ГЛАВА 2. ЖРИЦЫ СОВ…………………………………………………………. 9
1.Ароматы и звуки ночи……………………………………………………………9
2.Волшебный рог бармена…………………………………………………………21
ГЛАВА 3. УЧИТЕЛЬ ГЕОГРАФИИ ……………………………………………. 36
1.Водоноша……………………………………………………………………………36
2.Die Schlang. Две ипостаси…………………………………………………………42
3.Пляска имён…………………………………………………………………………48
ГЛАВА 4. АННАЛЫ ИНОНЫ …………………………………………………. 54
1.Имя - Легион…………………………………………………………………………54
2.Брат Доминик………………………………………………………………………..59
3.Шулер. ………………………………………………………………………………..62
4.Градоначальник. Игра в жмурки…………………………………………………66
ГЛАВА 5. ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ. ТКАЧ …..…………………….. 71
Пролог или Ulysses……………………………………………………………………71
1.Аполлон и Артемида. Фаворит…………………………………………………….71
2.Вечерняя молитва сарацина. Иншалла! ………………………………………….73
3.Источник по пути……………………………………………………………………..73
4.Жалоба Марсия. Жернова ямы……………………………………………………..74
5.Бросатели каменьев. Цыганка………………………………………………………75
6.Мелкий пакостник. Тофет …………………………………………………………..76
7.Болотные огоньки культуры. Шкура Несса………………………………………76
8.Сухая рука. Колодец сплетен ……………………………………………………….78
9.Последствия Пунической войны. Кукольник…………………………………….79
10.Кабаки Вифлеема. Бдящий …………………………………………………………80
11.Оркестр Пана. Козни Кукольника, опус №23……………………………………81
12.Рахиль. Овечка и жук…………………………………………………………………81
13.Потифар. Томление Иродиады……………………………………………………..82
14.Волосы Вероники. Гильдия ………………………………………………………….83
15.Кимвал Звенящий. Аман……………………………………………………………..84
16.Кастелян. Дротик Гипноса…………………………………………………………...87
17.Гости Цирцеи. Presto, presto!…………………………………………………………90
18.Дознание Ипполита. Фамарь ………………………………………………………..90
19.Пляска корибантов. Зеркала предбанника………………………………………..90
20.Gloria Deus. Гнёзда греха……………………………………………………………...91
21.Оголива, сестра Оголы………………………………………………………………...92
22.Грехи многих. Алия …………………………………………………………………...93
23.Савл у порога. Тень Дамаска…………………………………………………………94
24.Эдип. Закон ближнего…………………………………………………………………96
25.Булыжник и галька. Фаланга…………………………………………………………100
26.Ухо раба. Вепрь …………………………………………………………………………101
27.Советы Локи. Малый синедрион…………………………………………………...103
28.Совы снов. Костёр Харона……………………………………………………………..105
29.Хмырь и блудница. Гефест рогоносец………………………………………………107
30.King Herod`s Lonely... Фавн настороженный ………………………………………108
31.Йорик на перепутье. Виноградники Гога…………………………………………..111
32.Узнавание. Гонец из Ситтима………………………………………………………....114
33.Отпущение Греха. Сопли праведника………………………………………………115
ГЛАВА 6. ВРЕМЯ КОНЦА. ФИГУРА ЛОДОЧНИК …..……………………. 118
1
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ХРАНИТЕЛЬ ПЕЧАТИ. СЛУЖКА
Спорадические вспышки скуки печатью застилают горизонты людей. Но... И увы! Вид отсюда, из готического окна городской Ратуши оставляет на губах соленый привкус: кусок пристани, неуклюже выпирающий нелепым многогранником строений из густой пелены тумана, пахнущего сырой нефтью, запах которой расползается по всей Ойкумене под протяжно саднящие крики чаек. Совы морей. Гудки и глухой окрик вестового: на вахте - отчаянно размахивает расплывающимся в белесоватой пелене из тумана и смога полотнищем со скрещенными линиями. Сигнал от субмарины, ставшей на якорь возле седьмого по счету причала, считая от доков. Зеленоватые испарения у входа в бухту как само море нескончаемое, волнистое до самой Винландии…
Дождь,- неторопливо комкая окончания слов, прошмякал поджарый старик. Член Большого Жюри, важная по здешним меркам персона. Волосы аккуратным ежиком вяжутся слабо с роскошными в стиле средневекового кокни рыжими бакенбардами. Глаза пусты и бесцветны как у вождей, обремененных безнадежно непосильным бременем власти и долга перед страной. Лживый портрет чиновника в старости. Трое слуг, едва касаясь носками пола - словно порхая - играючи подстраховывают по бокам старика, как бы заботливо поддерживая за локти, мягко опус - кают в огромное коричнево-кожаное кресло с резными подлокотниками в форме виноградной грозди и бесшумно исчезают за боковую дверцу. "До чего глупа старушка Англия! - резюмирует вдруг старик, тряся подбородком,- правь, Британия морями! Вы уже познакомились с моим помощником? Оч-чень толковый молодой человек!
«Не-а,- рассеянно отозвался мужчина в длинном камзоле, стоящий у кадки с огромным кактусом, - Вашей Светлости вероятно, уже известно... -Ja, ja, - перебивает его Член Жюри, сбиваясь от волнения на немецкий, - мне докладывали, и, заверяю тебя, весьма обстоятельно. Вы ведь нездешний? - он неожиданно развернулся к посетителю,- Так я и предполагал, впрочем, неважно... Все это, скажу я Вам, прибаутки, что распространяют обо мне и Жюри в народе мои недруги. Медицинская Комиссия обещала опубликовать анализы лишь ко вторнику, так откуда им, спрашивается, знать? Все мы тут быстро стареем,- спохватившись, старик отчаянно затряс головой,- не успеешь, как следует набрать разгон и - на тебе - превращаешься в оловянного солдатика, - старик захихикал,- обидно, но факт, не нуждающийся в подтверждениях. Член Жюри причмокнул плохо повинующимися губами, отхлебнув с шумом солидный глоток из блюдечка. Чай поостыл, - раздосадовано посетовал он,- всякий раз подают мне его остывшим - вредно, якобы, для десен. Старик неторопливо протирает несвежим платочком очки и прячет его в верхний ящик. Вот, недоглядели! - торжествующе произносит он, имея в виду, очевидно, платок, а, может, и слуг,- здесь у них, - голос его понижается до шепота - словно кто посторонний может ненароком подслушать их, - творятся весьма и весьма непристойные... пардон!.. непонятные то бишь, вещи. С тех самых пор, как случилась та самая нелицеприятная история, ну, Вы знаете, о чем я - те слухи, что бродят в народе. - Ничего я не слышал,- смущенно протестует посетитель, но старик не обращает ни малейшего внимания на его робкую попытку и продолжает гнуть свое, - ту самую, куда умудрились непонятно каким концом приплести и моего внука. Какие мерзавцы! И это при том, что, говорить о подобных вещах вслух в наше время считалось верхом неприличия в достойном обществе. Все сведения по делу засекречены Особой Комиссией по высшему разряду секретности, а они, видите ли, болтают на каждом перекрестке, хотя, скажу Вам одному по секрету, в деле еще далеко не все до конца ясно насчет того, что же имело место на самом деле. Собственно говоря, по этой причине и создано Большое Жюри. Засекреченность, будучи в подобных случаях с одной стороны просто необходимой, с другой влечет за собой негативные моменты и неизбежно. Конкретнее – циркулирования всяческих домыслов и слухов вполне можно было бы избежать при определенно дозированной гласности событий, но, с другой стороны, где та самая безопасная доза? Поглядите, что натворили коммунисты в собственной же цитадели - полуазиатской Самарии или как ее там. А с третьей стороны - что такое разумно дозированная гласность? Иная форма засекречивания, разве что более изощренная и только. Одним словом, как не вертись, а четкой ясности в этом вопросе достичь невозможно, a посему...
Старик резко вдруг замолкает, возможно, утеряв нить дальнейших рассуждений. «Эти старые заслуженные пердуны! - в сердцах подумал посетитель, - до чего они порой бывают несносны». Однако заострять на последней мысли свое внимание не стал - это было бы бестактным и неуместным, в конце концов, он сам напросился на прием - а потому он постарался взять себя в руки и выдавить нечто наподобие улыбки, что ли. Получилось, однако, не ахти, и он вконец стушевался. Член Жюри тем временем, наконец, нащупал какое-то продолжение и заговорил к вящему для обоих облегчению.
Да Вы и сами, очевидно прочувствовали все это на своей шкуре, продолжил старец с улыбкой, - чего же я морочу Вам голову! Пересказывать все заново - хоть и тешит мои старческие нервы, но, по сути, то же, что и лить из пустого в порожнее, ибо любое предположение о происшедшем есть нечто иное, чем само происшедшее - как всего лишь гипотеза, похожая на правду, но и только. Вариация, одна из многих внутренне непротиворечивых нереализованных реальностей. Какая гипотеза, скажите на милость, не похожа на реальность? Беда, особенно в нашем случае, заключается не в отсутствии правдоподобных гипотез, а в их чрезмерном наличии. Их и так уже наберется с добрый десяток, причем взаимно исключающих друг друга. А ведь верна то в общем случае, разве что одна из них! Я уж не говорю о том, что при определенной доле усердия со стороны прочих членов Жюри, количество гипотез по действующей реальности может быть, при желании, в самые кратчайшие сроки доведено до сотни, а то и более. Представляете, в какую мизерную величину обращается при этом достоверность каждой отдельно взятой гипотезы? А ведь именно их изучением и сортировкой призвано заниматься Большое Жюри! Двенадцать почтенных старцев, считая и меня, старейшины острова, в чье безраздельное пользование предоставлен чуть ж не весь потенциал общества - люди, техника фундаментальные науки, биология, химия и прочие премудрости... - старика вновь понесло, но на сей раз он быстро опомнился,- нет, - и печально повел бровью,- сами понимаете, избранный путь не сулит особо радужных перспектив и пригоден лишь в силу отсутствия иных возможностей. Хотя, кто знает, при стечении обстоятельств, может, что и выгорит. Вспомните пословицу - лучше один раз увидеть, чем… хи-хи-хи. Одним словом... Ну да ладно, как же иначе, я Вас спрашиваю? Нужны новые достоверные факты, а не умственные разглагольствования, исподволь тешащие население, и подготавливающие в его недрах почву для грядущих неурядиц и смут в неопределенном будущем. Одним словом, медленно съедают нас без остатка, как ржа железо.A Вы сами, случаем, не журналист? - старик молчаливо пробуравил посетителя острым, пронизывающим до костей взглядом. «Нет, нет, - поторопился успокоить Члена Жюри Ш. (конечно же, это был он, кто же еще?). Он всего лишь заурядный путешественник, разъезжающий по свету в поисках удовольствий. Чего до корреспондентов, так он сам на версту не выносит это жидово, по сути, племя, сующее куда надо и не надо свои длинные носы. Похуже татар. У него, Ш., на них давно уже вырос изрядный зуб, да вот что поделать... Ш. беспомощно развел руками. -Знаю, знаю,- со смехом подхватил старик, - это как у Достоевского, что-то про гостей наподобие,- он чуть было не брякнул сгоряча, но вовремя спохватился, что и Ш. по сути своей гость, а потому может быть весьма обижен высказываниями подобного рода, усмотрев в них намек на свой счет. Ш., однако, снова проявил со своей стороны благоразумие, постаравшись не показать виду, дабы не конфузить старика, но, тем не менее, почувствовал себя слегка задетым, хоть и понял, что старик не нарочно. Да и как иностранец, он не имел права не считаться с возможностью подобного рода казусов. Ведь, если разобраться по существу, кто звал его в эти края? Он сам навязал себя ни о чем подобном не помышлявшим аборигенам и теперь вместо того, чтобы вести себя подобающим образом смиренно, как и полагается, если по-честному, чужеземцу, напротив, бегает, суетится по каким-то инстанциям, разнюхивает что-то - каковой вся эта суета должна показаться со стороны неискушенному местному жителю? И, с чего ради, спрашивается? Просто из-за непонятных туманных предчувствий надвигающейся катастрофы, которая и существует вероятней всего, единственно в его разгоряченном, ослабленном болезнью мозгу. Впрочем, во всей той Истории, на которую прозрачно намекал старик - а он, Ш., разузнал немало подробностей за последнею неделю, в том числе и такие, которые вполне были способны оказать шокирующее воздействие и на куда более задубелого в умственном и эмоциональном отношении человека - было немало такого, что нуждалось в компетентных разъяснениях, просто подойти к ним следовало не иначе, как проявив максимум дипломатичности и такта, на что ужасно не хватало времени. Предчувствия томили его, но предчувствия чего - на этот вопрос вряд ли существовал более или менее вразумительный ответ! О какой такой Империи все здесь гогочут и кому, в конце концов, принадлежит сей злополучный остров, не отмеченный на его домашнем глобусе? К кому бы он ни подкатывался здесь, на острове, с этим разъедающим его мозг вопросом, каждый, в лучшем случае, вежливо уклонялся от ответа, в худшем же - отскакивал от него как ошпаренный. Лишь однажды некто шепнул на ухо, воспользовавшись темнотой - мягкий такой, похожий на женский голос, пожелавший остаться неузнанным - попытаться разузнать что-либо в подкомиссиях Большого Жюри. И вот, после утомительных, вконец изматывающих душу сомнений и бюрократических проволочек, он стоит перед одним из столпов общества, членом того самого таинственного и всемогущего Жюри, и что же в итоге? Получается, что и они заняты в основном тем, что обеспечивают секретность в деле, о котором и сами-то толком ничего конкретного не знают... Главное - соблюсти тайну, не допустить и намека о ней в прессе, не говоря уж о доверительных разговорах, но чего ради? И каких? Возможно, чтобы разузнать что-либо существенное, необходимо было выходить на более высокий уровень, на еще более законспирированную организацию, необходимость существования которой диктуется, самой сложившейся паранормальной ситуацией? Другой вопрос, являлась бы такая Организация последней, всепроясняющей инстанцией, которой было бы известно обо всем этом достоверно - или же процесс поиска ответов интерполировался бы в бесконечность - вот что не давало Ш. покоя. Тем не менее, он был уверен и в другом - событие, или, как его именуют на Острове, История, имело место в действительности, и последствия происшедшего насколько неизбежны, настолько и непредсказуемо грозны и не только для коренных обитателей, ибо ментальное поле, создаваемое мыслительными потугами аборигенов, имело ярко выраженную направленность тревожно-настороженного выжидания и беспокойства относительно сохранности тщательно оберегаемой тайны. Что же до него лично, то здесь, как впрочем, и на любого чужеземца, оказавшегося волей случая на его месте, смотрят почти как на зачумленного выходца из Страны Бесов. Его не чураются и не сторонятся - вовсе нет! Более того, отношение к нему со стороны автохтонов самое что ни на есть вежливое и предупредительное, но далее того - ни на шаг. Даже с распоследней гостиничной шлюшкой. Ни единого, неосторожного жеста или намека хоть на малейшее сближение - просто механически удовлетворяют любую твою прихоть, словно деревянные манекены, дергаемые за ниточки спрятавшимся за черной ширмой кукольником. В основном же - его и на километр не подпускают, к тени собственных страхов и сомнений. Печальный таинственный шепот в сгустившихся сумерках - единственное, пожалуй, тому исключение. Но до какой боли в душе, чуть ли не до рези в глазах отозвался знакомый неизвестный голос, нашептавший ему на ухо ключик к происходящему! Словно вдруг ветерком повеяло от давно позабытого детства. Чей же тот был голос - чтобы ответить на это, ему, возможно, следовало вернуться обратно, в пору собственного отрочества, в некое давно виданное и подзабытое сновидение, что мало чем от него зависело, да он и сам остерегался' подобного рода экскурсов.
...- лично я,- продолжал монотонно бубнить под нос член Жюри,- давно уже не строю иллюзий относительно деятельности нашей комиссии,- старик глупо захихикал,- единственный смысл во всей этой заварушке - и в этом я целиком солидаризируюсь с мнением моего помощника (если, разумеется, тот все еще придерживается прежнего мнения) - просматривается в том, чтобы удерживать в равновесии общественное мнение, иными словами - держать население в неведении и покое. И, судя по всему, с этой задачей наше Жюри худо ли, бедно, но справляется, Во всяком случае работа, проделанная мною за последнее время, не вызывала особых нареканий в мой адрес, да
и на острове не наблюдалось мало-мальски серьезного брожения, так, по пустякам, разве что. Проекты некоторых особо беспокойных умов, как правило, принимаются комиссиями к рассмотрению, вдобавок с максимальной учтивостью - ну вы меня понимаете? Авторов идей время от времени вызывают на приемы, якобы для консультаций. На самом же деле - сплошная имитация кипучей деятельности: семинары, симпозиумы, конференции, на которых водка льется рекой, специально выпускаемые периодические издания для служебного пользования. Ведь что главное? Занять беспокойные умы, ибо занятый автор не представляет более опасности для общественного порядка, поскольку ощущает воочию интерес, проявляемый к его персоне. Такой автор - что мягкая глина в руках горшечника - лепи, что хочешь на свое усмотрение. Тут и премии, поощрительные поездки по острову, реклама по телевидению и все это бесплатно, за счет налогоплательщиков, разумеется. Основной же части населения, этим самим налогоплательщикам, то бишь, ровным счетом до фени все эти проблемы. Раз существует Большое Жюри - так примерно они думают - значит все в ажуре и само дело продвигается, если уж не к завершению, то так, как ему положено, по крайней мере. Другими словами, нет причин для беспокойства. Главное, как считаю я, член Жюри с многолетним жизненным опытом - нам удалось нейтрализовать наиболее горячие умы, точнее, их влияние на прочую индифферентную часть населения, а тому только того и надо. И все это, заметьте, не прибегая к каким бы то ни было понуждениям и репрессиям. Другими словами, не поря горячки, как это случилось, скажем, у большевиков в далекой Самарии. Что до самой проблемы, то и тут я не усматриваю особых причин для беспокойства - ведь за все эти годы, как из Империи перестали поступать сообщения и указания, не произошло ничего катастрофического, даже захудалого там землетрясения. Что до волны преступности - так та и вовсе пошла на убыль. Так почему же то, что должно произойти в будущем, должно носить негативный для нас характер? По одной лишь той причине, что мы и понятия не имеем о ныне происходящем с нами? А разве кто имел его за всю историю развития человечества? Найдется такой храбрец и безумец, которым взял бы на себя смелость утверждать обратное? Есть лишь одна субстанция, имеющая право на подобного рода деяния и имя ей - Бог, чья реальность, между прочим, в последнее время лишь постулируется, а на самом деле все чаще и чаще ставится под сомнение. Так что же, спрашивается, делать нам в сподобившейся помимо нашей воли обстановке? Ответ прост - ждать, сложа руки, ибо мы не имеем ни малейшего понятия о том, к чему могут привести применяемые нами меры, буде они применены на деле. Где гарантии, что они не вызовут негативной реакции? Итак, ничего, кроме ожидания, ибо ждать всегда легче, если ты настроен оптимистично по отношению к грядущему. А потому создание подобных умонастроений в массе верноподданных и есть главный предмет наших неустанных забот и борьбы. Жюри действует, в этом залог спокойствия в жизни подавляющего большинства островитян и разубеждать их в этом было бы непростительной глупостью, чтобы не сказать, преступлением. Как конкретно оно действует - никого не интересует, в конце концов, Порядок - это когда каждый занят предназначенным ему судьбой и Законам делом и не сует носа в дела чужие. Есть человек, значит, нет проблемы. Разве я не прав?
