстоятельством, он перевел внимание на старуху и далее - на заинтересовавший его с первого взгляда предмет, которым та продолжала неустанно размахивать перед собой, точно отгоняя опахалом мух с незримо присутствующего Господина. Oh, mein Gott! Вне всякого сомнения, это был деревянный, похоже, что сосновый, кол, но вот тот предмет на его конце, который он первоначально принял за насаженную на острие курицу! Предмет смотрел на него в упор широко раскрытыми знакомыми вроде глазами, в которых царило абсолютно безмятежное спокойствие отраженного в затерянном высокогорном озерце кусочка голубого неба. Кровь из отрезанной шеи медленно сочилась ленивыми каплями прямо на беснующуюся старуху, которая с жадным наслаждением слизывала их длинным шершавым языком.
ЛОЖНОЕ ДЫХАНИЕ ГЕРЫ. КУЛАЧКИ ФРИКСА
"Это Вы бросьте,- строго сказал Гаспарини, становясь в позу,- устраивать тут панику, да еще перед самым вылетом! Отдаете ли Вы себе отчет в том, в какую неприглядную историю можете вляпаться?" Пассажир, однако, оказался не из робких. "Я, конечно, не могу утверждать на все сто, что прав,- после небольшой паузы и тщательно подбирая слова сказал он,- в отношении того типа, но считаю своим долгом поставить о случившемся в известность власти. К тому же ни кому из пассажиров я не обращался, я что, не понимаю по вашему? А субъект - несомненно, подозрительный, да и прибор, которым он пользуется, совершенно не похож на обычный теодолит". "Знаете что,- сказал в сердцах Гаспарини - внутри у него все уже беспрерывно вертелось, булькало, зудело, не переставая, он безумно желал одного - побыстрее избавиться от назойливого как комар пассажира, желал, но не имел ни малейшего представления, как это сделать. Как бы ему пригодилось сейчас знание инструкций, удосужься он днем хотя бы бегло ознакомиться с содержанием толстой серовато зеленой кипой бумажек, услужливо подсунутой усатым румыном! Наверняка в них содержалось нечто типа рекомендаций, как отшить при случае подобных типов. Вслух же он добавил,- поймите, мы, и так делаем немало для наших пассажиров. Я, к примеру, отвечаю за безопасность полета и еще за то, чтобы доставить клиентов в точно назначенное место. Бортмеханик - за техническое состояние узлов и деталей, ну и, естественно, машины в целом. Диспетчер - за своевременный взлет и посадку без всяких там, знаете ли, происшествий. Стюардесса - за приятное времяпрепровождение и удовлетворение нужд и потребностей клиента во время полета. Видите, сколько у нас обязанностей и за всем необходимо поспеть! Все роли расписаны четко, прямо как график движения пригородных поездов. Террористы же - не наша забота, они мешают и нам, и тут уже Вы сами должны об этом позаботиться, ведь речь идет, в конце концов, и о ваших жизнях.
Пассажир, однако, попался не в меру упрямый. "Вот что,- заявил он без обиняков,- в таком случае я отказываюсь от полета". В голосе его зазвучали знакомые металлические нотки, Гаспарини слышал уже такое, но где и когда? А потому и не на шутку перепугался. Кто такой он, этот пассажир? А что, если отпрыск какой нибудь столичной там штучки? 3навал он нескольких похожих высокомерных папенькиных сынков и этот, пожалуй что, из тех же, если не круче. В таком случае дело могло принять весьма скверный для него, Гаспарини, оборот. "И еще,- неу-
39
молимо долбил пассажир,- не откажите в небольшой любезности и сообщите свою фамилию или бортовой номер или что там у Вас заместо? Тем более, что все это не имеет никакого принципиального значения". Шлеймахер блефовал и блефовал при этом отчаянно. Прежде он и в мыслях не мог себе представить, что может разговаривать с кем то в таком вот тоне и его при этом будут воспринимать всерьез, а потому все время опасался весьма и весьма заурядной вещи - как бы разобиженный летчик не набросился на него с кулаками. Но ведь тот сам только что подсказал Шлеймахеру, что тому следует делать - позаботиться о собственной безопасности самому, а ему, как назло, ничего другого не приходило в голову. К его удивлению шипение полоза возымело свое действие и довольно скоро. Летчик растерянно отступил на пару шагов и подозрительно, с опаской, покосился на Ш. "Знаете, в чем дело,- дело откровенно шло к замирению,- хоть это и не положено, но я попытаюсь Вам растолковать всю суть проблемы. Раньше у нас подобными вопросами занимался особый отдел полиции, да в сущности, это и его дело и никого иного. Здесь постоянно нес дежурство особый откомандированный наряд, сменяющийся каждые три дня. Но вот в начале года, кажется, произошел, не знаю, как и назвать... ммм... скажем так - нелицеприятный инцидент. По нерасторопности какого то мелкого чиновника Управления, сущей там сошки, наш аэропорт не был своевременно зарегистрирован в Комиссариате в качестве соответствующего объекта. В результате очередной проверки и инвентаризации бумаг это обстоятельство всплыло наружу и у них там, в Департаменте полиции, начались крупные неприятности. Ведь по бумагам фактически получалось, что полиция охраняет лишний объект, иными словами, вроде как гонит левак. От их услуг, таким образом, временно пришлось отказаться. До тех пор, пока ошибка не будет исправлена. Причем, нас заверили, что все будет проделано в самые кратчайшие сроки, правда, в какие конкретно - уточнить не смогли, и в ближайшем будущем, которое, как Вы сами видите, до сих пор еще не наступило, наряд нам якобы всенепременно восстановят. На то время, пока будет исправляться допущенная ошибка, нашли вроде как компромиссное решение - нам разрешили, поскольку находимся мы в зоне окрестностей столицы, пользоваться при необходимости телефонными вызовами обычной городской полиции, которая, кстати, была своевременно поставлена об этом в известность. Беда грянула месяцем позже, когда вдобавок к проливным дождям, размывшим в нескольких местах кабель, добавились крысы, перегрызшие тот же самый кабель, причем на весьма солидном участке. И с тех самых пор телефонная связь со столицей так и не восстановлена. Нам пришлось как то обходиться собственными силами, поскольку никакие обращения в вышестоящие органы ни к чему толковому не привели. Впрочем, до сегодняшнего дня особой необходимости в этом не возникало - так, несколько хулиганских выходок, да еще какой заезжий студент, напившись до риз, учинил дебош на лужайке, но его быстро утихомирили". По лицу загнанного в угол пилота катились крупные капли пота, мочевой пузырь превратился в огромную ноющую рану. "Меня это мало касается,- холодно отрезал Шлеймахер,- все это Ваши заботы. У вас есть какие конкретные предложения?" "Постойте, постойте,- затараторил Гаспарини,- сейчас о главном. Полиции у нас, правда, нету, но имеется зато господин диспетчер и штатный вышибала из бывших африканских наемников - грозный такой и с усами. Зайдемте ка вместе к диспетчеру, он все и организует в наилучшем виде. Как славно, что Вы не обратились к первому попавшемуся пассажиру, представляете, какая началась бы паника? Кстати, Вы хорошо помните, в каком именно помещении видели подозреваемого?"
СИСИФ В КУРЯТНИКЕ. ТЕНЬ ТОПОЛЯ
"Кто я?- мучительно размышляет старик, кряхтя выкарабкиваясь из глубокого, как бездонная яма, сна,- что со мной приключилось на этот раз? И где я нахожусь?" Воспоминания
40
вливаются в него по капле, комбинируются в сюжеты, последние, в свою очередь, в варианты вибрирующего в мозгу неизвестного события. Старик тихо плачет. Он лежит на чем то мягком и теплом. Попахивает сладковатым запахом куриного помета. "Снова курятник,- мелькает догадка. Сквозь приоткрытую створку дверей хмырится прямо в лицо круглоулыбчивая луна. "Бедняжка,- шепчет обескровленными губами старик,- такая старая и все время одна. Холодно там, небось, в эфирных высях?- и делает попытку улыбнуться в ответ. Луна тупо молчит, любуясь морщинками на его лице. Старик тихо вздыхает. Варианты действительности, сконструированные из восстановленных в памяти отрывочных сюжетов - один не умнее другого. "Может, все мне приснилось?- мелькает смущенная догадка,- а может и сейчас мне это снится - сон про приснившийся якобы сон?" В таком возрасте давно уже перестаешь замечать какую нибудь разницу между сном и не-сном, ибо вся жизнь твоя является ничем иным, как случайно приснившимся сновидением. Далеко за холмом, в лесной часовне, отбивают гонгом время. Старик медленно считает, загибая пальцы, сбивается со счета, начинает сызнова. Сколько же их всего, ударов? Десять, девять? Подсознательно он чувствует, насколько важно для него сейчас правильно угадать время. Девять как бы начало, десять ассоциируется в памяти с чем то завершенным, концом. Чему, чего? Неважно. Главное, что начало, главное, что конец. Или ему приснилось, тот голос, громкий и зычный, и не видно говорящего? Бестелесный голос, голос Бога,- вспомнилась ему вычитанная давным-давно фраза, когда еще глаза видели сами, без этих противных стекляшек, имеющих обыкновение теряться на каждом третьем шагу. Где то неподалеку поставили на проигрыватель пластинку, "Параноика" группы "Блэк Сабат". "Сисара!- вспомнил он вдруг,- конечно же, Сисара!" Они договаривались на сегодня, это точно - помянуть вдвоем какую то там годовщину. Какую же? Потуги памяти рождают одну пустоту. Пусть будет в таком случае начало,- решает старик,- не стоит обижать бортмеханика невниманием. Сисара ему нравился и нравился отчаянно. Все прежние бортмеханики - а он перевидал их немало на своем долгом веку - и мизинца его не стоили. Сисара, как ему, старику, виделось, по крайней мере - прост и непосредственен, как и положено скрытному деревенскому парню. Не воображает из себя героя, спасибо и на этом. Жалко парня, хлебнет еще забот с этими: бортмеханик - профессия опасная, мало кто из них доживает до старости. Он сам - иное дело. Давным-давно он и сам был бортмехаником, ну и что? Тогда и времена были иными. Пусть же будет начало, очередное тревожное, чреватое событиями начало. И так и эдак ждать ему уже недолго, никому еще не удавалось перехитрить биологическое время и не удастся и, слава Богу. Он вдруг вспомнил место, где уславливался о встрече с Сисарой. Неужели и взаправду на Лысой поляне? Что за дурацкие причуды! Если сейчас девять, то ему пора в дорогу и поживее. Он протянул руку. Корзинка с заготовленной снедью лежала днесь, на месте, где ей и полагалось. "Начало,- тяжко выдохнул старик, преодолевая последние сомнения, и сделал робкую попытку приподняться.
СУДИЛИЩЕ АФАМАНТА
"Ну и?- свиноподобное диспетчерское рыло раздраженно уткнулось в чернеющий оконный проем,- что это такое?" Из распахнутого настежь окна доносятся громкие звуки электромузыкальной какофонии, слышны отдельные, разрозненные выкрики. "Шабаш ведьм,- услужливо поясняет румын,- опять юнцы понаехали". "Ну и? - рыло вытягивается еще длиннее. По обескураженному виду диспетчера чувствуется, что он изо всех потуг старается вникнуть, разобраться в происходящем, но задача эта явно ему не под силу, особенно, если принять во внимание то, что его подняли из за стола с плотно обставленным ужином. "Прикатили на субботний фильм,- сделал робкую попытку Григореску,- со своими подружками как обычно, но киномеханик почему то до сих пор так и не появился. Потому, как мне кажется, они отправи-
41
лись на Лысую поляну и, очевидно, один из них прихватил с собой радиолу. "Глупости,- сердится диспетчер,- кто у нас сегодня киномеханик, почему не на месте? Справьтесь и поживей, Григореску!" "Бортмеханик Сисара,- робко вставил реплику Григореску,- он..." "А, понятно. И на сегодня, кажется, назначен, вылет, не так ли? В следующий раз повнимательнее составляйте расписание. И отныне пусть представляют мне на утверждение черновик. И еще вот что. Окно. Оно открыто! Почему? Кто учудил сие безобразие?" Румын молча склоняет виновато голову,- мое упущение, господин диспетчер". "Ладно,- встряхивается диспетчер,- перейдем ка лучше к делу,- болезненно морщится,- зачем мы здесь, то бишь... - он резко поворачивается в сторону Шлеймахера,- итак, где же Ваш диверсант?" И все, как по команде, угрожающе уставились на пассажира.