Старик медленно подвывает, отбивая такт указательным пальцем по полированной поверхности стола, отражающей бесхитростный перстень. Пара слуг и еще один господин, молодой на вид человек несколько смазливой внешности с тонкой полоской начинающихся усов появляются бесшумно из-за портьеры. «Будем знакомы, с улыбкой произносит он, протягивая Ш. руку и одновременно опуская поклажу на пол. Побуревший от пыли мешок, стянутый у основания бечевкой,- Я - Помощник». Слуги проворно усаживают старика в каталку и быстро выкатывают из залы. Помощник, продолжая ласково улыбаться, объявляет Ш. об окончании аудиенции и жестом приглашает усесться поудобней. «Старость, сударь, не радость,- произносит он нараспев,- нелегкая его обязанность,- следует выразительный кивок в сторону двери, за которую выкатили кресло,- следить за поддержанием дел в порядке, да и не только дел, как видите, он снова рассмеялся. Разумеется, он приносит гостю всяческие извинения и т. д. и т.п. в том же роде, но, как Ш. сам вероятно, убедился, продолжать аудиенцию далее уж решительно никак невозможно. Ш. и сам должен был понимать, ведь человек он, судя по его наблюдениям, здравомыслящий, a потому, он, помощник, сильно надеется на то, что аудиенция не особо его расстроила. Тем паче, добавил он, что продлись оная на каких-то жалких пяток минут, неясно, чем вообще бы все это закончилось, ведь лекарство, которое дают господину члену Жюри, действует очень недолго, а у старика, как назло, поднакопилось именно на сегодня немало дел первоочередной важности, лично он, помощник, уму не приложит, как со всем этим можно управиться. Но покамест, раз уж выдалась такая непонятная минутка, то он с радостью посвятит ее гостю, ведь гости на их острове такая редкость, а потому к ним и такая беспредельная благосклонность, особенно после того как закатилось солнце имперской эпохи, после которой их, гостей, побывало на острове,- помощник закатывает глаза к потолку, производя в уме несложные подсчеты,- не более трех десятков, считая, разумеется, и Ш., Кстати, для Ш., между прочим, было сделано огромное исключение, обычно, на подобные аудиенции выделяется от силы минуты три. Сами понимаете, что за такой срок посетитель едва успевает внятно изложить лишь самую суть занимающей его проблемы, а все частности воленс-неволенс остаются невысказанными, а ведь решение большинства из них лежит именно в плоскости этих частностей! И его, посетителя, незамедлительно после этого выталкивают по существу взашей, хотя все это и носит вежливый характер. Видит ли теперь Ш., насколько он важная для них персона? Гость на, острове - такая редкость, такая редкость! И ради этого они, обеспечивающие власть структуры, готовы со спокойной совестью идти на любые уступки. А говорит он все это лишь затем, чтобы Ш. как можно полнее уяснил для себя все прелести собственного положения, а заодно и представил себе их, обеспечивающих структур, к которым он, помощник, себя с гордостью причисляет, трудности.
А propos, чуть не забыл,- вдруг ужасно разволновался Помощник,- ставлю Вас в официальную известность, что весь аппарат господина члена Жюри, включая меня самого, готов с радостью поддержать любое Ваше начинание во взаимоприемлемых, разумеется, рамках,- он достал из кармашка небольшой, черный блокнотик и чиркнул в нем что-то шариковой авторучкой, - можете обращаться к нам в любое время суток, как только почувствуете в нас нужду. И, главное, не стесняйтесь, ибо Ваши изыскания это и наши проблемы, что для нас, несомненно, представляет архипервостепеннейшую важность, как указывал буквально на днях господин Член Жюри. Намекал ли он Вам про это о6стоятельство? Впрочем, неважно. Главное здесь то, что начиная с этой самой минуты, все мы обязаны - и это не наша прихоть, а четкое положение Главной инструкции Аппаратчика – именно обязаны - оказывать Вам всяческое содействие и не только! Разумеется, в рамках нашего разумения. Единственное, что Вам следует уяснить тут для себя и как можно тверже - не следует перегибать палки, ведь мы вовсе не всемогущи, как кое-кому может показаться. К примеру, один из Ваших предшественников позволил себе ослушаться, и тут же незамедлительно последовало несчастье! Возможно, Вы даже читали об этом происшествии у Кафки - «Путешественник'', кажется. Впрочем, я могу и ошибиться. Погиб человек, безупречнейший офицер и все лишь потому, что господину Путешественнику приспичило преступить ту самую незримую черту, которою я обозначил словами "перегибание палки". Да, да, это случилось именно на нашем острове, хоть и не совсем так, как показано в рассказе - автор, разумеется, сгустил краски, на то он и художник! Происшествие, покрывшее всех нас позором, остатки которого не смыты и по сей день. Итак, что Вам лично необходимо? Давайте начнем с малого - договоримся о встрече к примеру. Скажем, на завтрашний день Вас устроит? Часиков этак к семи? Вот и отлично! Так, значит, в пивной за углом, там еще вывеска такая «У Розенкранца», может, заметили? Рыба такая красная на фоне пивной кружки. Найдете нетрудно. А нет - так спросите кого. Посидим, побалуемся пивом, и Вы мне представите по возможности полный список пожеланий и требований, после чего я подключу к делу Аппарат. И увидите - не пройдет и недели, как их рассмотрят и утвердят. И поверьте, не было еще такого, чтобы мы не нашли бы вдруг с гостем общего языка. Ну, разве что тот злополучный случай, о котором растрезвонили по всему миру. Но тогда сам путешественник оказался невообразимой рохлей, вовсе не чета Вам, чего бы там о нем не писали у Вас, на континенте - ведь все это происходило здесь, перед нашими, так сказать, глазами. И потом, разве ему лично был нанесен кем-либо хоть самый, что ни на есть маломальский ущерб? 0н по собственной воле покинул наш остров, умыкнув при этом лодку, оставленную на пристани без присмотра. Никому и в голову не пришло упрекнуть его в чем то, хоть и погиб по его, заметьте, вине человек. Так что меньше верьте тому, что пишут, ведь написать можно все что угодно. Бумага, знаете ли, материал податливый, похлеще воска. К тому же не краснеет коли что – есть у нее такое свойство. Недаром говорится, мол, не горят рукописи. Но нет, Вы вовсе не такой и это заметно сходу, а потому - говорите, не стесняясь - могу ли я что-либо сделать для Вас прямо сейчас, не дожидаясь завтрашнего вечера? Может, Вам нужна женщина на время? С этим у нас, правда, строгости, но для меня тут без проблем - получите на блюдечке с бирочкой и вензелем господина Члена Жюри. Ни одна собака не прицепится. А пока не угодно ли чаю? После г-на Члена Жюри осталось немного заварки. Или,- он заговорщически подмигнул Ш. точно старому закадычному приятелю,- может чего и покрепче? Не угодно ли будет господину последовать за ним следом в соседнюю комнату, уголок, так сказать, отдыха и развлечений? А, может, гость просто предпочитает кофе? Должен предупредить, однако, что кофе здесь неважнецкий - примите во внимание всякие временные неурядицы - отрезанность от остального Мира, и все там такое и не будьте строги - кофе у нас готовят из дремучей смеси прожаренных желудей и семян подсолнуха с добавлением порошкового перца. Впрочем, и чай у нас из морковки, но зато с добавками из редчайших ароматных трав, горной мяты, к примеру. Кроме того, наша чаеразвесочная фабрика использует особый концентрат, секрет изготовления которого хранит в огромной тайне, а потому в итоге наш чай не отличить по вкусовым качествам от цейлонского. Кстати, чай - любимый напиток г-на члена Жюри, известно ли Вам об этом? Нет, нет,- он вдруг засуетился, замахал от волнения руками,- признаю, что с колониальными товарами у нас дела обстоят далеко не блестяще, но зато девки - другой случай, таких только трахать и трахать, как говорят ныне, в эпоху всеобщего оскудения нравов. Сравнить только - любить у Шекспира, и трюхать у нашего теперешнего обывателя! Великое опошлено чувство, а ведь физиологическая суть все в том же. Вот,- помощник швыряет на столь толстую пачку изрядно помятых с обмусоленными краями фотографий, несколько не тот стиль, к которому г-н путешественник явно привык, путешествуя по странам и далям, но зато что за попки! - глаза у помощника подернулись маслянистой пленкой, как у нашкодившего кота, он даже облизнулся невзначай, но Ш. не подал и виду. Впрочем, помощник быстро опомнился, тряхнул гривой, как бы отгоняя от себя наваждение. А у них тут не только жизнь, но и сутки как бы покороче,- мелькнула у Ш. мысль,- ведь пришел он на прием чуть позднее пополудни и вот на тебе - вечер и за окном почти, что поздние сумерки. Помощник, зябко поеживаясь, включает торшер. В комнате сразу становится уютней. Я и говорю,- прокричал отчего-то помощник, словно опасался, что Ш., погруженный в какие-то свои размышления, не обратит на него внимания,- если Вам угодно, можете прекратить нашу беседу в любой момент, но Вы же не станете этого делать, ведь правда? Признаюсь Вам откровенно, для меня, маленького чиновника из канцелярии, общение с иноземцем - выдающееся событие, выходящее за рамки обыденных представлений. И пусть вам это покажется эгоистичным, но нашей сегодняшней встречей я буду, возможно, гордиться весь остаток своей жизни, ибо второго такого случая в моей жизни может и не быть вовсе. Именно вот так и зарождаются наши маленькие семейные легенды, которые и сплетаются потом в ковер всей островной Истории. Вы понимаете, что я хочу сказать? - помощник явно намекал или, по крайней мере, пытался намекнуть на что-то. Что именно имел он в виду? Ш., убаюканный сладкоречием собеседника и навалившейся вдруг усталостью, силился и не мог понять, в чем тут фокус. Логика рассуждений собеседника оставалась вне пределов досягаемости его утомленного событиями сегодняшнего дня мозга. Помощник перескакивал вдруг, без всякого перехода, с пятого на десятое, потом возвращался к началу, и карусель из слов запускалась по новой. От всего этого в голове царил сплошной сумбур, а в барабанных перепонках звенело, как на сильном морозе. Такое с ним случалось лишь однажды, в заброшенных горах далекой Сарматии, когда неожиданно на пороге лета ударили трескучие морозы. Ему не оставалось ничего иного, как изредка демонстрировать свое участие в беседе легкими кивками головы и неопределенным мычанием, порой невпопад, но разгоряченный монологом Помощник, кажется, и не замечал этого. В конце концов, угомонился и он и подытожил сказанное на весьма своеобразный лад. Вот и прекрасно,- сказал помощник, с облегчением потирая руки,- я знал, что, с Вами мы сговоримся. Только не надо всего сразу, идет? Вы подготовьтесь, подготовьтесь получше, а завтра у Розенкранца, мы подробно обговорим все детали. В таких делах, поверьте моему немалому чиновничьему опыту, нужна, особая осторожность и взвешенность при принятии решений, спешка тут неуместна. Постарайтесь сформулировать свои вопросы таким образом, чтобы они не оставляли места для двойного толкования - это очень важно - и все будет в ажуре. Неделей раньше, неделей позже - без особой разницы, Вам не кажется? В воскресенье, кстати, мы с супругой ждем Вас в гости к обеду - уж как она то будет рада! Где Вы, кстати, остановились? - Ш. молча протянул визитку. Гм! - сказал чиновник, возвращая ее Ш., и брови его чуть заметно вздрогнули,- странно. Вас там не продувает? Слышал, ужасные сквозняки, хоть и считается за первый отель. Бррр! И, тем не менее, Ваш выбор похвален, как и та стойкость, с которой Вы переносите те неудобства, которые, к моему сожалению, покамест не изжиты в нашей стране. Да и что еще остается делать столь благовоспитанному человеку, как путешественник- как-никак на острове он хоть и желанный, но, тем не менее, пусть простят меня за некую долю дерзости, на мой взгляд, лучше так напрямик, чем удрученно с лицемерием на губах цокать и охать по поводу творящихся безобразий - тем не менее, он - гость. То есть нездешний - что правда, то правда! Ш. стало вдруг неуютно от половинчатого лебезения Помощника, напомнившим ему о плохом, еле протапливаемом номере, наводненном тараканами, подозрительной ночной возне в коридорах, приглушенные женские крики, зачастую переходящие в плотоядный визг и, в особенности, крике гнусного петуха под самый рассвет, любимца здешнего шеф-повара, который взял себе за обыкновение будить его спозаранку своими хриплыми воплями. «Отличное питание, продолжал тем временем помощник,- а, главное - дешево. Мы с супругой столуемся там, как правило, по субботним дням, когда ей неохота вдруг готовить дома. Но главное достоинство - тамошний персонал. Никто не лезет тебе в, душу со своими проблемами, все всегда при деле. Хочу предупредить лишь об одном - не путайтесь без разбору с тамошними девками. Дело в том, что вот уж третий год, как на острове бушует неопознанная венерическая болезнь, отвратительнейшая, признаюсь, напасть, и, главное, ни одна вакцина не помогает. Причем болезнь проявляется всякий раз по-разному. Человек может, болеть годами, ни о чем даже не догадываясь и внезапно, в какое-то одночасье уйти в мир иной, перезаразив по ходу уйму горожан. А может и... Впрочем, не буду Вас пугать со всеми этими может. Вам-то… о чем это я, то бишь? - вдруг встрепенулся помощник, словно очнувшись от наваждения. Он и в самом деле сильно напоминал вернувшегося из самонамбулического сна припадочного,- одним словом, если приспичит насчет девок - вот они, все проверенные,- он снова достал из кармана знакомую замусоленную пачку,- выбирайте любую!" Словоизвержению его, казалось, не будет конца. Он так и застыл с раскрытым ртом, готовый выплеснуть на несчастного Ш. весь свой имеющийся заряд слов и восклицаний, как из соседней комнаты кто-то тихо произнес его имя. Помощник встрепенулся, приложил палец к губам,- тс! - прошептал он с безграничным умилением и трепетом,- господин Член Жюри желают меня видеть, засиделся я тут с Вами…- и вылетел из комнаты, успев при этом, однако, прохрипеть уже с порога,- итак, к семи завтра, не забудете? А насчет воскресенья договоримся уже на месте, ладно? И прощу Вас, никому ни слова, о чем мы тут с Вами говорили. Не представляете, сколько у меня завистников, готовых с удовольствием подставить ножку при первом же подвернувшемся случае!'' Идет, - засмеялся Ш., пряча в карман отобранные фотографии, - значит в семь у Розенкранца... Но помощника уже не было в комнате. Ш. с минуту постоял в нерешительности, затем, набрав полную грудь воздуха, вышел из комнаты через противоположные двери – почему-то на цыпочках. И едва не споткнулся.
9
ГЛАВА ВТОРАЯ. ЖРИЦЫ СОВ.
Время что катящиеся стеклянные шары, отраженные в сферах звезд. Время... Время рыданий и время смеха, время камней и забот (зачастую вхолостую), время всему свое и всему не хватает времени. Свидетельствует одна поздняя притча: время, твои пирамиды...
Странные вещи! Только, кажется, пробился на Прием и вот... Старец, словно сошедший с иллюстраций к школьному учебнику – замусоленный, затертый чуть ли не до заплат, прыткий, как заводной чертенок (услужливо- вертлявый на первое впечатление, но в глазу - холодный зрачок удава, вперившийся в тебя словно в болотную лягушку) Помощник, костлявая секретарша.
...Игриво пальчиком по губкам, словно мажа помаду. Улыбается - ты, там, красавчик, глянь какая!
Так и съел бы, обмазав наперед горчицей. Рыжеволнистые власы, яркоалый маникюр на ногтях…
Город точно вымер, затаился в пустоте улиц. Сумерки, распустившиеся холодными звездами, прячут шаги, множащиеся гулким эхом, отражающимся ором от каменных стен. Хрупкая грань горизонта опутана рыжими сполохами, словно лепестками огромного перезрелого подсолнуха, купающимися в море. Во рту сладковатый привкус горчицы. Ох, парень, дал же ты маху с… Причудливые капризы рассудка. Что же дальше? Пятиугольный застенок холодной каморки с покатым, облупившимся местами потолком, прицепленный придатком к чердаку - гостиничный номер отеля, ночное рандеву с тараканами. По ночам - царап-цап: острые коготки крыс скребут по потолку, оставляя на пыльной поверхности пола продолговатые бороздки. Зуд по всему телу – пфуй! Или что взамен. Никогда не угадаешь наверняка, а в итоге - топчешься на одном месте, точно подслеповатый крот, тыкаясь то ли в навозную кучу, то ли в глинозем удлиненным неуклюжим рылом. В нечто рыхлое, пахучее, бесформенное, одним словом. Так-таки что же ты надумал, каковы намерения на вечер? 0х-хо, огромная мусорная свалка на затерянной в мире площади. Ветошь, коробки, обрывки газет, уложенные аккуратной пирамидкой и на самом верху - кукла с обломанными конечностями и личиком обезьянки. Что это тебе напоминает? Конечно же, Агнешку - улыбающуюся, длинноногую, полную свежести на затерянном стогу сена. И деревенский воздух с запахом свежего навоза и хозяйственного мыла. Раз в неделю - стирка на деревянных мостиках. Каждую среду. Выжимает шелушащимися ладонями белье над тазиком - вжт, вжт, вжт. Мыльная вода пенится меж пальцев. Опять секретарша. Снова мыло. Скользкое, противное, застрявшее в заднем кармане брюк.
* * *
- Эй, там, на "Ковчеге"! Повымирали, что ли? Пару!
Бородатый потягивается лениво, зевает мыча в микрофон. Шалишь, братец Гален, шалун шаловый, Харя!
-Нулевой курс, идиот, - хриплобасом взрывается динамик - он. Фельдмаршал. Боров надутый,- где координаты, сукин вы сын?
-Не рычи, Гален,- ухмылка на небритой физиономии Аплита,- тут у нас неполадки с лотом. Техники пока разбираются. И чего кипятишься - нас же видно напрямую, к чему формальности? Что за муха пощекотала тебя сегодня за задницу?
-Выживший из ума дуралей,- буркает примирительно динамик,- что вы там о себе навоображали за полгода, герои? На кой ляд мне байки про ваш лот? Есть инструкция - сами и разбирайтесь. Сам бы я дорогу в гавани с завязанными глазами прошёл - как по дорожке к отцовскому нужнику. И пошевеливайтесь там живее, таможенники и так на чем свет стоит клянут. Истосковались, небось, по бабам - шестой месяц в водах, сам понимаю, не шутка! На бобах напополам с солониной. Так и быть, затащу тебя сегодня вскладчину в кабачок. Предупрежу только звонком тещу, чтоб не ждали к ужину и поскорей улеглись спать. На всю ночь, байстрюк, по рукам?
-Да уж тебя тут,- делано как бы нехотя томно предвкушая бородатый,- предупреждаю, в следующий раз за невключение оповещательной береговой системы на берегу подаю рапорт ну и абзац- все, как положено по инструкции. А что, скажи на милость, за тряпка колышется там, у тебя на флагштоке? Знамя должно стираться не реже одного раза в неделю, иначе сам знаешь - неуважение и все такое прочее
-ха-ха-ха! - разносится по палубе раскатистый смех фельдмаршала - ржавый ты гнус...
* * *
Улочки, причудливо изгибаясь подковой, неспешно сползают к заливу, пересчитывая по пути ступеньки... Сколько их? Пока восемнадцать... Причал деревянный, вот и полощут. Белье и флаги. Бабьё в исподнем. Das Weib im Dunkel. Морякам привычно - такие ж и дома. Не обращают внимания. Основное тут - в простынях, главное - чтоб не пахло. Гудок-второй из бухты. Шальной воробей испражняется на асфальт, едва не заляпав уха. Птичий помет на удивление пресен, ни на грамм вони. За поворотом раздаются, удаляясь, голоса пьяных. "Сегодня суббота, Пилфип?" Моряки возвращаются с плаванья, переругиваются лениво с усталыми грузчиками. Снова на тверди земли. Понятное дело, должны наверстать упущенное. Таким прощается многое, хотя, если призадуматься - что в том особенного? Каждая служба имеет свои минусы, так зачем именно этих? Негоже.
Замедляющий шаги в сумерках. Догадка как обух - понятно, все дело в горничной, похотливой девице в фирменно невзрачном переднике под цвет ночного тумана. Похотливая кошка в холодной постели. Ластясь, льнет к телу пухом. Наутро же заспано покрасневшие глаза, искрящиеся радостью до неприличия. Дежурное пожуривание от начальника смены. Неу, hеу! Как там наша секретарша? Глазки - что пара колес - уловишь тень невысказанного? - катят безостановочно аж до самого сердца. Age!
* * *
- Экипаж, смирррна!
Ближние фонари бухты - дальние светлячки звезд. Отражаются точками, барахтаясь в черных водах за бортом. Воды, опояшие остров. Стикс, полный светочей моря: скаты, фонари, звезды. Кажется, весь океан до горизонта усеян искрами астрального света. На борту. Застывшие многомолочные шеренги, всматривающиеся в неподвижные столбы фонарей. Парни в мокрых от пота тельняшках с выеденными солью лицами.
- Знамя на вынос!
Адмирал (Аплит), держась за скользкие поручни, ловко балансируя, выскакивает на палубу. Пузом нараспах. Проходит не торопясь, словно смутившись чего-то, перед строем. Останавливается. Рука, дрогнув, вскакивает к козырьку, салютуя. Здравжлав, герр Адмирал - рычит хор тельняшек.