Вышибала румын, не удержавшись, приглушенно прыснул в кулак и, явно стараясь сгладить собственную промашку, громко и нарочито рыгнул. "Придержите язык, Григореску,- раздраженно обрушивается на него диспетчер,- Вы не в театральном буфете. Что будем делать с этим паникером, господа?" Шлеймахер разве что не плачет с досады. Обидно, что и говорить, так вот опростоволоситься, да и перед кем? Ликующий вид пилота становится совершенно непереносимым. "Но он же был здесь!- Шлеймахер с силой ударяет кулаком о столик, все, понимающе улыбаясь, переглядываются между собой,- вот здесь, на этом самом месте,- он топнул ногой как бы в подтверждение собственных слов,- вот тот самый торшер, пепельница с теплыми еще окурками и журнал. Все именно так, как я и говорил. Почему же вы мне не верите? 0кно! 0но открыто! Да он же удрал через окно, как Вы не понимаете... что то заподозрил и смылся, потому оно и распахнуто, поняли теперь?" "Успокойтесь, успокойтесь, пассажир,- лысый череп диспетчера укоризненно изобразил маятник,- мы Вас внимательно слушаем,- собравшиеся дружно загоготали, но диспетчер грозно зыркнул в их сторону и пресек не к месту и времени вспыхнувшее вроде как веселье,- разумеется, это не грибок, а торшер, никто с вами об этом не спорит. Вот, кстати, убедитесь сами, инвентаризационный номер - две двойки триста четырнадцать прим, можем сверить по описи, если не верите нам на слово. А вот журнальчик бы подняли, даром, что пассажир, все равно вести себя по свински негоже!" 0н покачал, головой. "Да Вы послушайте,- заскулил Шлеймахер, закусив верхнюю губу от отчаяния,- вот же прибор! Террорист сильно торопился и забыл его на подоконнике. Corpus deliciti, орудие преступления, как Вы не понимаете? Это же прямая улика. Есть ли среди Вас хоть один геолог? Разве это похоже на геодезический инструмент?" "Вы знаете,- вкрадчивый фальцет диспетчера вмиг заставил всех стихнуть,- аэропорт наш, как Вы, наверное, уже удосужились заметить, невелик. Всего то один рейс в одном направлении, да и то обратно летим, как правило, порожняком, никто к нам оттуда не едет. Убытки, сплошные убытки! Так вот я к чему это. Нам не спускают разнарядки на геологов, милейший, можете себе представить такое? Что же до самого прибора - постараюсь Вам ответить, хоть сам лично и не имею никакого отношения к геологической науке. Вы совершенно правы, пассажир, и это я Вам заявляю как лицо официальное, диспетчер всего этого,- он величественно обводит вокруг себя рукой,- хозяйства; это, скажу я Вам, прибор ночного видения, инвентаризационный номер,- он на миг задумался,- две двойки триста шестнадцать ППШ! Такие установлены у нас почти в каждом служебном помещении, имеющем окна. Так что извините, но ничего крамольного я в этом не вижу. Вот если б его не было, то тогда другое дело. Это стало бы тем самым корпусом, о котором Вы нам только что талдычили, но не терроризма, а бытовой кражи. А вот что окно открыто - вот это вот фирменное безобразие и тут я с Вами согласен,- он резко крутанул шеей, послышался тихий хруст,- Непорядок! Григореску! Придумайте Вы, наконец, как нам раз и навсегда избавиться от назойливых юнцов, ведь должен же быть какой то выход - они так мешают работе. Отмените сеансы, в конце концов, кто из наших на них ходит? А теперь, уважаемый пассажир, после того, как вы получили исчерпывающий ответ на интересующие Вас
42
вопросы, будьте добры разъяснить нам, каким образом Вы сами очутились в служебном помещении?" "Я тут...- мнется Шлеймахер,- но я же..." "Ох уж эти пассажиры,- не обращая внимания на его лепет, обращается диспетчер к стоящему возле окна пилоту,- мало нам собственных забот - юнцы по субботам, постоянные задержки рейсов, вечные происшествия с бортмеханиками, так теперь еще и они! И чего им не сидится в зале ожидания - такие удобства: кресла, бар со стриптизом, игральные автоматы и даже бесплатный туалет. Средств на них не жалеем, лишь бы не путались лишний раз под ногами. И на тебе, вместо благодарности всякий раз какая нибудь да история! Прут без разбору кто куда горазд и куда неслед! Разве Вам неизвестно,- резко оборачивается лицом к Шлеймахеру,- что посторонним лицам находиться в служебных помещениях строго-настрого воспрещено? Это резко снижает бдительность персонала, отвлекая их внимание на сторонние заботы и, как следствие, отсюда и берут начало бесчисленные авиакатастрофы, угоны, взрывы, похищения. Вы читаете газеты? Что творится, что творится! Что ни день, то самолет. В Никарагуа, Соединенных Штатах, Королевстве и даже в сверхосторожной России, где до сих пор еще летают на допотопных кукурузниках. И все из-за Вас! Снижение бдительности персонала - прямая угроза безопасности полета, а это, голубчик, и есть чистейшей воды терроризм, вот что скажу я Вам напоследок. А как же? Григореску, немедленно займитесь нарушителем, это приказ!"
ГЛАЗ ГРАЙ. ЧУЖЕЗЕМЕЦ
Нежная теплая ладошка, чуть липкая от леденцов и пахнущая ароматом туалетного мыла. Франц медленно возвращается из забытья. Внизу, в долине ярко светятся сигнальные огни взлетной полосы. "Это - тяжелый рок,- ненавязчиво нашептывает на ухо детский голосок,- такое тут твориться каждую неделю. Бесподобная музыка, слышите? - он подпевает вполголоса,- когда вырасту, то непременно стану бас-гитаристом. Шикарная жизнь! Бум-бум-ба парум-бум-ба! Не то, что набившие оскомину местные хороводы. А ты?"
Музыка накатывает волнами как море на рассвете: прилив-отлив, прилив - отлив. "Это ветер,- деловито поясняет малыш,- здесь, у вершины холма, он сменяется каждые две-три минуты, почти как по секундомеру. Эйн, цвей, Драй! Как только он стихнет, стихает и музыка".