-Эй, там, у флагштока. Вахтенный!
Паренек в очках - чисто заморыш, из двухгодичников. Заморгал, захлопнул книжку, заерзал на месте. Хм,- улыбается добродушно в усы адмирал, останавливаясь напротив,- а ну покажи, что читаешь, сынок.
* * *
Белье, развешенное на вервьях, белеющее бесстыдно нараспашку. Хрустящее. Тсумпф-пффа, - капля издает глухой стук, разбиваясь о макушку. Запах шампуня – Füschtik. Улица монотонно густеет, наполняясь выползающим из кофейнь, подворотен, боковых улочек, лавок человекоголовым гвалтом. Выпрыгивают из окон, очертя головы. Откуда берется столько? Только ведь ни души, с минуту еще назад - притаились, запрятались по закоулкам, норам и щелям, упырями задернув дырявые занавески, словно в ожидании чуда. Какого? Вопрос. Остров как жизнь - полон неожиданностей и сюрпризов. Чудеса, одним словом. Еще Помощник предупреждал об этом, а может, кто и раньше. К примеру, портье в гостинице. Мог бы он быть? Отчего же - какие проблемы, darling? Вспомнил! "Не езжал бы на этот раз» - вот оно, то самое. Агнешка у трапа. Агнешка,- пахнущая мылом и сеном. Слезы и дрожь. Женщины что кошки - обостренное предчувствие на всякого рода катастрофы и неприятности. Не так-то просто разобраться во всем этом. Вообразить заранее нечто в этом роде - одной фантазии, пусть изощренной, для этого, пожалуй, маловато. Пусть и не совсем в подробностях, но суть в целом улавливают верно. В душевном плане, во всяком случае. Уехал-таки, смог вывернуться - ну и что в итоге? Одинокий, усталый и потерянный на каком-то захудалом островке, оторванный преградой моря от привычного мира. В окружении дежурных улыбок без понятия, как убраться отсюда хоть к черту на рога. И почему, - если вдуматься, с какого такого банкета? Без каких-либо причин, сплошное уродство, одним словом. Гнилое, как тронутый плесенью орешек. Тем временем человекоголовых на улице поднакопилось порядком. В основном - на противоположной стороне улицы. Стоят под вязами, выпучив лемурьи глазенки. Писклявые старушки на двух свежевыкрашенных скамеечках. Сидят, промывая чьи-то кости в благопристойно впритык, повязанных синими в горошек платочками. Граями зреют на мир единым недремлющим оком, пересказывая друг другу байки - каждая в черед своей очереди, грея в душе безразличие. Толпа всплесками раздвигается вширь, выдавливая из себя небритого (судя по заросшим щетиной щекам - вот уже с неделю) долговязого парня. Какое уж там – лидеру! Ш. сплюнул с нахлынувшего вдруг омерзения и досады. Один только вид пестрой до непристойности толпы вызывал в нем жгучий приступ тошноты- до чего разношерстна - от пальто до маек плюс сапоги на босу ногу, не говоря уж с выглядывающем практически у каждого грязном белье. Пестро мельтешащий мирок, рябой как припозднившаяся осень. Вон у той, длинобедренной - что за красная ползущая по икрам клякса? Клоп, о, Боже! Раздавишь - и характерный запашок, что у Агнешкиных свежевыпеченных булочек с миндалевой начинкой. Или взять все того же долговязого - неглаженая сорочка местами навыпуск, брюки, подвязанные небрежно наспех бельевой веревкой, часть тельняшки, свисающая до ягодиц - тоже из бывших. Чуть косит в стороны (как Молофейвар), напоминая корейца. Откуда всплыло в его памяти это странное имя? Из исландских ли саг, что прочел как то, мучимый ночами бессонницей? Память что решето - вся шелуха остается, всё прочее начисто смывается водой Времени прочь, без задержки. Впрочем, не время сейчас до пустопорожних копошений в собственной памяти - вон долговязый орёт о чем-то в толпу, размахивая неистово мокрым полотенцем, грозя время от времени кулаком вроде как в его сторону. Возымело. Нехотя, но расходятся. Без шума и протестов. Хоть и недовольные явно - читается на их открытых доверчивых лицах. Склянки в порту. Семь, девять? Всему своё время. Ныне - час слепых сов, пестрых птиц, напоминающих чем- то курицу и ухающих стыдливо по ночам. УХУХКУ! Есть нечто завораживающе глупое в их круглогоряших глазах - словно у пары зияющих лун. Как у женщин из гарема, изголодавшихся по падишахским ласкам. Гляди-ка - совсем уже рассосались.
* * *
-Адмирал наш - придурок,- матрос подтягивает сползающие брюки,- вконец из ума выжил. Представить только - полгода на водах и без захода в порты. Приказ, видите ли! Чихать нам на твой приказ - шлюхи мы портовые или... Полгода...- и хнычет в рукав,- мыслимое ли дело?
Долговязый (долгополая шляпа, толстовка) и напарник (короткий, рыжий) хмыкнули, не вынимая рук из карманов. «Анекдот,- бормочет про себя напарник, - стряхивая на асфальт пепел,- придурок".
- А не было такого приказа и в помине,- прибодрившись, бурлит наш малый,- не бывает приказов против инструкций, а тут и просто здравый смысл. Если иногда и случается такое - так на то ж ты и адмирал, а не мелкая сошка. Прояви характер, откажись от исполнения - ведь ты то в своем праве. А этот... - и машет рукой,- и телеграфист наш, между прочим, ведать не ведает о такой телеграмме, уж он бы упомнил. Да во сне он ему приснился, приказ этот,- последовало слово,- да за подобные шутки в самый то раз снимать пора и под трибунал...
- Ты вот оно что,- долговязошляпый выплюнул окурок, потянулся за новой, - потише б для начала ругаться, что ли. Сделай милость - в ушах звенит. Какое нам дело до Ваших трибуналов? Разве мы жалуемся тебе о наших проблемах? К примеру, знаешь, сколько я плачу Помощнику – не за помощь, нет – только за то, чтобы он пропускал мимо ушей своих и глаз все, что непосредственного касательства к нему не имеет? В государственные дела мы не лезем, нам ведь надо то всего, чтобы и оно взамен как бы не замечало нашего промысла. Око за око, как говорили ранние христиане. Поразвелось вас тут,- он снова сплюнул, прищурившись на фонарь,- раз адмирал приказал, значит он имел для того основания. Понял, червячок? Да он мог и не иметь никаких оснований, разве тебе об этом неизвестно? Будет он домогаться каких-то оснований только ради того, что какому-то вшивому матросу его команды, видите ли, приспичило вдруг давать какие-то там разъяснения! Нет, голубчик, судя по всему, нам с тобой следует разобраться пообстоятельней. Уверен, что ваш Адмирал еще спасибо мне свое скажет, что учу его команду уму-разуму. Ты понял меня?
Улица ровная тихая прямая, утыканная по бокам раскидистыми вязами. Словно разлинованная чертежником из архитектурного надзора. Темно что-то очень, - ежится морячек, - скоро еще, братцы?
Потерпи,- хлопает по плечу долговязый, - скоро дела не делаются, чего же ты шебаршишься? - темнота прячет кривую ухмылку иезуита на его лице, украшенном шрамом, морячек, уж извини, но придется потерпеть, пока не появится Мастер. Так что же ты нам талдычишь, повтори погромче.
-Я и говорю,- обижено гнет свое матрос,- никуда мы не заходили, как вы не понимаете этого?
-Всегда заходили и вдруг на тебе? - недоверчиво спрашивает молчавший доселе рыжий и щелк вдруг двумя пальцами прямо перед носом, - прямо грибы на базаре - то они есть, то вдруг ни с того ни сего кончаются, точно дождя с весны еще не было. Зря ты рассказываешь нам свои байки, дождись уж Мастера, он всех и рассудит. Наше же дело мелкое - нам приказали, мы и вертимся соответственно. От точки и до точки. Так то, умник.
-Передали бы Мастеру сами,- робко канючит моряк, - ну куда я денусь от вас тут, на острове? Обойдемся без шума, чего Вам стоит, не первый же год...
-Без шума, говоришь, - долговязый поправляет съехавшую набок шляпу, - что, говоришь ты складно, только ничего у тебя не выйдет, уж шуму я тебе наверняка обещаю. Говоришь, не первый год, но ведь в первый же раз, согласись? Так что будет тебе шум и не только с нашей стороны. Вряд ли когда да узришь еще большие воды! Ты уж прости, предчувствие у меня такое. От бабки еще передалось, царствие ей небесное.
-Ну что я мог? - лопочет моряк, утираясь рукавом. Да уймись ты хоть на время,- не выдерживает рыжий, - утри сопли. Мог, не мог. Почем мне знать мог ты или нет? Да и плевать мне на тебя и на твои способности. Без захода… тьфу! Шляпа, ты ведь тоже служил на водах, возможно ли такое?
Долговязый ухмыляется. Плотоядно, насмешливо, хищно. Пустой улыбкой гиббона.
-Ну не мог я, - в отчаянии кричит моряк, срывая голос, - не верите - не верьте. Наведите справки хоть у адмирала. И какая Вам польза, если … если меня…
-А и в самом деле, прав малый,- вынырнул вдруг из-под вяза человек в капюшоне и с нарукавной повязкой. Отделился как бы от столба у трамвайной остановки, - какая нам польза?
- Мастер! - вскрикивают оба,- так Вы, значит, все слышали? (последнее - долговязый) - вот он, доставлен (снова хором).
* * *
Долговязый, однако, остался, где и стоял. Шарит исподлобья взглядом, явно примеряясь к. Замер - вылитый беглый праведник - уставился тяжелыми немигающими - начисто без ресниц - глазами прямо в упор. Стоит, не шевелясь, оперевшись об... Похоже - местный дворник: метла – инструментарий в ходу у дворников и ведьм, но те - бабы. С какой стороны не возьмись, с метлою шутки до добра не доводят: не за то тронешь - взмоет ввысь (не успеете и зацепиться. Снова гудок из порта - густой, смазанный, разрывающий надвое покрывало темноты, распростертое над городом. Что у них там, в порту - ночные работы, что ли? Дууу-уууу-ммммм! Сирена. Надо полагать, ничего серьезного.
...Окно третьего этажа приотворяется на минутку и чья-то белоснежно-изнеженная ручка - кто поймет этих женщин? - плавно появляется из-за занавесок, держа за краешек надушенный платочек с неразборчивым вензелем. Взмах и мгновение исчезает. Ш. резко оборачивается - исчез и долговязый. Не жди красавчик к вечеру в порту. Шум захлопывающейся ставни. Откуда- то сверху посыпалась штукатурка, пыль, труха и объедки - точно из разворошенного мышиного гнезда. Порядок порядок порядок превыше всего. Пилфип, похоже.
А что с того? Чего ради он прицепился к этому Пилфипу? Распространенное здесь имя? Хоть и странное непривычному уху. Но мир... Огромный, безнадежно огромный мир неутоленных страстей и желаний, вотчина девственников. И рукой подать - с полутора метра было, пожалуй, до долговязого. Больной гигантский подсолнух растворился, похоже, наконец, в бездонной луже за горизонтом. Огромные чудовищные миры свирепых гигантомахов (или гекатонхейров?). Тра-та-та-та- та-та-там-там.
* * *
-A ты, я погляжу,- не прост, братец, ласкою журит матроса Мастер, но что с того? Одна лишь загвоздка для нас всех, если дело окажется и взаправду так, как ты говоришь. Впрочем, в одном ты, безусловно, прав, мерзавец - все это и в самом деле недолго проверить. Кто из наших близок с прислугой адмирала?
Пауза. Долговязый отводит Мастера в сторонку. Шепчутся о чем-то промеж себя, не сводя с морячка глаз. Рыжий терпеливо выжидает, жуя жвачку. Лик парнокопытного смотрит на него с обрывка плаката. Мастер приглушенно смеется. Ветер.
- Есть идея,- заявляет во всеуслышание Мастер и, поправляя фартук, выходит на свет. Садится на услужливо перевернутую под момент урну. Моряк тяжело дышит. Куришь много? - сочувственно кивает Мастер,- бросай ты это дело. Подыши пока, сынок,- смотрит на часы,- неплохой ты, я вижу, в сущности, парень. Слышал я на тебя всякое и, надо честно сказать, мне это импонирует. Что переживаешь так сильно- also zehr Gut - не люблю иметь дел с бесчувственными тварями. Человек обязан испытывать страх, иначе он - робот. А это означает, что нам необходимо как-то столковаться насчет тебя,- и снова смотрит на стрелки,- чтобы разойтись всем полюбовно. Убытки, разумеется, придется списать, но это уже не твоего ума дело. Впрочем, то, что осталось, вернешь сегодня же вот этому, - указывает пальцем на Рыжего, можно натурой - жена у тебя, я слыхал, порядочная потаскушка. Ну-ну, шуток не понимаешь,- рассмеялся колокольцами, такая уж у меня натура, ты уж извиняй. Не нужно мне твоей жены, а понадобиться - возьму задаром и не спрошусь. И получится, что ты вроде опять как бы ни при чем, кумекаешь? Записывай,- долговязый послушно вытаскивает из кармана блокнотик,- убытки списать, остатки поручить Рыжему. Ну а морячек - пусть жизнь положит, как свистну.
Морячок что твое бревно, брюки слиплись. Хорошо ещё от пота. И глаза налились - лучше уж сразу.
- Идиот, - хмурится Мастер,- кто говорит о твоей жизни? Гроша она ломанного не стоит, поганец. Разве не знал? Знаешь этого?
Протягивает пачку. Каждая вторая - цветная. Через третью - с голой девкой.
Морячек переминается, нерешительно смотрит на Рыжего. Вроде кого и припоминаю,- выдавливает нерешительно под конец,- но могу и ошибиться.
- Я тебя не о бабах спрашиваю,- невыразительно уточняет Мастер,- там, кстати, и твоя жёнушка, заметил? Но не о том суть, речь о мужчине.
Молчание. Понятно,- говорит Мастер,- рад, что не обманулся в тебе, сынок и это - хороший для нас обоих знак. Это была проверка,- поясняет он, пряча фотографии обратно,- видеть наш объект, ты никак не мог - приехал он на Остров совсем недавно, а ты уже полгода, как в море. Одним словом, вот он, хорошенько запомни это лицо. Но учти, только как свистну, ни минутой раньше - самодеятельность тоже ни к чему - испортишь нам музыку. А теперь оставь нас и проваливай. Проводи, малый и забери с него остатки. А ты,- кивает долговязому,- останься. Обмозгуем.
Темнота засасывает лица. Шаги удаляются. Мастер почесался, облизнул губы. Мурлычет что-то под нос.
Вот что,- обращается к оставшемуся, - к Розенкранцу, значит. Не по нраву, признаться, мне вся эта музыка с иностранцем, хоть и он сам, скажу тебе, не подарок. Разумеется, никого он там не трахал, как нам дело представляют, оттого, возможно и влип. Хорошо хоть придурок этот подвернулся - неохота самим подставляться. А вот что контакты ускользнули -это действительно скверная новость. Может, попытаться восстановить через заезжего жмурика? Неплохая мысль, а? Риск, конечно, но и выбор не ахти как густ. Неудачу же спишем на простака - пусть отдувается за всех. А, дьявол,- спотыкается в темноте о торчащий на мостовой булыжник, - знаешь, может и в самом деле к Розенкранцу? И секретарша, говоришь, будет? Чтож, ночь - чудное время для девок и блуда. Всему свое время, еще Экклезиаст подметил. Впрочем, самому тебе туда соваться не резон, только проводишь меня до угла и обратно. При случае - сам знаешь.
И делает вот так рукой, скидывая с головы капюшон.
Глаза сальные, что два огарка свечей. Матово и масляно, масляно и матово.
Вначале, говорят, было Слово. И слово это обернулось блудом.
Не убий.
* * *
-Мрачные новости, Аплит,- фельдмаршала душит жаба, он раздраженно утирается бумажной салфеткой, жует, глотает, давится, продолжает жевать,- при подобном стечении обстоятельств не знаю, что и подумать... кто бы мог?.. свара национальных предателей, существует ли мерзость свыше этой? И это надо - очутиться вдруг ни с того ни с сего в полной изоляции? Какие широко непредсказуемые последствия! Просто не хочется верить во все это. Что молчишь? Сдается, все это пахнет дешевой мистификацией, дурацким чьим-то розыгрышем. Но чьим? И кто стоит за всем этим? Ну не прав ли я? - Гален делает заискивающую попытку заглянуть бородачу в глаза, словно вымаливая дозволения вычитать в них туманный намек на нечто, что поддержало бы его надежды на благой конец, но подводник, назло ему, держится неприступно.
* * *
Скверный привкус на языке - словно лизнул меди. Язвящий дождь (мелко). В небесах Кот фыркнул, зацепившись за край тучи. Что делает он, чужестранец, на бульварах и площадях неведомого ранее мира, открытый со всех сторон сквозящим ветрам, уязвимый и беззащитный, он, посланец Юга? Страна Бесов настроена хоть и не враждебно, но и далеко не по-дружески. Здесь, в призрачном краю, он- никто, вылепленная из глины фигурка третьестепенного идола, которому хоть и оказывают мелкие незначительные почести, но так, на всякий случай. Совершенно очевидно - на то и особого ума то не надо -что любой подгулявший забулдыга, поднабравшись жидкой отваги в праве, не моргнув дважды, прирезать его по ошибке или прихоти без особых для себя последствий. И, что самое неприятное, похоже, что они начинают догадываться об этом (судя по их беспристрастно водянистым, лишенным растительности лицам). Некуда уж и главу преклонить... в нужде и болезнях, в дни тягот и трудов... И будут тщетны любые потуги. Здесь - жизнь, не соприкасающаяся с привычной доселе ни в одной из знакомых ему точек. I wonna go. Размытые рамки подлости.
* * *
- Кельнер (пьяно),- тыча и маня,- повторить Фельдмаршалу, мне же - пива и яблок, побольше яблок и красных. – Ein Moment, Herr Aplit,- стройный и смуглый, но рябой. -Зови меня хоть кэпом, - дозволяет "его величество" в порыве благодушия,- но только яблок - без гусениц, verstehen? И побольше Hеtаега Esmeraldas, девок, то бишь. Мне и ему, потешно тормоша клюющего носом Галена,- get bасk, м-r Galen, yes, yes,- кивает официанту,- один брюнетка и один без разница, - довольную скорчил рожу, кончил книгу,- гордо сообщает приятелю,- что подсунул мне, помнишь, про рехнувшегося композитора? Легко читать в плавании, особенно про Каперкайзли, ха - ха! Дерьмо! - изо всех сил кулаком по столу,- дерьмо, дерьмо, дерьмо! - и сотрясает руганью воздух. Очень натурально.
- How much? - улыбаясь, переспрашивает официант, -мой не понял про бабочка. Какой без разница? Не знайт. Прошу прощений - вчера здесь гулял По-Мо-Щнык. За душу. Еле волочила ноги от устали. В первом часу ночи толкали такси. – "Не напоминай мне про это дерьмо,- пьяно лопочет очнувшийся Гален,- что с того, что эта скотина был здесь прошлой ночью?"- Заткнись,- грубо обрывает его Аплит,- послушай лучше, что человек рассказывает. - Моя говорит,- растерялся официант,- господина помощник хотел drei -показывает три пальца, - девка- блондинка, брюнетка и еще лисий и еще мальчик придачу, потому его отсюда гнать! - "Ты на что намекаешь, мерзавец,- водит указательным пальцем перед носом слуги адмирал,- ты нас не путай с каким-то штатским хлюстом. Нам всего две девки - ему блондинку, а мне - все равно что, швабская твоя рожа" -Блондинка и кто? - обижается официант,- у нас почтенный трактир, розовый нет! "Тьфу ты,- сплёвывает Аплит,- давай что хочешь, пусть будет опять блондинка! - "Zehr Gut, zehr Gut,-обрадовано закивал официант,- один блондинка и опять блондинка. Теперь понимай! Отличный бабец. Настоящий клиент всегда довольный. «Послушай ничтожество,- рассвирепел Гален,- да, две бабы и поживей, а то... Тише, тише господа,- подходит привлеченный шумом хозяин,- Баб мы Вам достанем, господин Адмирал, только просьба не в нашем заведении. После вчерашнего инцидента, когда пришлось выставить вон г-на Помощника, опасаемся облавы, просим потому извинить,- и уходит за стойку. - Они выставили этого земляного червя- Помощника, слышишь Аплит,- ревёт возмущенно окончательно протрезвевший Гален,- а мы, уважаемые члены общества, вынуждены из-за этого мыкаться с двумя шлюхами по всему городу,- и пьяно всхлипывает. - Не скули, Фельдмаршал,- урезонивает его Аплит,- пусть только достанет, а там завалимся к Розенкранцу. Ну их на это эмигрантское отребье!"
* * *
Кому он здесь нужен? Да никому, собственно говоря. Уставший, чужой и замотанный, к тому же без документов! - оставил под расписку у г-на Помощника до субботы. А что, если он вляпается вдруг в какую-нибудь историю? Найдутся, конечно, люди, которые смогли бы удостоверить его личность. Тот же господин Помощник, к примеру. Но вот захочет ли? Захотят ли? Вот в чем загвоздка. К чему ему (им) дополнительные неудобства и хлопоты, пусть и несерьезные? Как узнать, что за мысли вертятся на самом деле в прилизанных кучерявых головках здешних автохтонов? Вот, к примеру, снова насчет Помощника. Интерес последнего к Ш. был самым, что ни на есть неподдельным. Но с другой стороны, сколько таких, как он, Ш., просителей (пусть и не иностранцев) ежедневно проходят через его руки? То, что сказал ему
Помощник, в конце концов, может оказаться простой данью вежливости, потому вряд ли стоит серьезно относиться к его заверениям, тем более, что без паспорта на руках он как бы и не иностранец вовсе. Зачем только он поддался на уговоры Помощника, его ведь предупреждали перед отъездом ... Впрочем, Ш. подозревал про себя, что его измышления в связи с неясной позицией помощника далеки от истинного положения дел. Возможно, именно это ощущаемое несоответствие между кажущимся и реальным априори и являлось причиной его мрачного настроения. Но что с того толку? 0н постоянно увлекался чем-то несущественным, предпочитая покровы Химеры реальному действу и вот потому то так и растерялся, оказавшись один на один и лицом к лицу с подозрительно пахнущим бродягой, разглядывающим его с нескрываемой неприязнью. Ну и черт с ним, - рассердился вдруг Ш.,- постоял и растворился, разве не так? 0н позволил себе чуточку расслабиться и распустил узел на галстуке. Да и задержался человек только на секунду-другую. Может, сам помощник и заслал к нему этого пройдоху, черт его знает для какой еще там проверки. Или следить за его, Ш., передвижениями по городу. Да мало ли еще по какой надобности! Ш. вдруг почувствовал, как нечто черное и мрачное вползает в него через левое ухо, постепенно завладевает рассудком - рассуждения стали даваться ему с каждой минутой всё трудней и еще эта расслабляющая лень! Как бы то ни было, но как только он выпутается из всей этой идиотской передряги - если она, конечно, существует не только и не столько как галлюцинация его воспаленного мозга (в противном случае выпутаться будет весьма сложным делом) ...когда он выпутается, мучащие его вопросы отпадут сами по себе. Вопросы, вопросы, вопросы... Нет, если он и в самом деле выпутается, то всенепременно даст себе зарок ... Впрочем, кончилось бы добром, а там и любой зарок впрок. Не следовало ему, что и говорить, появляться на улицах под самые сумерки, да к тому же и в одиночку, но тут уж ничего не попишешь. Портье в гостинице советовал то же самое, зря он его не послушался. Не внял совету этой инфернальной личности. Красуется как попка-дурак перед клиентами в идиотской ярко-желтой рабочей блузе. Насквозь смазливый человечек, пропахший запахами ресторанной кухни, метра полтора росту, не выше. С тоненькой полоской непонятно чего над верхней губой с нашитыми на кармашке блузы рабочими инициалам жгуче красной нитью. Ш. потянуло натурально и вдрызг надраться. Нализаться как боров, найти отдохновение меж теплых грудей первой попавшейся проститутки. Растление и разврат, казалось, пропитали собой весь здешний климат. Манящие разноцветные рекламные огни на перекрестке зияли на фоне прозрачно черного ночного неба, обволакивая все пять чувств вязким облачком сладкого предвкушения запретных (с точки зрения морали) наслаждений. Душа с готовностью откликнулась на призыв, распахнулась навстречу желаниям плоти. Словно огромный рыжий подсолнух напоследок разорвался внутри его чрева и растекся оттуда коровьим теплом по жилам... Ох уж эти... и до отрыжки.
* * *
-"Так, стало быть, уже и не верят,- глаза Аплита сужаются в малайскую щелочку,- разве ты слышал от меня за все время, как мы знакомы, хоть слово неправды?" "Не о том говоришь,- обижается Гален, озираясь по сторонам,- посуди сам - ыык! - да разве ты не можешь попросту ошибиться, к чему твои упреки?" "Скажи по совести,- вкрадчиво вопрошает Адмирал, не обращая внимания на лепет приятеля,- разве не ты первым рассказал мне о странных сбоях на пеленге? Чему же ты ныне не веришь?" " Это не вполне одно и то же,- энергично размахался Гален, словно отбиваясь от слов собеседника,- мало ли с каких там причин эти сбои..." "Не юли, дружище,- широкая лапа забуревшего морского Волка нежно царапнула обгрызанным ногтем шелковистую кожу собутыльника,- Эфир был пуст, и ты это отлично знал и знаешь. Как и то, что это может означать. Надеюсь, ты не помчался тут же доложиться руководству?'' "Очень уж ты подзадержался,- шепчет, отводя глаза в сторону, Гален и соленые слезы сползают по гладко выбритой щеке,- многое тут у нас переменилось, но ты быстро свыкнешься. Главное - старайся больше слушать и вникать, и еще не поминать всуе о Жюри - поймешь сам попозже. Здесь, сам понимаешь, это было несложно - ты вот, как удалось тебе скрыть факты от команды во время рейда?" "О, смеется Аплит,- поначалу, получив твою радиограмму, я, признаюсь, поддался панике. Но ты ведь знаешь - море не терпит нерешительных и, к чести своей, я быстро очухался. Перво-наперво я в срочном порядке сменил принимающего радиста и изолировал его на гауптвахте до конца плаванья. И к рассвету уже радиограмма перекочевала в мой личный рундук, предварительно подменившись искусно составленной фальшивкой, которую и зачитал при построении команды, призвав в свидетели нового радиста. Разумеется, тот, скупо, правда, но подтвердил ее достоверность, что, собственно говоря, от него и требовалось. Притом я особо подчеркнул, что полученная ночью ориентировка, радиограмма, то есть, проходит по высшей категории секретности и не подлежит разглашению ни при каких обстоятельствах, кроме как с разрешения непосредственного начальника, меня, одним словом. Именно таким образом мне удалось избежать опасной огласки - всем известно, что при нарушении секретности экзекуции подвергается вся команда, независимо от конкретного виновника - а заодно и загасить в зародыше вполне вероятное при подобных обстоятельствах брожений в команде... С дозаправками вопрос решился и того проще - спустя сутки лодка была переведена на дрейфующий режим. При этом если не знаешь, топливо практически не расходуется - благо, ветры способствовали нашему маневру. Благодаря этому топлива хватило на добрых полгода. Хватило бы и более, но запас питьевой воды к этому времени почти полностью израсходовался, а опреснительная установка по вине старшего механика вышла из строя, за что он незамедлительно присоединился к первому радисту, которого спустя сутки из соображений сохранить тайну пришлось отправить на нижнюю палубу под наблюдение второго радиста (по существу - каютный арест), который к этому моменту настолько вник в положение вещей и проникся убеждениями безопасности, что с ним даже не пришлось вести никакой разъяснительной работы - да то и понятно: подтвердив мою ориентировку перед командой, он тем самым стал как бы моим соучастником и естественно, был заинтересован в том, чтобы все оставалось без изменений не меньше, если не больше, моего. "Что же теперь станется со всеми нами - уныло покачал головой Гален,- как нам жить дальше с нашим знанием?» - «А живи, как живется,- разозлился адмирал,- с тобой то что случилось? Что тебе недоставало там, за горизонтом? Не ты ли как-то хвастался мне о двухгодичном запасе кассет с записями передач Голоса Америки, Московского Радио и Би-Би-Си? Вот и ставь их поочередно, кто о чем сможет догадаться? Если, конечно, будешь держать язык за зубами. И параллельно с выходом в эфир очередной записи - подключай для правдоподобия местами глушащие установки. Твое, конечно, дело, но я не советовал бы до поры до времени ставить высшие инстанции в известность. Для пользы общего дела, между прочим. Поверь мне, руководство будет лишь довольно таким твоим шагом. А я знаю, что говорю. Впрочем, ты у нас министр пропаганды, тебе и решать".
Голос за соседним столиком,- а пиво у Вас темное, кельнер?
Кельнер (изменившимся голосом): Здесь только фирменное, господа. А кому не по нраву, пусть катится отсюда на четыре стороны.
Тот же голос: А ты остряк, парень, как я погляжу. Кому нравиться - ох-хо-хо! Да катись ты сам, знаешь...
Кельнер: Господа, господа, сохраняйте спокойствие...
Адмирал: Так держать, Гален!
* * *
И раскис же, раскис, как распоследняя потаскуха в тоске по родине. Подлый мотивчик под менуэт, свистнутый каким-то местным нахлебником у Паганини, похоже. Влево шаг, потом два шажка вправо и ... Запах гари с побережья, въедаясь, застревает в ноздре. Жгут промасляную бумагу. С какого рожна? Застрять здесь бездарно Бог весть по чьей милости или хотению. А все начиналось с одной единственной фразой портье - уж лучше б он ее не слышал! И даже не фразы, а обрывка, обороненного тем по неосторожности невидимому напарнику, скрытому ширмой позади вертушки. С нее то и завертелась карусель. "Наслушаешься тут всяких м ...- шепнула ему горничная по этажу, прижимаясь всем телом,- выкинь из головы немедленно, слышишь? Плесни мне лучше бренди и пошли ко мне в мою каморку. Тесновато, правда, но я могу услать напарницу. А хочешь - останемся с тобой обе? Две пары грудей и каких! Рассосутся печали твоя и наши: блуд, он ведь что - успокаивает нервы. Предоставь день завтрашний дуракам на откуп. Вспомни: птицы небесные, кюре в воскресном скверике с аккуратно подстриженными криптомериями и клумбами анютиных глазок и снова птицы, птицы, птицы...
* * *
Всегда и ... - помятый оборванец грязно ругнулся, вцепившись попорченными зубами в булочку, осатанел, точно,-...бродяжничество, их......a, морячок? Катят волны морские... не так ли? - Подводники они,- устало огрызнулся рыжебородый, оспины на лице побагровели как с натуги,- глянь-ка на его форму, прежде чем докучать человеку, Шварценбок, балка ты пустая под соломенной шляпой. Верно говорю, матрос? - морячек кивает с важным видом, жует, чавкая - торопливо, жадно, глотая наспех,- так их и разэтак, - давится,- драть задницу по полгода, а то и более по тесным каюткам вчетвером - а вокруг тебя сплошная вода до горизонта и до неба. И противный запах соли, до чего не дотронься. А сам ты раскрыт на милость всем ветрам, словно тебя схватили за задницу, сунули под микроскоп и изучают теперь словно букашку какую огромные невидимые нашему глазу существа, укрывающиеся за облаками, а, может и чудовища подводных глубин заодно - плоские как ремень с выпученными глазами. Душа моря - в ночном завывании сирен, напоминающем чем-то полицейские. Не всякому, знаешь ли, по нраву такое. Жуть, одним словом, что и говорить - очутиться один на один со всей природой океана. Так вот, значит... Боцман, его..., - кривит рыло,- боров вылитый, роется по субботам в твоем рундучке по инструкции в поисках презервативов и запрещенной литературы - порнографии там по ихнему. А через ночь - боевая задача, хотя никто живого противника ни разу не видел, даже на радарах. Да и что значит ночь под водой? А если и посчастливится на берег, там за морем, то не иначе, как только особо отличившимся, любимчикам, одним словом, под фанфары - как же, знай, страна, своих героев, пусть нас и разделяет с тысячу миль. Морских, между прочим. Что значит отличившихся? Это если настучишь на соседа по койке, а он - на тебя или еще какого ближнего. И стучат же, стучат - на берег то всякого тянет,- обводит притихших слушателей стеклянными глазами,- наливай же, сука!
Золотистой струйкой льется вино. Тонкоструйное. Грязный кабак, щели залеплены изолентой. От тараканов.
- А как не сюда, золотко? - хрипло смеясь, тянется к разбитной официантке с необъятной задницей. Семенит игриво мимо, вихляя бедрами, сучка. Груди разве что не насовсем наружу - узенькая полоска полотна на сосках и все богатство - под вуалевой тканью. Тарелка с остатками салата на подносе. Голова мотнулась, клонясь обессилевши набок. Подружки захихикали, пощипывая морячка за бока. "Пора,- рявкнул рыжий,- как бы там ни было, а здесь берег, и час уже поздний. Это самое важное, поверь,- наклоняясь к уху морячка,- ощутить под ногами жесткую почву, а какие там промеж нас счета - дело, верь мне, преходящее. Фоми, - голос его становится до неприличия тих и умоляющ,- пора! И потом, что значит жизнь какого-то иностранного поганца? Все быстро забудется, вот увидишь, но,- вспомнив вдруг что то,- ни-ни! Не иначе, как по свисту, понял? Мастер, он не выносит самодеятельности. Послушай, я вот что подумал… Ты ведь у нас, как ни крути, а герой! А потому - не завалиться ли нам всей компанией - к моей Жози, пощупай, чуешь, какие тугие сиськи? Подружка захихикала,- ой, щекотно! Какая жалость, старуха свалилась некстати, старая карга на мою голову. Сегодня, утренним поездом. К врачу ей надо, понимаешь? Послушай, - мрачнеет рыжий, разглядывая в упор ложбинку с узкой полоской тени от резинки,- место нужно. И позарез, сама знаешь. Придумай же с подружкой на пару и по-быстрому. И чтоб с кроватью, а не раскладушкой, как в прошлый раз. «Но,- пытается возразить девица, но ее перебивают. «Счет,- пьяно орёт матрос, неосторожно размахивая вилкой,- счет, сухопутные кровососы!" "Пошли отсюда,- рябой резко одергивает моряка за локоть, - и ... - но тут же сам едва не валится на пол со стула. И в самом деле, ребята, шли бы быстрей,- торопит хозяин, путаясь в полах ночного халата. Шут. Пара вышибал за спиной в неизменных тапочках рубят ладонями воздух. Ощерились нагло в предвкушении драки. "У нас клиентура,- извиняюще хорохорится хозяин,- сами поймите, Вам то мы несомненно рады, но ведь есть какие то ..?
Вышибалы переглянулись, оставаясь на местах. «За что же, господин Мартенис,- вступается разбитная официантка, пряча ладонь в блеклой копне волос. "Не лезь,- огрызается хозяин,- не твое дело, Марфа. А вы поторопитесь, - уже со скрытой угрозой в голосе к гостям,- здесь Вам не предбанник, не раздувайте скандала, герои. Марш к посетителям, Марфа! " "Ах, ты, подонок,- ласково говорит морячек, застегивая на ходу ширинку,- уходим, и будь ты проклят вместе со своими посетителями". "Пожар! - истошно заорали с последнего столика и забарабанили по дереву,- не видишь, старый козел, все полыхает" "Подсобите-ка им, ребята,- кивком отсылает хозяин вышибал,- тут мы сами договоримся, наши дорогие гости вроде как соблаговолили подняться,- делает предупреждающий знак рукой. "Постойте,- решительно вмешивается вдруг разбитная, стаскивая с себя передник,- гад ты ползучий после этого, Мартенис! Знаешь, который час? Девять! " "Ну и что, девять так девять,- непонимающе уставился на неё хозяин,- что с того?" "А вот что,- она с вызовом швыряет передник на стол, - с девяти я свободный человек, помнишь, что записано в контракте? Ребята, постойте минутку, у меня и квартирка для вас и кое-что другое найдется. В двух шагах отсюда, прямо за углом, едем?" "Одумайся, Марфа,- заламывает руки хозяин,- а как сверхурочные?" "Уймись,- шипит Марфа, пихая его под дых локтем,- чихала я на твои сверхурочные с твоим притоном вместе. Подавись ты ими, Шакал. Уйду насовсем, понял? Айда, ребята!"
Смеясь, выскакивают наружу, поддерживая всей ватагой икающего от прохладного воздуха морячка. "Светлые грезы, дальние страны,- запевает Марфа и все, дружно качаясь, подхватывают вразнобой:
Светлые грезы, дальние пальмы,
Хреново кренится борт.
Волны морские камни целуют
Матом покрыв ветра свист.
"Трам па па, трам па па,- расходится компания,- трам па та тум!"
Хозяин лихорадочно накручивает диск ...Цифра за цифрой. Озирается на двери, подбирая с пола оброненный кем-то бюстгальтер, - алло, алло, алло...
-Нонсенс,- философски замечает кто-то за крайним столиком, пожар то потушен!
Вышибалы переглядываются. Трам па па!
Весь порядок в трубу.
Люди что мыши - добыча ночных сов. Если долго и пристально всматриваться с часовой башенки на городской Ратуше, то в отражениях фонарей в бассейнчике можно увидеть нечто наподобие обвислых грудей с огромными зелеными сосками.
Тупое поветрие Приапа.
* * *
И в самом деле - отлегло от сердца. Вроде как отпустило, словно под утро. Но проснулся и - все завертелось по новой. Знакомая ненавистная улыбка портье под Марлен Дитрих как заноза пред глазами. До вечера, сударь? Желаю удачи! Ах, вот оно как? Да это совсем рядом! Завернете за угол и метров с тридцать под гору пешочком до спаренной арки, там спросите. Кстати, если желаете заказать - так посыльный мигом. А, сами! Чтож, пешочком - это полезно, но позвольте нескромный вопрос, сударь. К чему такая спешка? Может, утрясется еще? Поразмышляйте над этим по дороге.
* * *
- Немытые ранние птахи,- сонно бормочет пьяный сосед.
- Ты только взгляни,- не отстает от Аплита Фельдмаршал,- на этот настольный рисунок. Всмотрись повнимательней, - изображение роится, двоится перед глазами, расплывается в контурах, - ощути этот дивный первобытный размах неумелой руки. Сила непринужденности плюс абсолютная наивность в подобных делах подонка! Искренне народное творчество, а? Как это не похоже на мазню, которой нас пичкают на выставках и музеях! Здесь - самопроявление силы, оплодотворяющей жизнь художника. Ты не находишь? Неужели сердце твое не возликует, созерцая творение таланта, не ведающего о собственной одухотворенности? Чурбан!
Контур неуклюже нацарапанного чем-то острым жирного женского тела с подчеркнутыми гениталиями. Без - головы. Готовая к освежеванию туша. Тщательно выскобленная короткая подпись под рисунком, перечеркнутая, на всякий случай двумя жирными бороздками крест-накрест по диагонали. Две до безобразия огромные грушеподобные груди, свисающие аж закорючки пупка. Черточка меж ногами, означающая промежность. Сбоку пририсовано нечто, отдалено напоминающее турецкий минарет, воздетый куполом в сторону стоики, изображающий очевидно (исходя из образного ряда) растревоженный фаллос автохтона. Философия софиста,- замечает Аплит,- а по-простому - хулиганская выходка. Есть и у меня на лодке парочка таких же вот умельцев. Да что умельцы - гении своего дела. Весь карцер исписали. Ну куда же запропастились обещанные тобой девки, Гален?
Лампа мигает. Ярко вспыхивает снова. Exit. У выхода ждет их прохлада. Зов ночных улиц, приправленный ароматами плоти. Камикадзе луны.
- Гизелла, говоришь,- хмурится Гален,- не торопись, дружище! Рыжехвостая, кажется - поднародилось тут этих за последние годы - куда не плюнь - попадешь в рыжего. Ты же как был, так и остался, по сути, неприкаянным ангелочком, Аплит.
Пауза. Пьяный сосед поутих, уткнувшись носом в тарелку с соусом. Храпит убогий и блаженный во храпе. Улыбается розовощеким младенцем с новогодней открьггки. Ирода на вас, буки. Ба ба бу, спой мне колыбельную. Хпррррр! Невинность в тесемочках. Гизелла?