Франц сидит у костра, грея озябшие руки, и молча, наблюдает, как медленно загасают красноватые - ему вспомнилась огромная огромная звезда - Бетельгейзе, большая, красная, вычитанная давно, кажется, еще в седьмом классе в учебнике астрономии - зрачки угольков. "Странные вещи - наши сновидения,- произносит он вслух негаданно для самого себя и тут же краснеет от стыда - слишком уж высокопарным отдавали его слова, особенно здесь, перед лицом смирнехонько сидящего перед ним мальчугана. Он бросил утайкой взгляд в его сторону. Мальчик, казалось, и вовсе не слышал его слов или не обратил на них особого внимания - все так же неторопливо продолжал он ковыряться ивовым прутиком в стынущих углях. "Сновидения ужасны,- медленно заговорил он вдруг, словно с трудом выискивая должные слова,- но как узнать ужасней ли они, чем мы сами?" Пышная риторика фразы совершенно не вязалась с его кротким детским обликом. Франц вдруг почувствовал всю кошмарную неестественность переживаемого мгновения и позеленел от охватившего его ледяного ужаса. "Кто ты?- спросил он встревожено, комкая окончания слов,- ты ведь мне снишься?" "Сны и сновидения пусты,- печально отозвался незамедлительно гулкий в наступившей ночной прохладе голос,- как и мы сами. Ведь жизнь ничто иное, как длинное нескончаемое сновидение. Ты, думающий, что спишь и видишь меня во сне, разве ты сам не часть чьего то сновидения, которая смотрит на меня в упор и называет себя при этом Францем?" Франц со страхом посмотрел туда, откуда раздавался голос. На месте ожидаемой детской фигурки зияла пустота, за которой смутно угадывались очертания сосновой рощи. Костер догорал… Приснится
43
же,- с удивлением подумал он и облегченно рассмеялся, утирая холодный пот со лба. Ветер совершенно стих. Он взглянул на часы. Стрелки застыли на без трех девять. Он потряс рукой, часы затикали снова. "Который же час,- подумал он,- как поздно! Пора, наверное, спускаться в долину, фон Беккер не любит долго ждать". Мелькнула мысль о Виолетте. Неужели и она приснилась ему - такая живая, такая обнаженная? Эта пляска вокруг костра, мальчуган, сидящий на пне, который исчез последним - все они сотканы из причудливой зыбкой материи его сна? 0н припомнил приснившиеся слова мальчика, и на какое то мгновение холод снова обуял его члены, но только на мгновение. Пустое все это. Зачерпнув воды из журчащего рядом ручья, он побрызгал ею на угли - скорее по привычке, чем из необходимости. Зашипело, и через пару минут все было кончено. Вниз, вниз, туда, где приветливо сияли огнями окна аэропорта. Откуда то пронзил вдруг тишину крик поздней птицы. И смолк. Сновидение уже полностью отпустило его. Франц сделал несколько неторопливых шагов и спотыкнулся в темноте обо что то податливое. Нагнувшись, он зажег спичку. Это был маленький детский башмачок, почти неношеный, с развязавшимися шнурками. Он небрежно отшвырнул его, не глядя, в сторону и, весело рассмеявшись, стал осторожно спускаться в долину.
ЛАЙЛАПС. УШИ МИДАСА
Музыка за окном грохотала уже вовсю. Верзила послюнявил кончиком языка химический карандаш и протянул его Ш. вместе с квитанцией,- вот сэр, распишитесь здесь и здесь. Прекрасно. А теперь верните отрывной талон. С Вас 25 марок, извольте". Рука выжидающе застыла ладонью кверху. Огромная, волосатая как у орангутанга. "Но это же почти полстоимости билета!- возмутился Шлеймахер. Гаспарини, отвернувшись к окну, увлеченно вслушивался в доносящийся снаружи грохот, и, казалось, не обращал никакого внимания на их пререкания. «Все верно, сэр,- краешком глаза Шлеймахер перехватил таки саркастическую улыбку, промелькнувшую слабой тенью по румяному лицу диспетчера, откровенно забавлявшегося складывающейся мизансценой, словно все дальнейшие ходы и вариации ему уже давно известны или заранее просчитаны на несколько шагов вперед,как у заправского шахматного мастера,- вот, извольте,- румын протягивает Шлеймахеру голубоватую пухлую брошюру,- ознакомиться. Прейскурант. Страница одиннадцатая, седьмая строка сверху. Читаем: "Особо опасные правонарушения на территории аэровокзала от 25 марок". Вам еще повезло сэр,- добавил полусочуственно,- во первых, мы Вам посчитали по минимуму, во вторых, аналогичное нарушение, но уже во время полета, карается куда как строже - удвоенным штрафом и конфискацией билета. "Да кто составляет эти дурацкие инструкции,- взорвался Шлеймахер,- конфискация билета во время полета, что за чепуха! Неужели вы не видите, что это за глупость!" "Это инструкция, сэр,- невозмутимо бубнит ровный голос,- и не дело служащего обсуждать ее достоинства, тем более, с пассажирами. К тому же, как Вы сами изволили заметить, ее качество оставляет желать лучшего… гм! А ведь сказанное Вами лишь подтверждает на деле тот факт, что у Вас сложилось предвзятое мнение, спорить с которым для нас - Вы и сами понимаете- гиблое дело. Нет, сэр. Долг служащего,- он резко выпрямился во весь рост и, по прежнему не убирая протянутой ладони, заученно отчеканил, глядя Шлеймахеру прямо в глаза,- по возможности всегда и всюду следовать духу и букве инструкции. Тем более что составлена она, несомненно, исходя из самых благих намерений. Вот и Вы сетуете по поводу конфискации, а ведь правонарушений за последний год, особенно при вылетах, стало несравнимо меньше, а это означает, что дух уловлен составителем верно! Беда лишь в том, что никто из пассажиров не берет себе за труд хотя бы раз в своей жизни ознакомиться с действующими на их счет предписаниями, хоть и вывешиваем мы их в самых
44
людных и заметных местах! А ведь ознакомься они со всем этим своевременно, нарушений стало бы несравненно меньше, впрочем,- речь его снова приобрела прежний полупросительный-полуподобострастный оттенок,- сэр, если Вы полагаете подобное положение вещей возмутительным и ущемляющим Ваши права, можете незамедлительно подать на нас жалобу или отказаться от полёта и вернуть в кассу билет. Правда, в этом случае с Вас удержат 15% от стоимости билета согласно действующим правилам,- добавил он тихо, как бы извиняясь - что, мол, поделать, раз таковы предписания!" "И тогда мне не надо платите штрафа? - полюбопытствовал на всякий Шлеймахер - от этих чиновников можно ожидать любой каверзы! "Что за вопрос, сэр,- услужливо откликнулся верзила,- разумеется! Вернув билет, Вы автоматически прерываете свой статус пассажира, и действие инструкции на Вас не может быть распространено". "Ладно, в таком случае, я возвращаю билет,- нетерпеливо перебил его Шлеймахер - скажите только, сколько я конкретно потеряю на этом?" "Как Вам сказать, сэр,- румын почесался в затылке,- все зависит от дальности полета, времени до посадки в самолет и целой кучи подобных мелочей. В Вашем случае это составит,- он бросил беглый взгляд на вывешенную напротив них на стене огромную таблицу, аккуратно разграфленную синими чернилами на мелкие квадратики,- ага, вот, Чичентампуко, одна тысяча двести три мили, менее чем за восемь часов до вылета без стоимости багажа. Итого выходит,- он вздернул к потолку палец и торжественно посмотрел на Шлеймахера - 27 марок с мелочью!" "Я, пожалуй, уплачу штраф,- прикинув с полминуты,- решил Шлеймахер,- разница небольшая, но зато я навсегда избавлюсь и от вашего аэропорта и, вообще, от всяких дурацких инструкций". "Рады за Вас, сэр,- расцвел верзила,- Вы приняли мудрое решение. Многие добропорядочные пассажиры именно так и поступили бы на Вашем месте. Счастливого пути, сэр!"