Кельнер, бледный и упрямый. Едва держится на ногах, прислонившись шкафу. Но с достоинством холопа. Отстоял-таки смену. Корчит рожу, наблюдая за адмиралом. Пробарабанил по столику пальцем, отвлекая на себя внимание. Не желают чего, господа? Не сегодня. Принесите счет, сигару и почтовую марку за пфенниг. Пошел!
Удаляется, вильнув грациозно на прощание фалдами фрака. Ждут нас на выходе,- запыхавшийся Гален возвращается на место,- ну, живо! Двое их: две жрицы, две пальмы, две шлюхи. О-го-го сколько, получается! - считает вслух, загибая пальцы, - пальмы! Пальмы гладкоствольные, осеняющие тенью притомившихся шлюх для двух усталых путников. Айда ж к Розенкранцу!
- Помочусь только,- озабоченно вздыхает Аплит, поднимаясь с места. Оставляет под вилкой десятку - на чай. Дождись сигарет для меня и уходи не мешкая. Буду ждать за порогом. Bсю сдачу на чай, прозит!
21
Пьяный с заметным усилием приподнимается чуть над тарелкой. Соус капает с воротника на пол. Обводит зал помутневшими глазами и тихо сползает со стула... Хр-пррррррр!
-Свинья,- брезгливо морщится вернувшийся официант, осторожно обходя валяющееся на полу бесчувственное тело,- Ваши сигареты и марка,- кланяется, забирая десятку,- доброй Вам ночи, Господин Министр!
* * *
Синее окошечко кассы (продолжение воспоминания) наводит на мысли о синем, расшитом маргаритками передничке горничной и - в очередной раз - оказывается наглухо заколоченным крест-накрест двумя дощечками с прикрепленным скупым объявлением, выцветшим от дождей и ветров: "не для справок". А какое, собственно говоря, ему дело до кассы, с чего весь этот переполох в обезьяньем питомнике? Обратный билет и так у него в кармане - он потрогал на всякий случай плотную синюю картонку в кармашке - на месте. Справки можно навести и по телефону. Телефон справочной, однако, вечно был занят, а записанный в спешке непосредственно от кассы не отвечал на звонки. А когда однажды ему удалось-таки дозвониться, то некто на другом конце линии прохрипел в трубку нечто нечленораздельное, но с до того понятной интонацией, что Ш. выронил из рук аппарат, густо покраснев от возмущения. Сомнения насчет реальности в свое время вылететь на материк множились, обрастая глухим комом слухов и сплетен с каждым новым днем, приближающем его к дате, отмеченной на синей картонке. Сплошная бессмыслица, в коей сам черт себе ногу сломит, попытайся он в ней разобраться. Но ведь должна, же быть во всей этой сумятице хоть какая то, пусть сумасшедшая, логика? От бессилия разобраться во всем самому и понесло его во все тяжкие, выведя в итоге на тщательно законспирированную организацию, про которую мало кто мог сообщить ему толком какие-либо подробности. И называлась она до страшного коротко - Жюри. Впрочем, к черту все мысли и планы. Завтрашняя встреча с Помощником должна прояснить многое, если не все, а покамест - вот он, спасительный вход в кабак - кажется, сюда его звали назавтра? Не беда - лишний раз осмотреться никогда не помешает. Похоть плоти - лучший целитель от безумия. I Соме back. Hallah!
2. ВОЛШЕБНЬЙ РОГ БАРМЕНА
Барышня Полли высморкалась. Мокрохлопая подведенными под каракуля глазками, отложила платочек в сумочку.
Посетители (припортовый всячески в массе своей сброд) бурношумливо пили, перешептывались, перемигиваясь через столики, ели смеялись, дергали за подолы мимошмыгающих официанток в застиранных до желтизны фартучках. Вертеповертом: громко, робко, пахабно, тихо, пьяно, развязано, стыдливоскромные, наглосмущенные, пьяные вдрызг и наполовину: просто, по-жеребячьи, целомудрено, издевательски, доброжелательно, насмешливо, зло, злее. Злом злея кто? Девки с пристани, рабочие с пригородов, возвращающиеся домой с поздней электричкой, молодые парни с замызганного затемненного угла (лопнула лампочка), играющие в кости (шесть-пять, амба!) и рядом же - режущиеся в триктрак и железку. Пара зачехленных полисменов - прямо с дежурства, солдатики, вырвавшиеся в увольнение до утра (высокий с нашивками капрала за старшего и парочка толстяков с шабашной роты), франтоватый провинциальный коммивояжер - прощелыга в зеленых штанах, почему то без лихо закрученных усов, еще пара девок (в пухипрах в плотнообтягивающих задницы шортиках), оборванец у порога с дворнягой на бельевой вместо поводка веревке с голуботоскующими глазами (оба) еврея в аккурат как небо Иордана в аккурат под тихий июльский вечер. Зияющий взахлеб бармен (потягивающийся - томливо, пучеглазый - что пара шариков от пинг-понга - зырк-зырк по сторонам) смахивает ленивым движением швабропахалом пыль с загаженных мухами натюрмортов (яблоки и чеснок, кувшин -и селедка), портрет молодого человека в ватнике, пара пейзажей (заболоченные прогалины) в вечерних вишневых тонах и с каруселью на заднем плане. Мадемуазель Гизелла с клиенткой, подглядывающие из-за китайской ширмы, старушка-уборщица в немыслимых обносках, моющая пол на пороге уборной - ну и вонища! - яростно трет мокрой тряпкой половицы, выжимаясь в ведро. Gомо, Homo,Gogo.
Дурашливая пара неряшливо медленным танцем плавая - полубуромрачно (замусоленные розовые абажурчики с чернильным инвентаризационным номером), опутанные запахом мочи проникающем из уборной и армейского одеколона. Прикрой двери, ведьма, воняет же! Уфффф! Чем еще: пирожками с капустой, мясным фаршем на прогорклом масле (привкус марганцовкой), фасолью, жареными орешками. И главное - фальшивой водкой на разбавленном спирту (бутылки от населения, наклейки от компании Фюштик, 37 градусов), прокисшим рислингом, сырокопченой треской, кислым бурлящим напитком в желтых пивных бутылках, картофелем, прожаренным на свином сале, потом вый и ног в дырявых носках, дезинфекцией от клопов и тараканов, девицами в коротеньких шортиках и масляной краской.
* * *
Как вошел - головы резко дернулись влево. Перхоть.
Бармен засуетился, отшвырнул опахало за гардину, забегал у стойки, переставляя пустые стопки. К чему спешка? Проходите, проходите, вот свободный табурет. Вам - оплаченное время, нам - какой-никакой заработок, хи-хи. Извольте. Мадмуазель Полли заметно взбодрилась, показала зубки. Обрящем!
Парни в углу раскудахтались смехом, выкинули кости. Шесть-три. Новый взрыв смеха, хлопанье по впалым грудям, возбужденные крики. Коммивояжер, осторожно ступая по раскрашенным квадратикам, бесшумно подкрадывается с тылу и хлоп! По обтянутому заду. Дзянг! Ткань едва не треснула. Жирносонная муха взлетает, жужжа потревожено. Нацеливается на глаз молодого человека в ватнике, сверкающего единственно чистым зрачком. Глупо и просто. Хлоп! Звон пощечины разрывает гул зала на части. Парни, выкрикивая непристойности, выкинули кости по новой. Скрипнула половица. Полли: и-аттть! Цепляет большим пальцем торчащий у подножки стойки штырь. Туфелька отлетает осколкоснарядом в сторону напуганного поднявшейся суматохой коммивояжера. Парни гогочут громче, ржут, хватаясь за животики, разве что не катаются по полу. Цыц там! Старуха рыгнула. Обнажилась пухлоножка - розовая в синих прожилках вен. Облупленный маникюр на сломанном ногте большого пальца. Да как вы такое многое о себе возомнили? Вот-вот. Время. Извольте!
Уборщица задвигалась поэнергичней, засуетилась, утерла лицо мокрым передником, одновременно разглаживая влажной рукой волосы - пора убираться домой - время к ужину. Снова? Девица (не Гизелла) хихикнула, выглядывая исподтишка через дырочку в ширме. Умолкни ты там, Гизелла,- сердится, не оборачиваясь, бармен,- спокойствие, господа, спокойствие. О, Боже!..
Небритый моряк за крайним столиком, беззвучно рыдая, став на колени, уткнулся лицом в теплые бедра проститутки:
All we need in love! Парам па бара бам!
All we need in love! Love!
- Бармен, шампанского!
- Господин иноземец! - мордашка Полли подпрыгивает, зевая от восторга, дрыгая ножками - что мангуста. Рики тики тики так! - вздыхаетоттомления, клюяносом умиленно, руколадонью вовнутрь подпирая красивоголову,- так-таки, туда-сюда через всю Европу? Прелестно. Лувр, Монмартр, Венеция, ля Пигаль! И все-все собственными глазами? Просто не верится. А правда, что Пизанская башня и взаправду кривая? Непостижимо! Настоящий путешественник и так рядом, в натуре, - бац! - хлопает с размаху ладошками по столику, расплющив комара. Стаканы звякнули - дзинь-дзянь - брызгаясь по сторонам.
И головы все разом - вжяк! Из стороны в сторону, слипнувшись носами с кружкой. Пена на усах их. Аве!
* * *
Ш. устало опускается на табурет. Высокое. Опустошенность. Коротконоги в болтанку. С недосыпа. Как восьмиклассник, вытянувший экзаменационный билет наудачу. Неудачник! В котором году началась Столетняя война? Назовите последовательно места, и даты основных сражений, полководцев, имя любимой Лошади Цезаря...
Love we only need...
Кулаком. Опаленные конъюнктивитом глаза, воспетые поэтом Петраркой. Хьюго Самаранч. Размывая по щекам тушь. Моя Психея. Лопочет, припадая на припухлую ножку. Примадонна мийа, да что нам Европа! Не сравняться о твоя прелести. Кого в наш век интересуют старушки - разве что одних извращенцев (коих большинство). В меру раздутый бюст - если и утопнешь - вернут к жизни. С помощью искусственного дыхания. Сердце чужеземца как раскрытый томик стихов, заложенный на самой последней странице: Читай на выбор, мое золотце! Нет, дай лишь пощупать. Губки твои бледны как керосиновая копоть, сжаты до хруста. Вспомни - еврей на Синае. Дым из кустарника. Твои перси Полли! Пол Ли, Пер Си.
Лысый лыбится слизью. Изнутри нюхом чует, что ли? Глаза что подвешенные шары на люстре. За тонкие цепочки. Качаются вдоль неподвижной переносицы. Тугие и плотные, так и играют под кофточкой, купаясь в море засаленных взглядов. "Иди вон,- Ш., сердясь, пробуя на язык дерьмовое обжигающее пойло,- предложи им свои услуги, гомик, тем, что ржут ишаками за крайним столиком. Приличное, говорите, заведеньице, значит? Только не мне во вкус. Мы - иностранцы, чурбан ты неотесанный". Господин неверно понял, обижается лысый,- а место у нас и в самом деле пристойное, чтобы там не говорили, потому - воздержусь от ответа, хоть и чувствую себя донельзя оскорбленным,- рыгнул с достоинством, но,- имелась в виду лишь настойка, не знаю, что Вам там померещилось. Уеs, yes. О, да" Дьявол до седьмого, ибо седьмое - святое. И не надо волноваться из-за цвета - синяя, как и должно купоросу. Из-за слив. Есть такой сорт, да-с. Плюс особая технология возгонки, плюс спецдобавки... синяя, потому и Дьявол. Куда уж понятней - купорос, адская жидкость, пойло бесов. Разумеется, учили еще в школе. Кстати, не желаете ли призакусить? Для Вас - отличная яичница и бекон. И сыр. С большими дырками. Расшевели же гостя, Полли! Hey, Boy ,sex pistol.
Животик потом склеился с сорочкой. Живот живет жуя. То еаt оr поt то еаt, перефразируя банальность. Тонкая нитка слюны изо рта - точно бешеный пес под дождем. Вечер, свист ветра, скверная за порогом погода. Чужак на чужбине. Чуждое чудное чадо. Загнали в угол. Шаг туда, шаг обратно - вот и весь доступный простор. Конец. Обложен с трех сторон флажками. Стрелки часов снова вместе - чудно, правда? Четверка яиц, только если свежие. И зелени побольше. Разумеется-же, с сырной стружкой поверх бекона. После - кофе. Лучше черный. Две чашечки. И чтоб оливок - ничуть! - впрочем, одну можно - как угодно мадмуазель. Полли? Ну и привкус у этих оливок - как у картонной коробки. Неудачная шутка - ха-ха! Мороженое? Ice сгеам в чашечках сразу же после кофе, чтобы не успело подтаять. Пива? Лучше уж водки с лимоном, или - еще лучше - капните пару капель валерьянки. Неужели так трудно запомнить - пару капель. То есть две. Две! Понятно? Клиент везде клиент, да, Полли? Чудесное имя Полли, напоминает аромат персика на обложке журнала, не правда ли? Нет, серьезно, ни разу не нюхал? Где здесь позвонить, хозяин?
* * *
Полицейский патруль. Обход по регламенту. Доброго всем вечера.
- I couldn’t understand, yes. That’s polisмеn`s job, Sir. Dо I do? Пиджн Инглиш. Условный полицейский язык. Ошалевший патруль неуверенно переминается на месте. Мнут сигареты меж пальцев. Зубы как у воздушных акробатов. Служба в полиции подразумевает уйму нюансов, зубы - лишь один из них. Конечно, господин... э? It's all right, му Lогd. Замечательно, господин Ш., как Вам нравится на нашем Острове? Радостно слышать. Само собой - ничего серьезного. Главное - пройти медосмотр. И если зубы в порядке - то дело в шляпе. Полицейский с желтыми зубами - весьма скверное знамение, тем более, что работа, как понимаете, в основном связана с населением - а там и дети, и врачи. Так чего же Вы еще от них ждете? Нельзя же допустить, в самом деле, чтобы население брало с нас дурной пример, а власти шарахались, как от зачумленных. И все из-за дурного запаха изо рта. Полицейский - это Вам не черная кошка в тёмной комнате и не суеверие, от которого можно так просто взять и отмахнуться, коли приспичит, а реалия гражданского существования, в чем-то даже условие выживания общества, не говоря уж о том, что какая-никакая, а частичка венца природы. К тому же форма обвязывает...
Дым лениво сползает в направлении гардин. Кольца, соревнуясь наперегонки, разбиваются друг о друга, принимая причудливы, подчас Мёбиусовские, очертания. Одномерный дым одномерных полицейских одномерного Острова и трехмерный иностранец в придачу.
-Такое вот возникает недопонимание, господин Путешественник,- неймется полицейскому, - Вы вот, к примеру, исколесили, наверное, с пол-Европы? Ну и каково там служится нашему собрату? Правда ли, что в некоторых странах полицейского почитают за Бога Улиц? У меня один знакомый стилист служит Ирландии по найму. Джойс, если не ошибаюсь по фамилии, может, слышали? Впрочем, может, и Джеймс. Или нет, пожалуй, что не в Ирландии, а в Италии. Вы уж извините, я всегда их путаю. Нет, нет, в Италии. . .Ну да - Рим, Генуя, Пиза с кривой башней - это ведь все оттуда из Италии? Регулярно шлет мне открытки и пописывает в свободное время для одного местного журнальчика, "Блум Боди" кажется. А Вы сами были в Венеции, г-н Путешественник? Говорят, там вместо трамваев пользуют лодки на рельсах. И морская полиция, как это должно быть романтично! Впрочем,- полицейский взгрустнул,- наша доля здесь вовсе не так почетна, ведь полицейский на острове нечто наподобие холопа на побегушках, нижняя степень Посвящения во Власть, к слову будь сказано. Вроде как вся власть на улицах в действительности принадлежит совершенно иному сословию. Вам еще не доводилось сталкиваться с ними?
Полли, голубушка, что за чудо твои пахучие бедра...
Полицейские, круто развернувшись, покидают бар. Розенкранц салютует им напоследок.
Парни в углу. Дрыгнули восторженно ногами - та-та-тум! Отбивают под столом чечетку. Со скуки. Который постарше, хлопает себя по животу как по барабану. Громко зевнули как по команде - рты до ушей. Смердящие в сумерках.
Ах, вас так и разэтак! Тощие и нахальные как свежепойманные сардины. Глаза вспучены от переизбытка чувств.
Зацепила ножкой. Жжет как йодом. Свежая ранка. Адонис. Жало! Сверзит насквозь - голая пятка, пятка Ахиллеса. Пол-Ли.
Гизелла бесшумно подсаживается сбоку, пристраивается поудобней - лишь руку протяни. Грудь торжествующе просвечивает сквозь тонкий шелк блузки. Две белоснежные лилии. Стоит у самой стойки, подперев - кулачками бока, поедая взгляды масляным блеском. Эй, малыш, как у тебя насчет шур-мур? Извини, но попозже, ладно? Глаза изголодавшейся суки - трое суток не жравши. Как насчет яичницы, Розенкранц? И побольше ветчины. И еще бутылочку пива.
Юбка из трех лоскутов цвета итальянского флага. На воде, на суше и в воздухе. Сучка ты, Полли, признайся! Чешется ведь на каждого кобеля? Разве я вру? Кусок парусины, обернутый вдоль бедер. Ещё? Мало тебе слова, мало?
Лысина бармена жирно поблескивает на свету мелкими капельками пота... Жара, Полли?
Полли, деточка, чтож такого сказала? Да кинь ты эту рвань чужеземную. К чему нам мужчины, разве нам вдвоем бывает хуже? К тому же он даже не негр. Так себе, Шалтай-болтай. Разве у всех у них не одна и та же штучка? Да что с тобой, придурочная? Вспомни ноябрь: тихо падает снег на крыши. Вспомнила, падаль?
- Не стоит обращать на них внимания, господин,- мямлит бармен, подсев напротив, выстукивая костяшками пальцев персидский марш,- не хотелось бы, чтоб у Вас создалось превратное впечатление о нас, обитателях Острова. Они ведь куражатся так, от нечего делать, наши кудесницы - прелестницы, несерьезно все это, - язык его спотыкается на каждом третьем слове, сбиваясь, как правило, на гласных,- каждая по себе - настоящая девка, молоко и кровь в постели, но вот сойдутся парой - сущие стервы, чешут такое, что язык не повернется повторить следом. Лесбиянки, скажете? Ничего подобного, господин путешественник! Этих слов не признает сам господин начальник полиции, откуда ж у нас взяться подобному безобразию?
Луна, щурясь, заглядывает в форточку, бесстыжая как беременная шлюха.
* * *
- Полли - сама душечка,- продолжает бармен, войдя во вкус,- но и Гизелла б... не промах, между нами будь сказано. Вы понимаете, что я хочу этим сказать? Гизелла, покажи левую грудь господину путешественнику, только поосторожней, чтоб другие не подглядели. Теперь видите? Цыц Вы там, все, нишкните обе, разве не видите - господину путешественнику подобные разговоры в тягость? А все-таки грудь у Гизеллы - что седьмое чудо света, особенно бутончик соска - сведет с ума любого, признайтесь, а, господин путешественник? А знаете, кстати, что кое кто наверху всерьез прочит Вас на место Помощника? Опять же,- он грозно сверкнул взглядом в конец зала,- где вы там находитесь, молодые люди, извольте дать себе отчет. Да, вы, четверка козлов в рабочих комбинезонах, расплатились, кстати, они, за вино? Так пусть чешут отсюда, пока мы их не привлекли... Беда с ними, господин путешественник - глаз да глаз, а то сопрут весь инвентарь и не моргнут глазом, или того хуже - устроят пьяный дебош и наворотят с три короба,- он снова возвращается к прерванной теме,- интересуетесь, кто именно прочит? Да хоть сам господин Помощник, к примеру. Ни для кого не секрет, что Пряничный Старец из Жюри, то бишь, патрон уважаемого господина Помощника, давно уже дышит обеими легкими на ладан. Иными словами, на полторы ноги как в могиле. Еле откачали прошлой весной от запоров, да и то лишь с помощью заезжего эскулапа. Что я хочу этим сказать? Да все предельно просто, господин путешественник! Господин Помощник вот уже третьи сутки как имеет особые на Вас виды. На тот случай, если займет, наконец, высвободившееся место Пряничного Старца. Кого ж ему и брать к себе в помощники, если не Вас, с Вашим опытом и знанием со стороны разнообразных сторон и причудливостей здешней жизни? А господин Помощник, скажу я Вам, весьма приметная личность в наших высокопоставленных кругах и зачастую вхож в такие кулуары, о которых мы и представления не имеем, и иметь не можем. Появляясь среди нас порой и инкогнито, он ведет себя с достоинством Гарун Аль Рашида, халифа из восточных сказок. Короче, господин Помощник - большая умница и светлая голова и мнение его немалого стоит. Так вот, сам господин Помощник намедни, пребывая, правда, слегка навеселе, весьма похвально о Вас отзывался. Розенкранц, сказал он мне без обиняков, присмотрись при случае к новому господину путешественнику и составь-ка свое мнение о его деловых качествах. Ибо парень он, то бишь Вы, господин путешественник, толковый, увидите еще, как далеко он, то бишь Вы, еще продвинется, дай ему только шанс! Я, сказал он, ни капельки не удивлюсь, если в один прекрасный день он, то бишь Вы, господин путешественник, дослужится до должности члена Жюри - к тому у него все предпосылки. Необходимо, сказал он далее, просто заботливо подтолкнуть его, то бишь Вас, в правильном направлении, а тот факт, что он иностранец, лишь послужит на благо общему делу. И ему, то есть - Вам, и обществу. Вот увидите, Розенкранц, времена вскоре круто изменятся, ибо сколько ж еще вариться нам в собственных соках? Необходима свежая струя крови в венах нашей одряхлевшей власти, ведь из-за инцеста - факт, широко известный из медицины - родятся одни лишь гемофилики и педерасты. А такие люди как господин Путешественник - доподлинно его слова, господин путешественник,- да уймись, наконец, Гизелла, приведи в порядок блузку, застегнись, то есть хотел я сказать, раз уж не носишь бюстгальтера - зачастую и не подозревают о собственных скрытых талантах, о том, что, может, именно они и есть та ломовая лошадь, что выносит на своих мозолистых плечах, подобно эллинскому Атланту, всю тяжесть грехов мира как, к примеру, в случае с Иисусом Христом. Могучие потомки Атлантидов, порода их запечатлена незримой печатью Каина на смуглых челах. Суметь прочесть это и использовать по назначению - вот наша с вами архиважнейшая задача на сегодня. Выявить и выдвинуть - запомните, Розенкранц - только с их помощью мы можем надеяться перекуковать тяжелые времена и с наименьшими для себя потерями выкарабкаться на противоположный берег при переправе. Смена времен - дело жуткое, что и говорить... Далее господин Помощник полностью выдохся, и речь его стала и вовсе туманной - такова уж природа господина Помощника. А, кстати, знаете, господин путешественник, что именно имел в виду господин Помощник, говоря о крутых временах и что это за переправа? Если да, то разъясните мне поподробней как-нибудь на досуге.
Полли угрюмо в зеркале носом к носу. Скука щенячья. Мужчины - права Гизелла, ох как права! - как разойдутся - не прошибить и пушкой. Растопыренная пятерня, на указательном пальчике - маленький чернильный крестик. И рядом - почти такой же. Всего, значит, двое за вечер? А помнишь, Полли... Капля вина на блузке. Мычанье прикрытого ладонью зева: Феомпил, голубчик... (пьяно). Твой звездный час. Полли.
- Однако порядком измотал ты меня, братец, своим господином Помощником,- зевая, поднимается с места Ш.,- пыжишься все, пытаешься привлечь внимание к собственной персоне? А к чему? Откуда могу я знать, что имел в виду господин Помощник? Да и имел он вообще в виду что-либо? - Ш. поморщился, кривя боком улыбки губы. Левая бровь его возмущенно скользнула кверху, обнажая старый рубец,- Гизелла, Полли - да мне то какая разница, трахаются - ну и пусть, да с кем угодно, хоть друг с дружкой - кому какое до этого дело? А место господина Помощника мне до фени, как, по большому счету, и он сам. Ничего у тебя насчет меня не выгорело, так и передай своему Помощнику. Скажи лучше, что сталось с твоей яичницей?
* * *
Стулья задвигались, зашаркали по половицам, завизжали, оставляя на пыли пола неровные бороздки следов. Глаза закачались, подобно светлячкам на ветру, замельтешили, срываясь вразнобой с насиженных мест, заерзали. Торопливый сбивчивый топот - что спугнуло их так? Может, помимо его воли в его последних словах содержалась некоторая скрытая от него самого угроза? Трудно сказать, но так или иначе каких-то пару минут спустя, они остаются совершенно одни (если не считать Гизеллу и Полли) в опустевшем вмиг зале. Распаренная Полли, распластанная по полу полупьяно полутрупом и мадмуазель Гизелла, навалившаяся на нее откуда-то сверху всей тяжестью горячего - сквозь соблазнительные покровы - бюста. Волоокая, источающая млеко и мед, убаюкивающая теплом молодой телки. Пытается зацепить зубками за правое ухо - чисто звереныш. Огненно-пунцовая лысина бармена величаво восходит над полированной стойкой.
"Кто спрашивал меня, Розенкранц? - сердито загремел прямо с порога знакомый голос,- а, это Ш., господин путешественник! Добре, добре". Все вздрогнули. Господин помощник, щеголяя в красном мундире, с дамским чулком, обмотанным вокруг головы, нисходит величественно вниз по ступенькам, высоко задрав голову - точно ожившая картина кисти неизвестного голландского живописца (у них ведь так много неизвестных живописцев!), а, может, и неизвестная картина известного художника. Честно говоря - ни то, ни другое. Правая рука его небрежно засунута за лацкан мундира, левая вцепилась в хлыст мертвой хваткой. "Господин Ш., - снова обратился он к путешественнику,- разве мы не уславливались с Вами назавтра? – казалось, он был страшно раздосадован незапланированной встречей. "А разве уславливались? - дерзко возразил Ш., но помощник предал его реплику неуслышанию.
«Господин Помощник, господин Помощник,- закудахтал, засуетился бармен, отплясывая джигу и сдувая заодно пылинки с орденской ленты помощника,- господин путешественник находится здесь по чистой случайности, можно сказать - заскочил по ошибке, проходя мимо, мимоходом. Свидетельствую об этом!" - и незаметно задел локтем Гизеллу. Та встрепенулась, но встретившись с буравящим взглядом бармена, закусила губки и сделала почтительный книксен. «Ладно вам,- замирительно пробурчал, отходя, Помощник, пожирая глазами соблазнительно манящий вырез блузки,- неужели тебе кажется, каналья, что я нуждаюсь в твоих свидетельствах? Кому нужна была наша служба, если б дело обстояло таким образом? Разумеется, я знаю, что господин путешественник здесь ненароком, но раз так уж сложились сами обстоятельства, то не будет ли Вам, господин Путешественник, угодно не предавать нашей встрече обговоренного ранее значения, а попросту тихо и мирно разойтись по нумерам как ни в чем не бывало до завтра?»
- Боже всемогущий, до чего ж он справедлив и великолепен! - умиленно шепчет бармен, почтительно пожирая глазами удаляющуюся задницу господина помощника,- воистину утверждаю - Кавалер - гранд!
Половицы оловянно заскрипели ржавыми шляпками тупо глазеющих гвоздей, изгибаясь дугой под грузом шагов.
Гизелла в обнимку с Помощником, перекинув через свободное плечо юбку. Полли - сама опороченная во храме священником невинность: зареванная, осунувшаяся, туфля с разорванной пряжкой в левой руке, всхлипывая, припадая на ушибленную ногу, изрыгая алоротиком чудовищные проклятья. Шея белолебеди. Вся троица, не торопясь, плавно ползет к лестнице. Гиря настенных часов. Бом. Затихло. Скуля скулами. Тик-тук-так. Объявляется охота на оленей. Тьфу ты, свиней. Пля плю пли. Вышли.
Узкий коридор, растворяющийся в темноту. Двери по обе стороны. За каждой - по загадке, обозначенной прибитым номером. Поворот ручки и попадаешь в застенок палача или гримерную местной эстрадной дивы. Женщины - наше общественное бедствие,- бубнит, шатаясь за спиной у Ш., замотанный бармен - обормот,- бедовые, бодливые, бедные потаскушки. Вам, возможно, сюда, господин путешественник,- забегая вперед, услужливо хлопая ресницами,- надеюсь, вспомните при случае беднягу Розенкранца, подсобившего Вам однажды в небольшом пустячке? Когда, к примеру, сойдетесь на короткой ноге с Помощником, а, может и станете им сами. Помните, как в той сказке, когда победитель дракона сам в свою очередь превращается в рептилию? Мудреный народ, скажу я вам, узкоглазые. Одно слово - китайцы! Кстати, не хотите заказать и на утро яичницу?" Слепая паутина раскачивается сквозняком, растворяется среди розовых кустов на настенных обоях. Бутоны чайных роз, хранящие тайну тайн. Ха-ха, ну и путаник же Вы, господин путешественник! Спиралемудрый как Гегель.
* * *
So much, so bеtter… Стена нашпигована безмолвием как копченая колбаса салом и специями. Мене, фекел те... мене, фекел, фа... Пляска слов на бодливой тусовке. Вспомни: кораво, вароко, оровак. Тьфу ты, черт! Переплетающиеся круги перед глазами: красный, синий, желтый - как на диагностической карте у гастролога. Мене, Факел? Полуарабская абракадабра. Луны ночами диктуют законы, неслышимые при дневном освещении. И воздевши к небу рукавицы - кому, зачем? А ну их._Зряонблизкосердцутаквот... Словасловословувеславолоссоло... Слова, выдернутые из контекста обращаются ядом, облекаясь в непорочный порой смысл. Абстракция убивает - первыми догадались испытать этот постулат на практике коммунисты - пусть интуитивно, но не без успеха - воздвигнуть небывалое здание Империи, предвосхитившую золотое прошлое, разве этого мало, чтобы... Прошлое больше будущего, вечность - еще одна бумажка Мёбиуса. Вдумайтесь только - предвосхитившую прошлое! Ничего тут не попишешь - слова, вырвавшись из тени повседневного смысла, убивают, а, следовательно, и порождают в свою очередь нечто иное. Империя Зла, добра? А разве есть разница, кроме как в формулировке при одной и той же сущности? Глупые пустые споры, капли бесцветного яда. У буддистоногих: жизнь - зло, смерть - избавление, солнце - рыжий подсолнух (последнее - сомнительно, что оттуда же). Продолжим: девки - цель, девки - средство достижения цели. Что получается? Верно: слияние цели со средствами ее достижения. Сомадхи по индустски, если уж быть последовательными до конца. Прочувствовали? Стало теплее. Ключ к теплоте - девки. Мужики - что обратная сторона луны (яд, затвердевший комком янтаря) Ха! С чего же продолжим? Да все с того же. И с чего он так упился - знать бы, что за дикость подмешивает в вина местный трактирщик.
И дальше. Всякой драни по паре, кажется так? Дрянной старец оставил с носом старину Ноя, оказавшегося в конечном итоге никудышным селекционером, и не менее дрянным старикашкой. Стоило ли прибегать к столь крутым мерам, если снова с каждой твари по паре (а с кого - и никого)? И все завертится по новой и по тому же самому кругу, так с чего получиться иному результату? А чего стоит призыв - плодитесь и размножайтесь? Чем не прямое попустительство разврату? И с чем же очутимся в итоге? Да все с тем же: спиралью Гегеля, иллюзией свободы для и в ожидании новых катастроф. О время, время сов! Небо в щупальцах медуз. Горгона - дура!
Громкие звуки патефона из-за перегородки. Святые, чинно марширующие армейским строем прямехонько кто в ад, кто в чистилище. Движутся, строго соблюдая субординацию: любимчики ангелов, затем архангелов, затем херувимов, серафимов и, наконец, самого Люцифера, ангела из ангелов, хоть и падший. Люцифер - падшая Звезда (зерно, коли умрет, взойдет колосом; останется в живых - не даст плодов - падение светоносного, следовательно, измышлялось изначально). Гимны марширующих ангелов - трам - три-па-там, два-трам - пам! Куда задевался петух? Всего трижды? Дистрофик плюгавый!
А вот о чем пишут в местных газетах. На Центральной аллее, возле ратуши - минутах в пяти ходьбы - задержана группа насильников, торгующих крадеными дынями. Попытка оказать при задержании неподчинение была решительно пресечена при участии членов местного общества садоводов, проводивших по соседству пикетирование. В настоящее время ведется следствие. Особо отличившихся при поимке общественников ждут премиальные подарки в размере месячного оклада по месту работы.
Мир есть Зло - вердикт поистине, вселенских масштабов. Притом,- зло, помноженное на количество живущих (ибо каждый живущий есть свой особый Мир, особая так сказать, Вселенная) и еще помноженное на двойку - по числу глаз у каждого. Тру ля ля, Розенкранц. Если и вспомним, то вздернем на ветке (столба фонарного на тебя жаль, сволочь!). Всенепременно.
Труп из ночного кошмара, качается на ветке, подвешенный за левую ногу. Другой конец веревки обмотан в несколько тугих витков вокруг железного крюка на балке. Пища прожорливых чаек - трупоедов.
Даже самый бесконечный коридор всенепременно оканчивается дверью, переступить за порог которой надлежит именно тебе.
* * *
Роскошная разнеженная распластанная на ложе неги. Ложеножка.
Бледная похоть Луны бьется пульсом в жилке кисти. Белопокрывало богини... немочь о мечтах твоя прелести. Жрица пустотелых колес. Вращаются вхолостую со скрипом. Сердцевина Ночи. Бегство Богов. Бом!
Улыбка, яд источающая... Любая законченная субстанция - пошлость в себе. Божественная пошлость - тоже пошлость. Пошля-ки.
- Забоялся? - простыня вздымается под напором беззвучного смеха в унисон сердечному ритму. Тонкое нежное запястье. Иди. Присядь ко мне на краешек. Только не распускай нюней. Хочешь?
Робко пристроился сбоку. Кожа покрылась гусиной дрожью. Затаился, укутавшись краем колючего одеяла, оголив зазывно зияющую пятку. Теплый комочек плоти. Знакомая мордочка, вытянутая по лисьи. Секретарша?
- Угадал! (со смехом). Звон звонов. Знннн! Фанни? Роскошная, зевая, приоткрыла чуть белеющий полумесяц зубов, слегка подернутых гнильцой. Да, конечно. Ох и понятлив же ты, иноземец! Даже сверх моих ожиданий. Не страшно? Вертит головой по цыплячьи. Беспомощно, но с растущим интересом. Простыня - что осколок скорлупы: белоснежная, вся в трещинках и складках. Чего же ждал ты увидеть здесь иного, чужеземец? Молчишь? До чего же ты мил молчальник! Вот удача то! Ну же, заморочь мне голову, посланец Страны бесов, запутай меня, непутевую дуру. Неужели впервой? Говорю же - удача. Нут-ка, смелее. Робкий, рябой, зябкий (явно дразнясь). Ну же...
Ш. сопит, еле слышно, прислонясь спиной к спинке. Слон-слониха. Gadjagamini. Прелести дней пряча за полог ночи. Забавный сон чужеземца: бьют палками стебли риса, стоя по колено в воде. Привал путешественника возле потухших углей. Кибитка у самой черты горизонта. "Эй, ты,- теребит за рукав секретарша (журчливо журча ручьем),- became mucchio, разве нет у тебя до меня дела? Спросил бы хоть о помощнике, отчего не пользуешься моментом, рохля?"
Лицо ее, прорытое оспинками от веснушек. В слабопурпурном освещении ночника не разобрать. Круглое, прыгучее резиновым мячиком перед глазами, маяча, кривляясь отражением в кривых зеркалах, строя потешные рожицы, сердясь, дразнясь, распаляя полумрак... Глаза сужены в щелки. В узорах ресниц - половецкие пляски искринок. Роскошная и распластанная на ложе неги нагая. В ожидании. Чего ждет она, все они от него, заброшенного и покинутого, среди звуков - запахов Места? 3апах свирели, звуки розы. Водосточные трубы, подтачивающие стены Храма. " ...спроси ж меня о Помощнике".
Тут лишь вхолостую ухлопаешь время,- ушки секретарши торчком, чисто по беличьи. Ноздри на взводе - подумай, поразмысли, сколь много полезного можно извлечь из меня - при желании. Ведь по долгу службы мне многое ведомо. А что прошу взамен? Смешно. Сущая безделица - кусочек любви и ласки, пусть мое тело и не предел мечтания поэта - не семнадцатилетняя же я дурочка, понимаю - но и оно - женское! Так ли уж невмоготу обрести во мне верного друга в преддверии козней Помощника? Глупышка, ты и вообразить себе не в состоянии, до чего бывает коварен Помощник в своих замыслах, ведь он, даже не зная про тебя, уже признавался мне в ревности. Скрывается, таит в себе сжигающее пламя страсти и ради чего? Ради язвы двенадцатиперстной кишки в тридцать с небольшим? Порой меня одолевает жалость - к этому мерзавцу. Уже по нервному тику чиновничьих ушей, мне, как женщине, понятны его душевные муки - и, предупреждаю Вас снова и снова - он очень и очень коварен. Думаешь, случайно объявился он сегодня у Розенкранца под самый - занавес застолья? Как бы не так! У таких людей, как Помощник, случайности в жизни сведены до минимума, да и та малость, что порой случается, происходит не иначе как с благословления вышестоящих инстанций. Таковы вот обстоятельства складывающейся истории. Впрочем, кое в чем его догадки, надо признать, не лишены порой основания, но тут уж ничего не попишешь, ведь он, бестия, к тому же до тошноты понятлив, ох как понятлив! Вероятно, вовсе не напрасно подозревает он в тебе будущего соперника, а потому уже сейчас, заблаговременно прилагает необходимые (по его мнению) усилия - для того, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности и в будущем, причем не поднимая лишнего шуму; оттого то он и пытается держаться, по возможности, от тебя на известном расстоянии при пособничестве преданной ему шайки лизоблюдов, наподобие Розенкранца. Все они готовы за совесть и страх шпионить за каждым, на кого укажет разящий перст господина Помощника – денно и нощно. Он же, продувная бестия, задним своим местом чует в тебе и тебе подобных исходящую от вас потенциальную угрозу, а потому и (помимо меня) содержит при себе троих преданных, как выпестованные псы, помощников. Милая кучка, что и сказать! Один его брат чего только стоит! В прямые обязанности этих, с позволения сказать помощников, помимо всего прочего входит - уж я-то знаю наверняка – тщательная проработка информации, поступающей к ним из широко разветвленной агентурной сети - дабы он разделил семена от плевел, как образно любит порой выражаться его патрон, их Светлость господин Член Жюри. В одиночку Помощнику, конечно, пришлось бы куда как потуже. Посуди сам. В каждом доме Города у него как минимум один осведомитель, на каждый квартал предусмотрен один староста, а на район или участок - один резидент. Раз в квартал каждый из резидентов производит обязательный семинар старост, где намечаются и просчитываются квартальные планы работ по отслеживанию населения на грядущий период. Три помощника господина Помощника координируют резидентские планы и подготавливают итоговые сводки о проделанной за отчетный период работе. Кроме того, за каждым из помощников закреплен Тайный Инспектор, чья личность известна только господину Помощнику и двум другим его помощникам. Тайный Инспектор - это по сути дела контрразведчик, осуществляющий выборочную проверку работы простых агентов закрепленного за ним помощника, а также за резидентами двух других. Он же (при возникновении таковой необходимости) приводит в исполнении приговоры по итогам проверок своих коллег по двум другим помощникам - иными словами осуществляет по совместительству обязанности агентурного палача. Вся эта невидимая сеть покрывает, словно ржавая блевотина, весь наш задрюченный остров, не оставляя вне поля своего зрения и крошечной его пяди. Наивно и думать, что можно в одиночку справиться с Помощником, не прибегая к помощи единомышленников. Даже сам господин член Жюри - ты имел счастье лицезреть эту старую образину воочию на сегодняшнем приеме - целиком и полностью опутан его незримыми путами, в чем, признаться, немалую роль играет его, помощника, личное обаяние. При всем при том господин Старая Развалина и не подозревает об этом устоявшемся факте. Да и что тут, между нами, удивительного в кажущемся на первый взгляд чудовищным, влиянии Помощника? Ибо господин член Жюри всецело обязан помощнику не только частью своего личного достояния, но также самой честью и достоинством. Ведь никто иной, как Помощник, вытянул буквально за уши недотепу-внука почтенного старца из весьма неприятной передряги, о которой до сих пор на Острове передают слухи не иначе как шепотом. Именно с той поры дела помощника и двинули в гору...