EINEN GOTT - EINEN КÜNSTLER. СВИРЕЛЬ МАРСИЯ
Тимоти заявляется к старику в тот самый момент, когда тот, с трудом водрузившись на ноги, пытается нахлобучить на лысину видавшую виды соломенную шляпу и долго, с усердием мнет поля, приводя ее в должный по его уразумению вид. Некоторое время оба, застыв на месте, пристально всматриваются друг в друга, не произнося ни звука, покамест у старшего не начинают слезиться глаза. Продолжая все так же молчать, оба одновременно переступают за порог и неторопливо двигаются по направлению к каналу. Дойдя до площадки с розовыми клумбами, старик долго озирается по сторонам. Тимоти первым обращает внимание на саквояж, небрежно обернутый в грубую власяницу и подсунутый под неумело и наспех сколоченную скамейку. Он проворно нагибается и, нащупав в темноте рычажок, выключает музыку. "Надо отнести,- бесстрастно роняет в воздух слова старик,- ты готов?" "Да,- послушно кивает мальчик, беря саквояж в правую руку. "Хорошо,- кивает головой старик, - вот послушай". Они опускаются на скамейку, старик достает из корзинки флягу с вином, сыр, копченые сардельки,- подкрепись тогда на дорогу,- смотрит на мальчугана ласково и одновременно как бы жалеючи. Печаль затуманивает его подслеповатые глаза красноватой прозрачной пленкой. "Я сыт,- отнекивается мальчик,- ешь сам". "Что то не хочется,- признается со вздохом старик,- дождусь ка лучше Сисары,- и отхлебывает из фляги,- ты хорошенько все запомнил?" "Да,- послушно кивает в ответ Тимоти,- туда и мигом обратно". Старик нежно гладит его по голове шершавой сухой ладонью. Мальчик вздрагивает. "Ну ладно, ладно,- старик устало смотрит на луну невидящими глазами,- не забудь передать от меня привет для мадмуазель. И спасибо ей". «Не забуду,- шмыгает носом малыш. Что-то влажное и теплое касается руки старика. "Ты что, плачешь? - удивляется старик,- не надо, малый. Ну, побранит она тебя слегка, а ты вытерпи, ты
45
ж мужчина, а?" "Я не потому,- малыш трет кулачком глазки,- лучше я останусь с тобой; разреши, а, Силен?" "Нет, малыш,- тихо отвечает старик, отстраняя руку,- каждый из нас несет на себя лишь свое проклятье. Ты не должен". "Я знаю,- Тимоти глотает слезы,- будь здоров, Силен". "Ну и умница,- в голосе старика неприкрытая ничем нежность,- не обижай мадмуазель, нелегкая у нее доля. Трудно одинокой женщине без прошлого, не огорчай ее понапрасну. А директор,- спрашивает Тимоти,- разве она не может на него опереться?" "Не знаю,- признается нехотя старик,- дай то Бог. Но сдается мне, что несладко ей придется, не тот он мужик, ей бы...- и смолкает. Он достает из кармана дрожащими руками губную гармонику и осторожно подносит ее к губам,- я буду петь про Шарлотту, а ты будь очень внимателен, это все, что я могу рассказать тебе о ней. Жалобная мелодия Пана разносится над площадкой, и эхо вторит ей тихим стоном гор. Мальчик жадно вслушивается и загибает пальцы при каждом такте. Сосны мягким шорохом отзываются на старческий плач. Старик играет самозабвенно, прикрыв свободной левой ладонью глаз. Теплое и грустное чувство незримо переливается из хилой старческой груди в сердце ребенка. Мелодия переваливает через невидимый хребет и спустя еще тринадцать тактов Тимоти исчезает. Старик продолжает играть, умиротворенно улыбаясь одними глазами. Старик и лес. Старик и луна.