* * *
Пьянящий воздух оргий, смердящий похотью плоти.
Вздрогнув, вглядывается пристально в сверкающий овал зерцала, гордо вытянув вью. Внутрь ободка бронзовой рамки. Антикварная ценность. Едва заметная трещинка на отполированной до блеска поверхности разделяет тонкой паутинкой отражаемый мир надвое: левое-правое, высокое ложе - низкий прямоугольник окна, заправленное в ситцевый пододеяльник ворсистое армейское одеяло - тонкое в ромашку кружево занавесок, пустые без носков туфли с износившимися подошвами - небрежно скомканный бюстгальтер, зацепившийся за ножку торшера, оробелый путник в солнцезащитных очках с треснутыми стеклами - смуглолицая жрица Луны... и так до бесконечности. Перекресток, распятие, порт.
Отражения в зеркалах возбуждает яростный прилив желания. С шумом проглоченный воздух. Что мне до тебя, жено? Мятый бумажный фонарь украдкой смотрится в приоткрытую форточку. Ночь без людей.
Жзжжззззззз. Сонный полет синюшной мухи, размером с зерно кукурузы. Аккорд героической от цифры 8. Кто стучится напропалую? Трам - па- па- пам!
Глухие гудки причала. С промежутком длиной в час. Ватага рыбарей шумно пьянопеснью гремя, вершит свой полночный вояж по местам разврата, буравя грохотом подкованных сапог тишину погруженного в сон града: трам па тук, тук пра там. Святоши на репетиции похоронной процессии. За тонкой перегородкой взвизгнул собачий фокстрот.
-Гизелла! - с ненавистью шипит секретарша,- сплюнь, наконец, грязную жвачку на пол. Как некстати подвернулась, сучка! Родственница, знаете ли, знаменитого мореходного чучела. Адмирал Острова! Какая-то там седьмая вода на киселе, а до чего воображала! Да ты слушаешь меня? - переворачивается на живот, гневно дрыгая ляжками,- ой, не могу, не могу более, слышишь? Гнусно пахнет чулками. Муха и крестовик. Самец- самка. И аз воздамши. Будь бдителен и на стреме - больно уж краток день человечков. Парад меченых бонз в бронзе. Атрибуты глупцов. - Ты ведь не осуждаешь меня, правда, миленький? А ведь так поступают многие. Так чем же ты лучше других? - Что до меня тебе дело? - (Иисус-Мария Магдалина- Иуда?) – То-то! (язвительно) каждой значит, твари по паре. Не укладывается как-то в голове, а? - Ну полощь мозги, похотливая индюшка! ...Помощник. Как там быть с ним? - Такая же сволочь, что душу то мне лапишь? снова рубаха не по мерке сшита? Чисто навозный жук на родной куче. Мотался бы отсель с первым же пароходом. Ах, Ваше святошейство, что вижу! Не выносим качки? Что ж ты такой хлипкий, 6едолага? Ты осуждаешь меня, да? Отвечай же, не раздумывая. По глазам вижу, мразь...
По глазам, по ушам, по губам - физиогномистка чертова! Валькирия, алчущая боли, глаза- что удар копьем.
Дай на память фото, красотка. Цветную, если не жалко.
Неброшенных камней хватило б с избытком на Вавилонскую Башню (если достроить). Или, по крайней мере, на огромный курган, достающий до небес. Харе!
Риголеттовриголеттом. Sleep for sleep. Завтрашний день ответит сам за себя. Pidgin English.
* * *
Назавтра чья-то (какая-то?) важнющая дата. Обведена жирно карандашом в малиновый кружочек. Помощник обижается, если опаздываешь. Пивная за углом, знаешь сам. Как? Да что ты прилип как пиявка? Что ты мог понять, заметить, усечь? Sleep, sleep, sleep (передразнивая). Who is Polly for you? He сболтни ненароком за завтрашним ленчем - собеседник твой – страшный
человек. Right! Ты понял, недоносок, понял, почему за стенкой Гизелла? Неслучайно все это. Приманка для жирных глупых котов, наподобие тебя. И...
Тсссс! Испитая рожа Розекнкранца, лоснясь гладкой улыбкой, тупорыло протискивается сквозь узкий проем. Прислушивался, соглядатай! Прислушник. Яичницу, сэр? Изволите на двоих? а, может тогда и вина белого?
Отвали от Вали. Отвал и Поднос. Описав незамысловатую дугу, разбивается вдребезги о дверь. На вершок от уха. He мешай уснуть господину путешественнику. Кто же нажирается в неурочное время, шпик ты поганый! Пошто слушавши. Отцепись придурок, отвали со своими поцелуями.
- Ох! - вздыхает, сокрушаясь, трактирщик, и вовсе не навязывался я со своими, к чему мне это? Меня дома жена ждёт, а ты то все нашептываешь да нашептываешь господину путешественнику, злыдня! злые, злые у девок наших язычки, господин путешественник. Вы уж не верьте всякому, иначе недолго и впросак. Послушайте, может, Вам нужна раскладушка?
Дистанция семь-восемь шагов. Жжжж-ззз - муха. Прицелясь, плавно планирует и аккурат в центр лысины. Пару пенни за совет. Never- ever.
- И так обойдется, выходит,- трактирщик надуто щурится,- ну и ладно, если что вдруг - поройтесь в кладовке сами. Сплошные неприятности,- качая головой невпопад,- ломаются как спички, последняя уже осталась. Говорите, игрушка? Вот, полюбуйтесь.
Достал из кармана детскую погремушку - ей-ей! Тщательно вытирает о фартук,- взял для дочурки, вот, любуется, протирает по новой,- вот год уже, как с собой таскаю, не поверите. Все никак не хватает памяти. Семья? Живем дружно, а как же? Премного благодарен вам обоим за проявленный интерес, подчеркиваю, обоим,- ерзает, пятясь задом к выходу, передайте при встрече от меня привет господину Помощнику - Розенкранц, мол, и всякое такое. Он поймет.
-Убей! - палец секретарши с покусанным ногтем властно вонзается в разделяющую их пустоту пространства,- убей его,- и бессильно валится боком на одеяло,- вот, лепный экземпляр семьянина: картофельный суп к обеду, ужину и завтраку и рыба, рыба, рыба, бесконечная рыба! И все это обильно приправлено потом жены-уродины. По средам и субботам - половой акт, строго по расписанию, пришпиленному кнопками к изголовью постели. Надежное средство племенного воспроизводства розенкранчиков и похотливых кухарок. Основа прочности уз брачных - гарантии для государства. Семья оправдывает любой смысл. Убей же кутенка.
Трактирщик поднял с полу поднос, полыхнул обидой. «Время позднее,- позевывает с деланым безразличием. Поправляет запонку,- не спокойней ли будет Вам, сударь, пристроится тут по соседству? Коли надумайте, можете перебраться и самостоятельно - я лишь слегка прикрою двери. Сам же ретируюсь и до утра. К женушке - толстушке,- заговорщически подмигивает Ш.,- если Полли вернется, пусть, проследит за порядком, ладно?
Секретарша трясется взахлеб всем телом. Оросило слезами наволочку. Дела женские, одним словом - истерика! Не смотри вслед уходящему - подпортишь себе зрение. Узор на ковре напоминает абрисом мужскую мандалу. Ковер грязный, со следами высохшей спермы и слез - в буровыцветших пятнах. Как же звали прежнего трактирщика, того, что прирезали, как толкуют, по пьянке?
- Все трактирщики - Розенкранцы,- усталым голосом поясняет секретарша,- таково заведено с давних пор и таково пожелание самого господина Помощника - крепить традиции. Это ведь он подобрал название кабаку - "У Розенкранца". Вычитал, говорят, у одного англичанина, а может, и у Вуди Аллена. Наш господин Помощник очень много читает. Розенкранц - это же не настоящее имя, а как бы должность. Предполагается, что все носители этого имени как две капли воды схожи между собой по характеру, походке, прическе и даже склоности к предательству, на то они и Розенкранцы. Куда нам до них, - усмехается,- канцелярским потаскухам! Ты скажи лучше вот что, мой милый - как же нам быть, если Полли все же, несмотря ни на что, вернется, как намекнул этот подонок? Заберемся все втроем в постель к Гизелле, назло ей? Ах, ты мой сладкий! Места у нее вдоволь.
Стук в двери. Вот оно! Сердце всхлюпнуло. Входи же.
Полли. Но не только - Гизелла следом за спиной. Вид у обеих заспанный, но огонь в глазах и всё такое. Тутснами... Богсвами... Спускаемся все вниз - ужин продолжается! Розенкранц? Ушел, говоришь? Передать Полли? Да ерунда какая - только что видели его на кухне. Сбивает яйца. Ну и? Дождь, говорите, так ведь тепло же. И печка есть на всякий случай. Да. Дада. Бумажные мысли рвутся на клочки, опадая мёртвыми мотыльками на пол. Секретарша, скуля, выползает из-под свернутого кулем одеяла, яростно впихивая непослушные груди обратно в бюстгальтер, чуть ли катается калачиком по полу. Ой, щиплет спину, подайте скорее халат! Чего уставился, путешественник?
Selenium. Select. Sрiritum.
Зовите в залу всех.
Agnus dei!
* * *
Присутствующие: господин Ш.(он же - путешественник), господин Помощник, мадемуазель Фанни (секретарша господина члена Жюри и, по совместительству, еще и господина Помощника, роскошная дева лет за тридцать, изысканные манеры, единственный недостаток - лошадиная челюсть, заячья губа, если угодно), Полли (девица из трактира Розенкранца, вульгарные похотливые замашки разнузданной лесбиянки), Гизелла (девица примерно того же пошиба, миловидное личико и шрам от пореза над левой бровью), капитан (адмирал) Аплит с субмарины "Быки Юпитера", лет под пятьдесят, типовой морской волк с погремушкой в руках), Гален по кличке фельдмаршал (диспетчер порта и замминистра по делам пропаганды), долговязый незнакомец по кличке "Мастер" (личность сомнительных достоинств), бармен или Розенкранц (мещанин Вилли Гаусхофер по паспорту, известный сутенер и тайный агент-одиночка господина Помощника), прислуга, стенографистка и хромой сиамский кот.
Диспозиция. Сидят: господин Ш., господин Помощник, Аплит и Гален (диспетчер и заместитель): на четных креслах, нашпигованных тараканами и крошками, расставленных вдоль стены как в приемной господина члена. Лежат: долговязый Мастер и мадмуазель Фанни (последняя - у ног господина Помощника, преданно глядя вперед). Суетятся, разнося бутерброды, прохладительные напитки и коктейли: Вилли Гаусхофер, прислуга, сиамский кот (путается под ногами разносящих). Бутерброды: с ветчиной, сыром, кислой капустой и маринованной рыбой (из личных запасов Вилли Гаусхофера. Напитки: кола, какао, фруктовые соки. Коктейль неизвестного содержания и происхождения.
Остальные: стоят, ходят, смотрят развлекательную программу по телевизору.
Фотограф: Сейчас вылетит пчелка, щелк, хи-хи, обессмертил.
Сцена. Шесть столиков, сдвинутых впритык, опутанные вместе массивной ржавой цепью (подарок господина Аплита заведению). На столиках: Гизелла и Полли. Медленно раздеваются под Пасторальную Симфонию Л.В.Бетховена. Зрители приглушенно выражают кто - восторг, кто - недоумение.
(Г-н Гален: какая грудь! Г-н. Помощник: разумеется, распутство, тьфу, но какие груди! г-н Ш.: смущенно аплодирует, застенчиво отводя глаза в сторону подноса с напитками и абрикосами и краснея; г-н Аплит: браво, браво, морячки! Берем на лодку в команду! Мастер: однако, какое блядство! остальные - в том же духе, кроме мадемуазель Фанни, невинно пробующей ложечкой мороженое на язычок).
Вилли Гаусхофер бережно, без излишней суеты подбирает с пола опавшие покровы дам, любовно поглаживая каждую деталь, и аккуратно складывает их в пустой картонный ящик из-под банок с компотом.
Место действа. Бар-кафе "У Розенкранца". Время: через час после полуночи. Ночь полнолунья. Разврат в отведенных законом рамках.
Снаружи. Паршивая погода, завывания ветра в печной трубе и в подворотнях, моросящий колючий дождь (осадки).
Все (хором): на-на-на-на (2 раза), хэй-хэй, нанана.
0свещение. Люминесцентное, матовые плафоны, торшер под красным абажуром, свечи в оловянных канделябрах, луч прожектора наружного освещения, врывающийся время от времени через единственное незанавешенное окно, выходящее на севере - запад. Быстро обегает помещение по ломаной линии и уходит через щель в потолке.
Всеобщее полудремотное состояние (у танцующих и прочая). Адмирал Аплит, мрачньй как Тутанхамон, вырезает кортиком нецензурное слово на подлокотнике кресла. Древесные стружки, кружась, опадают на резиновый коврик. Адмирал уныло провожает их рассеяно-сосредоточенным взглядом. И неожиданно - хоп! Слеза-другая: воспоминания, застрявшие комом в горле моряка жгут раскаленным железом гланды. Кхе-кха.
Сцена поцелуя. Господин Помощник шепчет на ухо, склонившись пониже к секретарше, щекочет мизинцем шею - выгни, госпожа, выю. Приглушенный смех. Я понимаю,- кивает докучливый Гаусхофер-Розенкранц, чиркнув спичкой,- сцена любви лесбиянок, занятные подробности. Вы не находите? Господин Помощник громко чихает и отхаркивает незаметно в платок.
С улицы доносятся возбужденные голоса, свистки, тяжелый топот сапог. С шумом и грохотом вваливаются двое.
Патруль (в две глотки): Ночной дозор! Обход и проверка лицензий! Все остаются на местах! Голые - в первую очередь. Arbeiten!
Забрав девок, поднимаются на второй этаж. Обыск,- пожимает плечами Помощник в ответ на удивленный взгляд Ш. в его сторону,- обычные дела, не будем суетиться. А девки им понадобятся, скорее всего, в качестве понятых.
Понятые возвращаются через четверть с небольшим часа, придерживаясь за перила, пошатываясь от усталости. Кое как взбираются на сцену, волоча за собой раздетого до трусов патрульного. Трусы в клеточку. Во взгляде Галена восхищение и испуг. «Чертовски привлекательное имя,- произносит неожиданно вслух герр Аплит,- Гизелла. Гизелла. Гизелла..."
Медленно спускается вниз и второй, толкая вперед себя задержанного. Худобледное лицо скулистое, рост - выше среднего, хорошо ухожен, хоть и в помятом с перепою плаще. Густав! - кричит второй,- одевайся же, Густав. Надо доставить этого типа к капитану. Сльшшь ли ты меня, Густав?
Верните-ка мой плащ,- не вставая с места, повелительно вытягивает палец помощник,- это Вам не улика. Спросили бы хоть дозволения на обыск! - с интересом осматривает задержанного,- а ну-ка, покажи зубы. Живо!
Задержанный оскалился. Zehr gut,- удовлетворенно кивает помощник,- обратите внимание на пломбу, господа! Так я и знал! Всё тот же знакомый почерк на коронке. Так что же твоя делать в раздевалка? Отвечай, извращенец.
Человек вздрагивает, вскидывая голову. Взгляд, полный ненависти и желчи. Помощник отводит глаза.
- Заберите его прочь,- вполголоса приказывает он,- а плащ верните. И вон, все вон отсюда! Я никого не задерживаю.
Мадмуазель Гизелла обнимает за шею опешившего Галена."Mein Lieben,- шепчет она сбивчиво, осторожно касаясь всей полной грудью небритой щетины министра,- наверху много свободных коек, выбирай любую, my nightingale, познаешь со мной чудо." Сладкогласный зов сирены. На всю оставшуюся ночь.
То же и Полли. Бедный, бедный пропойца, адмирал Аплит!
Время,- Помощник решительно вскакивает с кресла,- пойдешь ли со мной, Фанни?
Секретарша послушно вползает под правую руку. Игры спартанцев с лесбиянками. Отлично! - смеется Помощник, расписываясь на услужливо подсунутом барменом счете,- а теперь, когда все оплачено - за дело, господа и дамы. Секретарша послушно заученным жестом, скидывает с себя блузку.
Расходятся. Гален и мадмуазель Гизелла на второй этаж. Адмирал и барышня Полли - по направлению к дивану, секретарша и господин Помощник пристраиваются на ковре в середине зала. Ройзенкранц и Мастер запираются в уборной.
Господин путешественник (Ш.) спит и видит сны, пристроившись на паре сдвинутых впритык свободных кресел, держась правой рукой за бронзовую статуэтку. Будды Кашьяппы (а, может, и Желтого Предка - из-за накопившейся порядком пыли и сажи очертания лица еле различимы). И ему снятся совы - огромные, пучеглазые, растущие на соснах и елях вместо шишек. Самые перезрелые из них, срываясь с веток под силой собственной тяжести падают оземь и с глухим уханием принимаются остервенело клевать безжизненно распластанное тело Агнешки.
- Черт побери,- восхищенно ругнулся Помощник,- храпит как сапожник, сука!
- Мужчины - сплошное сволочье - зевает Полли, млея в вялых спросонья объятиях адмирала,- как и где подобрать среди них толкового?
- Тринг-транг,- поют песню пружины дивана - тринг-транг-трунг.
- Погаси же свет,- раздраженно требует Гизелла, стягивая с себя покрывало,- хватит с тебя и торшера.
- Ровно сто восемьдесят,- подтверждает Розенкранц-Гаусхофер,- в пятый раз пересчитывая пачку банкнот, перетянутую резинкой, покуда незнакомец, спустив воду, застегивает ширинку,- ценю в делах аккуратность.
- Прозевали сперва потоп и в итоге - экзекуция в Римском цирке - бессвязно бормочет сквозь сон Ш.,- и никому нет дела!
По улице проносится вой сирены и, затихая, удаляется по направлению к морю. Ш. вздрагивает. Баю-бай, горемыка. Ух-ху-ху!
36
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. УЧИТЕЛЬ ГЕОГРАФИИ.
1. ВОДОНОША .
Раннее утро. Изжога что плоская галька, отшлифованная слезой Нерея.
Жуткое ощущение бездны, вывернутой изнутри желудка наружу. Кромешная пустота, грызущая внутренности - беззвучно, неприметным черным зевом Харибды. Болезнь путешественника. Подкрадывается исподтишка загодя, начинаясь с малого, с обыденно-приземленного: ночного столика, кресла, запаха улицы за стеной и далее стремительно по нарастающей - аллея, площадь (дребезжащий трамвайный звонок - дзинь-дряк-дрянь - прочь с дороги), люди (случайные прохожие, полицейский, фургонщик, девки из бара и проч. проч. проч.), город, пляж, бухта, остров (вид сверху), океан... Целый мир, короче, мир вообразимый, реальный, купающийся в грезах, фантазиях и снах вместе с богами, демонами, фауной, флорой, ядерными испытаниями, профсоюзами, аристократами, люмпен-пролетариями, крестьянами, бродягами, мытарями, ростовщиками, чиновниками департамента, библиотекарем и госнотариусом. Духовные богатства мира: теорема Кантора и Пифагора, категорический императив Канта, философские измышления Кьеркегора и Беркли, словоизвержения Манна, Шекспира, Толстого, Хаксли, дневники Достоевского, Франца Кафки, Стаута, Геббельса, музыка Моцарта, Стравинского и Губайдуллиной, идеология фашизма, коммунизма, Ротшильда, релятивизм Эйнштейна, гитара Хендрикса, похоть Миллера, вокальное мастерство Каррераса, Айзеншютца, Каррузо, визги жены музыканта-сверхсрочника военного оркестра (Бетховен - полицмейстер от музыки!), фильмы Чаплина, Бунюэля, Тарковского - бесконечный ряд, закрученный в бараний рог спиралью Гегеля, оратора свободы, энергии, насилия и воли. Представление священнодействия и блуда. Липкий вяжущий воздух, забивающий носоглотку и бронхи. Пол чуть качнулся под ногами - пожалуйте вперед, в ванную. Осторожно, держитесь обеими руками за стенку. В природе здешних мест и обычаев - у самого зева Посейдонова. Верхушки веток, ломящиеся в форточку - оставили открытой на целую ночь. Качаются ритмом ветра - шу-ша-шулер, господин Ш., путешествующий по морям и далям! Трик-трак тебя вот так. Шалом!
Ядим да пием и суд свой вершим. Блистательные столпы общества. Лизоблюды подножий пирамид.