КУРЕТЫ И АМАЗОНКИ. ФАРМАК
"Теперь то, надеюсь, всё? - саркастически улыбаясь, спрашивает диспетчера Шлеймахер, после того, как верзила, ухмыляясь, спрятал деньги в бумажник,- и я свободен?" Музыка за окном резко обрывается, как бы не выдержав очередного вопля. "Дорогой мой,- диспетчер нежно пытается отнять его за плечи,- конечно же, Вы свободны. Почему Вы спрашиваете об этом? Остался, правда, так, один пустячок, но уж его то мы уладим без особого труда, принимая во внимание Ваше безупречное доселе поведение. Не правда ли, господин пилот?" "А,- очнулся Гаспарини и удрученно закивал головой. "Вот видите, и господин пилот ничего не имеет против,- продолжает диспетчер,- не такие уж мы и страшные, как поначалу многим кажемся. Признаюсь Вам со всей откровенностью, Вы нас прямо таки обаяли своим великодушием, благородный Вы человек, ведь Вам вполне впору бы обозлиться и направить на нас по инстанции жалобу, это же так естественно для заурядного человека! Но Вы, мой друг, посрамили всех нас, поступив не только как благородный человек, но и как благоразумный муж и это не может не радовать... Вы не представляете, как мало на свете людей, умело совмещающих в себе оба качества! Благоразумие - да, да, вот Ваша основная добродетель! Что такое, если вдуматься, 25 монет? Ерунда, пшик, мусор, желтый змий, как говорится. А ведь этакая вот ерунда могла бы здорово навредить всем нам, вздумай Вы, тем не менее, обратиться на нас с жалобой. Ибо жалоба эта вряд ли принесла бы Вам что то реальное, кроме новых хлопот, но втянула бы всех нас в затяжной судейский конфликт. Думаю, не стоит объяснять, сколь накладным образом сказалось бы на всех присутствующих это дело, но в особенности - для Вас, мой благоразумный друг. По сути дела, Вы судились бы с государством, в чьих руках и закон, и его вершители и даже Африка здесь не исключение и потому это - не шуточная затея, сходящая с рук далеко не каждому. Как правило, подавший на нас жалобу в конечном итоге проигрывает процесс, и хоть оплачивать издержки приходится нам, но вот за чей счет - другой вопрос. А впрочем, что я морочу Вам голову, Вы и сами прекрасно разбираетесь во всех этих перипетиях, иначе с чего бы Вам не поартачиться перед нами? Некто К. попробовал однажды и чем все это кончилось? Никто и не помнил уже к концу процесса, с чего все, в сущности, начиналось - ни судьи, ни адвокат, ни сам К., в сущности, не имевший об этом представления уже с самого начала. О мирской общественности не стоит и упоминать - ее попросту проигнорировали, словно не существовало и вовсе. Такие процессы проходят, как
46
правило, за закрытыми дверями. К ним вообще никого не допускают - ни прессы, ни адвоката, ни даже самого обвиняемого. Да что и говорить, если последнего не всегда ставят в известность даже о содержании вынесенного приговора! Приговор обрушивается на несчастного как тать из засады, как снежная лавина, как гнев Господень, когда тот менее всего ожидает неприятностей на свою голову. Вот так - бац!- и сразу в дамки, что говорится. А уж о корреспондентах не может быть и речи, и даже не то что речи, но и робкого шепота - все вершит меж собой судейская шайка". "Как же окончился тот процесс?"- поинтересовался ни с того ни с сего сбитый с толку Шлеймахер. "Как, Вы ничего не поняли?- искренне подивились все трое в один голос,- разумеется, его должны были приговорить". "Кого?- недопонял чего-то Шлеймахер. "Ну, конечно же, К. Кого же еще?- нетерпеливо ответил за всех диспетчер,- о чем мы с Вами толкуем битых пять минут? Печальная история,- он горестно поцокал языком,- а ведь был без пяти минут управляющим Банком! Что же до самого процесса, то он однажды начавшись, тянется и по сей день – ведь все эти отдельные процессы - как один нескончаемый процесс". "Да, да, конечно,- всполошился вдруг Шлеймахер, вся эта нескончаемая болтовня порядком ему поднадоела, и он точь-в-точь как тот самый К. уже и не помнил, с чего, собственно говоря, завертелась вся эта карусель,- кажется, у вас оставался какой то вопрос в связи с моим делом? Давайте уж разом покончим и с этим. Так в чем же там было дело?" "Ну куда Вы все время торопитесь!- всплеснул руками диспетчер,- скажите честно, что Вас беспокоит? Дело в целом, как я Вам говорил, улажено, ну а на этот пустячок мы попросту закроем глаза, словно ничего и не было. Тем более, что господин пилот..." "Посмотри-ка,- перебивает всех зычным голосом Гаспарини, он, чуть ли не на полкорпуса свесился вниз из окна и возбужденно машет руками в воздухе,- они возвращаются!" "Кто, кто?- переполошился диспетчер,- кого ты там высмотрел, Феликс?» «Наши дамы,- радостно вопит Гаспарини, словно опасаясь, что его не расслышат,- возвращаются таки, бляди, с прогулки. И даже вчетвером, вместе с какой то новой мымрой. Какая девка! А впереди всех - эта гнусная - до чего уж сводня - мамаша Елена. Привет, девочки!" "Да ну тебя,- досадливо отмахнулся диспетчер,- баламут! Первый пилот, а такой бабник, неприлично даже". "А все таки, в чем было дело, пустячок, как вы называете?- никак не уймется Шлеймахер,- хотелось бы знать, пусть хоть задним числом, пригодится на будущее". "Хороший мой,- захлебывается от восторга диспетчер, недаром же Вы мне приглянулись! Послушайте, а не согласитесь ли остаться у нас за бортмеханика? или нет, о чем это я, старый дурак? 3а второго пилота! Здравомыслящие люди нам нужны позарез,- он провел ребром ладони по кадыку, как бы демонстрируя степень важности,- а там, гляди, со временем займете место этого ловеласа,- Гаспарини при последних словах угрюмо насупился,- такие,- диспетчер кивнул в сторону пилота,- бабники долго у нас не задерживаются, поверьте моему опыту - всех или пускает под нож деревня, или - под свои жернова - лётный трибунал. Вот на спор - бабы его доконают. Нет, не хотите? Очень, очень жаль. Ну ладно, насильно мил не будешь - поговорим о Вашем деле, коли Вы так этого хотите. Видите ли, по закону полагается и немедленно завести на Вас уголовное дело. За, во-первых, подачу ложной тревоги - ну да Бог с ней, будем считать, что достоверность эта нами установлена неокончательно - и, во-вторых, что самое главное, за то, что оторвали часть коллектива от служебных дел. Но, дорогой мой, ведь с другой стороны Вы нам доставили тем самым огромнейшее удовольствие в течение всех этих незабвенных минут. Увы, недолгих. Даже господину пилоту. Впрочем, ему сейчас, как мне кажется, не до нас,- Гаспарини снова вовсю занялся перемигиванием и переговорами с девками,- не говоря уж о том, что, не торгуясь, полностью уплатили весь штраф. Так что закроем на это глаза - Бог нас простит! Но,- в этом месте он заметно потускнел и вопрошающе взглянул на Шлеймахера, словно ища его реакции или поддержки,- если, конечно, Вы дадите нам торжественное слово, что не проболтаетесь о происшествии ни единой душе, иначе...". Шлеймахер как бы невзначай кинул осторожный взгляд на румына. Верзила стоял все так же
47
подбоченясь возле старого шифоньера, рассеяно играясь рукояткой охотничьего кинжала, висящего у него на ремешке с правого боку и, казалось, совершенно не интересовался происходящим разговором,- конечно, конечно,- с поспешностью закивал он головой,- какие тут могут быть разговоры! Да и с какой статьи мне трепать языком налево и направо?" Диспетчер расцвел. "Милый Вы мой,- затараторил он, прижимая Шлеймахера к груди,- дайте-ка я расцелую Вас в обе щеки,- изо рта его противно пахло водкой, чесноком и еще чем то гнилым и острым, Шлеймахер еле сдержался,- я и не сомневался в Вашем ответе. Именно так и полагается мужчине и порядочному, подчеркиваю, в высшей мере порядочному, человеку. Жаль, очень жаль, что Вы не желаете остаться с нами. Но что тут поделаешь? Вольному, как говорится, воля. Приятного Вам полета, господин пассажир!" "Спасибо Вам,- смутился Шлеймахер,- я бы остался, но дела, сами понимаете". "Конечно, понимаем,- обрадовано закивал диспетчер, румын мрачно усмехнулся при этом,- у каждого свое дело и не будем смешивать долг с личными наклонностями. Долг есть долг, тем более что Вам давно уже пора на посадку". "Да,- отозвался неожиданно Гаспарини,- пора. Дамы уже вернулись с прогулки и разошлись по своим кельям. Пройдите же на регистрацию пассажир. Вон в ту дверь". Шлеймахер только теперь заметил низенькую неприметную дверцу за боковой нишей, обитую свиной кожей. Заметил и обомлел! Так эта не та комната,- мелькнула пугающая догадка,- как же так? Как случилось, что я перепутал номера? Значит...". Переигрывать все заново было поздно, да и бессмысленно. Любвеобильные новые друзья выжидающе выстроились вдоль стола в шеренгу, исподлобья поглядывая на него по очереди, словно опасаясь какой-нибудь непродуманной выходки напоследок. При этом верзила румын все так же невыразительно забавлялся рукояткой кинжала. "Я скоро буду,- добродушно улыбаясь, пообещал вдруг Гаспарини,- загляну лишь на секунду, к новенькой и мигом. Приятного Вам полета, господин пассажир!"
АСФОДЕЛЕВЫ ЛУГА. ЭКСОД
Огни аэропорта остаются позади и внизу. Вытянутый в длину, он поразительно напоминает собой исполинскую сороку, изготовившуюся к полёту. Сигнальные маяки, точно лукавые бусинки глаз, освещенное пространство полосы - белая поверхность брюшка, крыша и верхние затемненные этажи - спинка, подсобные строения, обращенные фасадом к лесу - повернутый чуть вправо потрепанный хвост. Там, внизу, судя по копошению, объявили посадку - ветер дует в обратную сторону и бодрый голос диспетчера, размноженный добрым десятком мощных мегафонов, доносится до него поэтому смазано и неразборчиво, будто кто то непрерывно гнусавит в чайный стакан. На летном поле уныло плетется в сторону белеющего в темноте летательного аппарата единственный пассажир. Беккер узнает его сразу - тот самый незадачливый незнакомец, принявший его так некстати за геолога. Впрочем, бредет не в полном одиночестве, а в сопровождении пилота и еще одной вульгарной особы - точно под конвоем. Беккер отвернулся. Пассажир не интересовал его более. В темноте следует ориентироваться по звездам - вспомнил он заученную когда то рекомендацию. Вспомнил и хмыкнул. Как назло, время стояло еще не столь позднее (судя по внешним признакам) и блеск выплывшей из-за холма луны подавлял собой не менее полнебосклона. Это только непосвященному со стороны кажется, будто для того, чтобы наверняка выбраться к вершине, достаточно все время идти в гору - в реальном лесу все намного сложнее. Лесополоса обрывается столь же внезапно, как и началась. Далее - сплошное слившееся в однообразное месиво пространство, заполненное колючим кустарником, ежеминутно цепляющимся в кромешном мраке за порядком поизносившийся кожаный плащ. Главное на сейчас - это Франц. Картина, увиденная Беккером в окуляр напоследок, чересчур уж неправдоподобна и
48
никак не впихивается в рамки реальной действительности. И дело, собственно говоря, не столько в самой фантастичности эпизода, сколько в том, что увиденное им походило на грубо сработанный спектакль в провинциальном театрике с весьма третьесортной режиссурой, в котором каждый из занятых в постановке актеров переигрывает во всю доступную его возможностям меру. Деревья, неестественно вытянутые к небу, подозрительно смахивают на дешевую театральную декорацию в замызганном исполнении, в особенности - цвет, ядовито зеленый, словно нарисованный впопыхах дерьмовой школьной акварелью. Сплошная низкопробная бутафория, одним словом. Все, буквально все здесь было пронизано доказательствами театральности происходящего, не говоря уж о самом противоестественном - таинственном, невесть откуда взявшимся, мальчике, присутствующим там-же чуть в сторонке в продолжение всего подсмотренного действа... Единственное, что сбивало с толку Беккера - до боли живой и знакомый блеск широко раскрытых голубоватых глаз отрубленной головы. Впрочем, он не исключал возможности галлюцинации или обычного обмана зрения... Нервы, нервы! Разбирательство со странным, оказавшимся к тому же единственным, пассажиром, заподозрившем в нем геолога, похоже, обошлось недешево применительно к его рассудку. Беккер просто уверен - не пропусти он фрагмента при наблюдении, сейчас было бы все в ажуре. В его представлениях о происшедшем на поляне событии начисто отсутствовала необходимая связка между двумя фазами наблюдения, точнее, переход от одной фазы к другой. И самое обидное заключалось в том, что переход этот, как ему представляется, был до смешного прост и примитивен и именно в силу своей совершенной примитивности абсолютно не поддается сейчас реконструкции. Единственное, что могло бы как то помочь ему в расшифровке этой головоломки - сам Франц. Живой или мертвый. Или... отделенная от туловища голова Франца снова встает перед глазами как живая, смахивая на дешевый иллюзионистский трюк. Впрочем, остается еще агент Ревекка, Беккер с самого начала не забывал о ней. Но тут было одно труднопреодолимое условие - разыскать во что бы то ни стало самого агента, что, и Беккер знал об этом по собственному нелёгкому опыту, именно в подобные моменты было делом глубоко безнадежным.
Вспугнутая птица со свистом взлетает из под самых ног, шумно рассекая крыльями воздух. Знакомый полосатый саквояж беспризорно валяется прямо посреди тропинки - в темноте Беккер едва не спотыкается о выпирающий из травы угол. Каким образом он, чемодан, здесь оказался? Еще одна вряд ли разрешимая загадка. Несуразности в деле продолжают множиться. Как бы там ни было, а оставлять казенное имущество совершенно без присмотра негоже, с какой стороны не смотри на это дело. А, значит, объяснительная агента Ревекки ждет с этого момента своего часа. Пока же Беккер подбирает с земли перепачканный глиной саквояж и, пользуясь карманным фонариком, производит поверхностный тщательный досмотр. Слава Богу, кажется, все в порядке: замки целы, непохоже, чтобы в чемодане ковырялся кто то посторонний. В лесу глухо заухала сова и заткнулась. Тропинка петляет змейкой меж ровных столбов кипариса и уходит к чернеющей неподалеку изгороди сразу же за ровной тщательно утрамбованной площадкой для танцев и далее - до обрыва над мерно шелушащим каналом. Кто то сидит в одиночестве, прислонясь спиной к ограде. С такого расстояния, да еще в профиль не так то просто разглядеть лицо сидящего, необходимо подобраться поближе. Замычала корова, еще одна. Беккер встряхнулся. Корова - значит, деревня совсем уж под носом. Куда, черт побери, его занесло? Звук сверчка.
Подул ветерок. Луна с неохотцей выползла в очередной раз из-за туч, на сей раз над самым холмом, заливая расстилающееся перед ним пространство мертвящим люминесцентным светом. Мостик. Замысловатое плетеное сооружение через ручей, напоминающее кривизной форм петлю Мёбиуса - архитектурная достопримечательность местных аборигенов. Он припо- мнил карту. Ручей, точно, был на ней обозначен и впадал он в какой то канал, запамятовал в
49
какой именно, да это и неважно (картография - наука в целом полезная, не чета всяким геологам, копошащимся в земле, словно в собственном носу). Беккер усмехнулся - в памяти всплыло чудное название ручейка, через который ему надлежит перебраться - Сорочий Мост. Мост через Сорочий Мост недурной получается каламбур. Любопытно, что и сам мостик своей конструкцией чем то напоминал (помимо петли Мёбиуса) часть сорочьего хвоста, еще точнее, ее заднюю часть с хвостовым опереньем, растрепанным ветром - часть прутьев с противоположной стороны вылезла из скрепляющих обручей и торчала неправильным угловатым конусом: точь-в-точь распущенные перья хвоста, увеличенные в масштабе. Он с опаской ступил на мостик. Сооружение закачалось. Двумя прыжками он молниеносно перебросил натруженное тело на другой берег. Мост зашатался сильнее, но устоял. Еще одна декоративная бутафория. Чувства его поплыли. С трудом, но ему удалось таки восстановить свое местонахождение, дело оставалось за ерундой - зафиксировать ход времени. Но это уж пара пустяков. Он неторопливо поднес к глазам циферблат и включил подсветку. Увы. Часы остановились где то еще в районе девяти. Странно, что он забыл подвести их вовремя. Он двинулся напролом, не обращая внимания на острые колючки, впившиеся в ноги. Часы затикали.
На мгновение ему почудилось, что он видит перед собой Франца. "Франц,- окликнул он, обрадовавшись,- Франц?" Сидящий никак не отреагировал. Он подошел поближе и понял, что ошибся. Полувзбалмошный старик, прислонясь спиной к ограде и в самозабвении прикрыв, рукой правый глаз, наигрывал на губной гармонике примитивную мелодию. Заслышав чужие шаги, старик переполошился, вскочил быстро на ноги, успев просыпать при этом на стол содержимое корзинки, задев ее локтем. Ничего особенного: сыр, пара сарделек, хлеб, яблоко. Ну и фляга с вином или водкой. Здешний народец не прочь поддать при случае - Беккер знал об этой черте местного населения из писем и докладных Франца и посланий агента Ревекки. Он повнимательней всмотрелся в старика и еще через мгновение с ужасом почувствовал, что невидимый небосвод с ужасающим ревом обрушивается прямо на его голову, а почва выскальзывает из под ног, как это обычно бывает при землетрясениях. Несомненно, он знал этого старика, как знал и многое другое, знал и про странный мост, и про Франца, и морщинки на лице ненормального пассажира, и, даже почему сам ручей назывался Сорочьим - форма прутьев здесь была совершенно не при чем - знал еще и еще и еще... Он знал все, но не был в состоянии припомнить из своего чудовищного знания ни единой строчки. Это удушливое, гнетущее, провонявшее потом и перегаром знание придавливало его к земле всем своим тяжелым весом. Внезапно он ощутил дивный диковинный аромат Розы и еще щекочущий ноздри запах раздавленных давильней виноградин. И в тот же самый момент наваждение кончилось. Откуда мог он знать, скажите на милость, дрожащего перед ним со страха оборванца? Беккер устыдился собственной минутной слабости и, весь пунцовый от охватившего его чувства стыда, сделал осторожный шаг по направлению к старику. Тот весь задрожал, затрясся. Гармоника выскользнула из вспотевших ладоней и беззвучно исчезла в густой траве. Он издал короткий нечленораздельный крик и Беккер почувствовал, как постепенно возвращается в норму, но почувствовал заодно с тем овладевшие его существом злость и ярость, злость на это жалкое беспомощное существо, ставшее невольным свидетелем позорящего его приступа слабости. – «Кто здесь?- заикаясь, лепечет старик. Беккер засмеялся,- убирайтесь, убирайтесь или пойте со мной".
Беккер уверенно шагает навстречу.