Тихое местечко. Вообще все здесь на удивление тихо. Шум океанской волны ложится печалью на каждый камень и ветку. Все, чем здесь дышишь и видишь - от народа: тихий, приземистый, законопослушный, как и положено жителю Острова. Замкнутость сухого пространства порождает в жителях острова помимо прочего необъяснимую преступную тягу к обнажению и каннибализму. Оттого здесь и зеркала в почете. А что люди исчезают - кого это может заинтересовать? Тонут - что в этом необычного? В порядке вещей - на сотню жителей пол- утопленника в год. Допустимо, вполне допустимо. Так что спокойно оставляйте туфли в прихожей - у нас тут повсюду чистота и порядок. Не сопрут, не беспокойтесь. Надеемся, носки у вас не пахнут?
Глянцевое лицо Помощника умиротворяюще взирает в упор с плаката, испещренного мелкими полупохабными стишками. Поцелуйте всех нас в ж... - синими чернилами по знакомой улыбающейся розовомолочной рожице. Голосуйте за! Глаза, проколотые перочинным ножичком - отверстия в ту же пустоту, наполненную доверху сверкающими зрачками на выбор. Всех и вся.
Здешние улочки полны пьяниц, несмотря на всякого рода запреты и гонения. Праздношерстношатающиеся. Валятся к вечеру штабелями пьяни. Времена, да, меняются - это неоспоримо. Но остается нечто в атмосфере здешних мест. Такое незримое. Аборигенам наплевать - живут с этим, не замечая, с самого рождения и до смерти. Как и земное притяжение - ощущаешь его разве что задним числом, оказавшись вдруг в невесомости. Каково это - почувствовать себя астронавтом, водружающим на Луне звездно-полосатый стяг? Полотняное чудище, застывшее на виду у всего остального мира. В ином это было мире, здесь же и сейчас - остров и ничего иного сверх того нет, а невесомость можно ощутить разве что пассажиром в кабинке падающего лифта. Разве что Океан, но и он неприметен тут до поры, как составная часть замкнутой на себя сферы. Норд зюйд-вест. Дует, надув щеки. Мистраль.
Так что же делать дальше? Еще один Улисс, Синдбад-мореход? Марко Поло?
Арман дает о себе знать свежим запахом бульона. Пахнет вкусно. Почему, собственно, Арман, а не Шварценбокк, к примеру? Или на худой конец, Гаусхофер? Розенкранц, разумеется! Голова гудит как полено в печке с забитым дымоходом. Лысины твоей свечение что нимб святого в пустыне, удалившегося от суеты и забот, как...
Удалиться б дней этак на сорок от забот мира. Подавить мокриц, развлекаясь на свой нехитрый манер сочинительством прибауток про запас, разных там шуточек про то да се... Сами знаете про что, короче. Поводить сатану за нос, одним словом. Когда-то нечто подобное закончилось весьма плачевно – кому-то там отрубили голову или подвесили - одним словом, померли все, кто имел к этому хоть какое-то отношение (некоторые из них по старости). Ничего странного - все живущие смертны в сим подлунном мире. Рано или поздно - вопрос всего лишь масштаба.
Китайцы - и это общеизвестно - искали в свое время особое средство - эликсир бессмертия. Отголоски их поисков мы находим позже в алхимиках средневековья. Возможно и откопали там кое-что - слухи о неких восьми бессмертных живучи в народе (китайском) и по сей день. Но с этим, как и с героином - пока не попробуешь сам, не сможешь сказать ни за, ни против, а когда попробуешь - то не отличишь галлюцинаций от реального. Но так лишь в том случае, если вопрос вас действительно мучает. А мучает ли? А хрен его знает! Иногда, кажется, да, иногда - нет. Так за каким рожном... -Эй, Розенкранц, чашечку кофе!
Засуетился, зашаркал шлепанцами, запахивая наспех халат. Эпигон-обыватель, суетящийся у плиты, благоухая всеми ароматами сразу. В ящике из-под соли хранит свою ночную выручку, счета, квитанции - есть там потайное местечко. Сноровистый же тип - утром кафетерий, по вечерам бар с клубничкой, Полли и Гизелла.
Пора двигать - еще час другой и все здесь пропахнет капустой. Колдует себе там над разделочной доской, шаман... Колдовское, нечто ведьмовское, присущее в какой-то мере и каждому обитателю острова. До тошноты. Nothing in nothing. Атмосфера яда. Повышенная вязкость воздуха - вряд ли удастся так, за здорово живешь, вырваться отсюда. И что же в таком случае? Может и в самом деле последовать совету секретарши и заделаться помощником - на первых порах при Помощнике, а там - кто знает? Как знать заранее - в чем твое настоящее призвание? Господин помощник - на слух звучит, похоже-что, недурно. Что за мерзкая рожица пялится на тебя в упор из зеркала, не отводя взгляда, и вся в мыльной пене? Мерзость, присущая эпохе - зеркало в каждой ванной. О, черт, не доставало лишь свежего пореза! Неслыханное омерзение непотребства.
Ну нет! Прочь в сторону подслащенную патетику! Нельзя же так... В самом деле, если сама возможность выезда из страны ставится её властями под сомнение, а это бесспорно - ибо то и дело наталкиваешься на незримые, но от того не менее непреодолимые препятствия (в чем тут загвоздка - можно разве лишь только строить предположения, да и те осторожно, не высказывая их вслух), то для себя, лично он, Ш., видит лишь две возможности - прямо как в известном анекдоте про еврея. Первая - адаптация, слияние с местным народом, одним словом, стать одним из своих на Острове, со всеми вытекающими заботами, проблемами и нехитрыми утехами. А это хоть и означает выжить, но и застрять при этом надолго, может даже на всю жизнь. Перспектива, безусловно, малопривлекательная, если и предположить невозможное, что ему и в самом деле удастся заделаться при случае настоящим Помощником (основное условие - теперешний Помощник становиться членом Жюри на месте живого покамест кандидата в покойники), но и тогда всё эти Гизеллы, Полли, Розенкранцы, адмиралы субмарин, алкоголики наподобие потешного министра пропаганды - все это ведь становится уже навсегда. Должность - заведенный повсеместно чудовищный порядок - передается вместе со всей своей прилагаемой атрибутикой, в которой сам ты тоже нечто наподобие декоративного куста (как на полотне Ван Гога) на фоне казенного натюрморта. Хочешь ты того или нет - никто тебя об этом и не спросит. Ишь, какую мысль то вымахал! А вторая? Альтернативой первой может стать при случае разве что смерть. С фанфарами или без, по- геройски или за сапог, не на днях, так в ближайшие год-полтора и это уж наверняка. Одним словом, фигня какая-то вырисовывается - что и в первом случае, только в обертке другого цвета. Мир похабен и в этом самом присущем ему свойстве - неодолим. Но... не пора ли приняться за утренний кофе? Розенкранц или как тебя там - наверняка уж заждался на кухне - вылизанный, напомаженный с рисованной от ушей улыбкой. Специально на клиента. Итак, кофе и за дело. Уж сегодня до сумерек он сумеет, должен суметь, по крайней мере, выбить из помощника все, что только может касаться его скорейшего отбытия, иначе... В случае этого самого иначе он как раз и окажется перед известным нехитрым выбором. Впрочем, может случиться и так - как это зловеще звучит! - что у него вообще не останется выбора.
- Розенкранц!
Записка от Помощника лежит на столе, свернутая трубочкой и придавленная с края блюдцем с кучей окурков. Послание к коринфянам. Клочок бумаги с синим штемпелем.
- Клянусь именем Помощника,- божится бармен, прижимая ладонь к сердцу и почему-то при этом раскланиваясь,- мне ничего об этом неизвестно. Как и откуда появилась эта записка - шут ее знает. Двери у нас распахнуты настежь с семи и любой посыльный мальчишка в состоянии, если ему хорошо заплатят, незаметно пробраться к столику и оставить на нем все что душе заблагорассудится, после чего убраться отсюда незамеченным восвояси. Не следует забывать и про Полли с Гизеллой, не говоря уж о старом подводнике, перебравшихся в спальню с первыми лучами солнца.
Сверху послышался грохот - как от рухнувшего на пол грузного тела. Завизжала женщина, похоже, Полли. Затем кто-то торопливо забарабанил в двери. Бармен поморщился, но промолчал. Визги и стук прекратились. И так - каждое утро,- жалуется Розенкранц,- хоть вешайся. Не припомню, когда в последний раз ночевал дома.
Помолчали. С улицы трамвай - зянг-зянг. Ранняя птаха щебетом слух тревожит безумца. Незнакомый прохожий останавливается у витрины, с минуту переминается с ноги на ногу, и снова коваными ботинками вниз по вымощенному плиткой тротуару - зянг-зянг." Ладно,- говорит Ш., отхлебывая глоток,- чего уж там. Так ли важно, каким образом очутилась на столе эта записка? Я ведь о чем, любезный, что за дерьмо помойное у тебя кофе? Ну-ка сам попробуй!"
Бармен отхлебнул, осторожно отложил чашку на краешек, отер усы рукавом. Чего уж там! - пояснил он,- Вам, видать, с непривычки - кофе то у нас из желудей. Пообвыкните потихоньку со временем. "Говоришь так, рассердился Ш.,- будто мне и в самом деле куковать весь свой век с вами. На что, собственно говоря, ты надеешься? Вот разрешусь с господином Помощником, и поминайте тогда, как звали! Неужели ты и всамомделишне навообразил себе, будто я так тебе и поверил? Или твоей той крашенной шлюшке, как ее там - Фанни, кажется? Какая, впрочем, разница,- машет устало рукой,- все вы тут тени..." "Пообвыкнешь, не обращая внимания на его слова, пообещал бармен, переходя снова на фамильярное “ты”,- многие здесь так разговаривали - не ты первый. Прислушаешься - так и чувствуешь себя навозом конским. И что с того? Где они все теперь? Не знаю, да и никто этого на острове толком не знает. Говорю тебе, как есть, никто не знает, кроме их самих, но они то молчат! Известно только, что давно уже с острова никто не выбирался, кроме подводной лодки - ибо не на чем. Сам поймешь со временем - вовсе у нас не так уж плохо. Тебе еще понравится - хочешь на спор? Островная жизнь - видишь ли, таит внутри себя неуловимо притягательные ценности, своего рода уют, недоступные чувствам постороннего. Часть суши, со всех сторон окруженная морем, как говаривал мой покойный ныне отец в бытность свою учителем географии - есть в этой фразе нечто привораживающее, словно как окончательный приговор для преступника. Или невинного. Не пойму - с чего тебя так заносит? Никто же пока не собирается тебя обидеть, а дальше все будет зависеть от тебя самого, насколько адекватно впишешься ты в нашу действительность. Уж на что неуживчивым был в свое время здравствующий и поныне дирижер Государственного оркестра, а сейчас уже - на хорошем счету у властей вместе со всеми инструментами. Что же тебе мешает? Разберемся теперь с секретаршей. Что бы она там тебе не наговорила - шлюха она и есть шлюха и негоже на нее обижаться и распускать нюни непонятно по какому поводу. Что же ты ждал от нее иного, когда она не брезгует и распоследним из гоев, господином Помощником? И тем паче, скажу,- он огляделся и, приблизив толстые выпяченные губы к самому уху путешественника, снова вернулся к "вы",- Вам по секрету, что господин помощник и сам, собственной персоной, не вполне островитянин".
Ш. недоумевающе посмотрел на бармена. Последняя фраза неприятно поразила его слух. "Вы это всерьез? - только и нашелся, что спросить он, но что это вдруг сделалось с Розенкранцем от, казалось бы, незамысловатого вопроса? Лицо толстяка на один момент словно окаменело - такая была запечатлена на нем несокрушимая уверенность в только что ляпнутом, словно невзначай слове, что у Ш., если и водились кой-какие сомнения, то испарились незамедлительно. За спиной его собеседника словно ожили вдруг тени тысячелетних предков со всеми богами - автохтонами и героями, ожили и влились в это невзрачное стоящее перед ним навытяжку тело, словно соки Земли в поверженного Антея, придавая ему все новые и новые силы. "Я еще подумаю, робко пообещал порядком подрастерявшийся Ш.,- а пока прошу оставить меня одного - надо же, в конце концов, разобраться мне и с тем, что нацарапал здесь господин Помощник,- он помахал зажатым в левой руке посланием. «"Разумеется,- последовал незамедлительный отклик, и бармен поудобней пристроился в кресле,- я слегка тут вздремну, а Вы читайте, читайте, не тушуйтесь. Какие еще могут быть вопросы? Письмо это адресовано Вам, Вам и решать, что с ним делать - сохранить ли от всех в тайне или спросить чьего-то совета. А может и сжечь, не читая. Во всяком случай закон на Вашей стороне и никто, включая самого господина Помощника, не вправе помешать Вам поступить с ним так, как Вам - заблагорассудится. Напомните лишь, что Вы решили насчёт Гизеллы."
-Чего уж тут решать,- Ш. постарался-таки выдержать достойную паузу (как зовется их треклятый остров- все время выпадает из памяти - Акамелад, Акеламед, Ледомака? фу! Язык обломаешь на этих здешних названиях; да и с чего меня все это вдруг разволновало?),- что насчет Гизеллы, так (нет, в самом деле, чего, собственно говоря, я растревожился, кто сам без греха на этом клочке суши? Но и то ведь правда, что как-то не тянет сознаваться) чего нам то тревожиться? Пусть идет, коли сама хочет, скажи лишь ей, чтоб поскорей прибралась, пока я тут занят с, так сказать, посланьицем господина Помощника. Времени ведь сами знаете, в обрез."
"Боюсь,- Розенкранц сама учтивость - пятится боком в направлении ведущей наверх лестницы,- господин путешественник несколько заблуждается на сей счет. Правда, это всего лишь мое предположение. Но тем не менее. На Вашем месте я поостерегся б раньше времени связывать с господином Помощником необоснованные наличием веских доводов и причин надежды. Немало доверчивых домогателей погорело на этом, погорит и впредь. Бог им судья. Но, с другой стороны, плюньте, не стесняясь, мне в лицо, если я на самом деле, знаю, как бы поступил сам, находясь на Вашем месте. Мир зачастую оказывается на проверку далеко не тем, чем рисует его нам наше воображение. И это исключительное везенье, если кому-то вдруг выпадает счастье подыскать в нем для себя защищенное уютное прибежище.
А ведь он, вероятней всего, прав,- подумал вдруг Ш., провожая взглядом карабкающуюся по ступенькам фигуру,- и это их Остров. Только где уж сыскать на нем для себя уютное прибежище горе-путешественнику, не прибегая к услугам господина Помощника, вот в чем изнанка самого вопроса. Оттого то я и жажду с нетерпеньем обещанной на сегодня встречи и вовсе не предстоящий отсюда вылет тому причиной. Ведь как раз то с вылетом господин Помощник мне не помощник - независимо от того как решится этот вопрос, Помощник тут не при чем. А вот посодействовать - как запасной вариант - насчет уютного прибежища - всецело в его компетенции. Итак, что пишет нам эта канцелярская крыса,- Помощник и в самом деле видимо из-за своего заостренного длинного носа напоминал чем-то выросшую до гигантских размеров крысу, ставшую на задние лапы,- может это как-то помочь разобраться в странной реплике, обороненной как бы невзначай барменом, насчет того, что Помощник вроде как не местный и чем это Ш. грозит лично.
Послание оказалось довольно пространным и, пожалуй, в меру витиеватым, впрочем, при всех очевидных и бросающихся в глаза недостатках, оно было выдержано в строго выверенном канцелярском стиле, а потому читалось с неослабевающим интересом от начала и до конца. "К Вашему сведению,- писал господин Помощник своим четким каллиграфическим почерком,- ввиду перманентно складывающихся обстоятельств, не имеющих, впрочем, к нашему делу непосредственного отношения, но существенно затрагивающих сферу моих обязанностей (короче говоря - он сильно занят, так что ли, следует его понимать? Путаный текст. Слава Богу, хоть почерк у него отменный), точное время намеченной на сегодняшний вечер встречи к моему вящему (sic!) сожалению, определить в настоящий момент не представляется возможным, ибо, подчеркиваю особо, обстановка крайне запутана, чтобы позволить себе подобную роскошь. С другой стороны, перенос самой встречи на более позднюю дату - и это не подлежит и тени сомнения - абсолютно неприемлем, поскольку идет не только вразрез со стремлением обеих сторон к установлению рабочих контактов, но и оказало бы негативное влияние на ту самую обстановку, которая на настоящий переживаемый момент не позволяет конкретизировать время нашей встречи (эк как вымахал - поди-разберись - серьезно, а что именно? хреновина сплошная). А посему мое новое Вам предложение, которое я настоятельно рекомендую принять, заключается в следующем - надеюсь чрезвычайно, что не буду понят превратно. Итак, я прощу о следующем, исходя при этом из интересов самого дела, находиться в течение хотя бы сегодняшнего дня исключительно в многолюдных местах, расположение которых помечено крестиком в прилагаемой Туристической схеме Города (разумеется, никакой схемы или карты к записке не было прилажено, ну и неважно, ведь многолюдность на то и многолюдность, что она вовсе не связана с крестиками на какой бы то ни было схеме). С Вашей стороны удовлетворение моей скромной просьбы позволило бы Вашему покорному слуге при наличии свободного времени экстренным порядком и без особых помех связаться с Вами на предмет нашей встречи. Вторая моя Вам рекомендация - посетить ближе уже к вечеру массовое цирковое представление. Смею заверить Вас - ни с чем подобным на континенте Вам сталкиваться не приходилось, а само посещение, помимо неизгладимого эстетического наслаждения, позволит Вам существенно расширить кругозор знаний относительно Вашего местопребывания. Билеты для Вас и еще одного лица, с коим Вы сочтете приятным или желательным совместное времяпрепровождение будут забронированы в кассе или храниться у учителя географии. Кстати, рекомендую Вам в спутницы мадмуазель Гизеллу. Ваш покорный слуга дерзнул заблаговременно известить мадмуазель и заручиться благосклонным ее к тому отношением, если, разумеется, Вы ничего не имеете против. Прошу Вас, не стесняйтесь, никого Вы в случае чего не обидите своим отказом. Хотя мне все же кажется, что случись такое, мадмуазель была бы несколько огорчена отказом - такое представление на Острове бывает далеко не каждый день. Далее же поступим так......."
Ш.призадумался. И честно говоря, было над чем. Собственно, в самом содержании послания не было ничего примечательного, если не считать несколько непривычный стиль изложения – что-то в этом роде он ожидал уже после ночной попойки, тем более, что имел он дело с чиновником, причем чиновником достаточно высокого ранга, а чиновник он всегда и повсюду чиновник. Последнее соображение по сути ограничивало Помощника (и существенно) во времени - чем выше ранг чиновника, тем меньше у него возможностей свободного выбора и тем выше зависимость от стихийно складывающихся обстоятельств, держащих его как бы в плену событий. А события и довольно таки серьезные, прямо сказать, витали в воздухе - Ш. успел ощутить это на собственной шкуре. Что означало одно только незапланированное возвращение боевой субмарины! Все это, несомненно, проясняло причины задержки их встречи и довольно убедительно. Уже сам факт, что Помощник не посчитал для себя зазорным обратиться к нему со специальным посланием, в котором особенно подчеркивал важность, кою он предавал их личной встрече (он даже выразился сильнее, указав на ее безотлагательность), говорил о многом. Но... существовало одно "но", не связанное, правда, с содержанием записки, но, тем не менее, серьезно омрачавшее настроение Ш., поскольку шло вразрез со строгой логикой как самого письма, так и его личных размышлений по этому поводу. И это "но" заключалось в том, что послание было датировано позавчерашним числом, иными словами, еще до того, как они вообще познакомились в приемной господина члена Жюри. Более того, дата эта красовалась на рыжеватом штампике канцелярии господина члена Жюри, что, несомненно, исключало какую бы то ни было вероятность ошибки. А коли так, то позавчера помощник не то чтобы не имел ни малейшего представления о намеченной на сегодня встрече, но вряд ли вообще подозревал о существовании какого-то там Ш.! Кому же в таком случае была адресована записка (послание, то бишь) - Ш. заново пробежался глазами по тексту и окончательно убедился в том, что ничто в послании не свидетельствовало о том, что оно было адресовано именно ему. Более того, он вдруг с удивлением обнаружил, что оно вообще было датировано не то что позавчерашним числом, но и вообще прошлым годом! Что ж в таком случае оно означало? Времени на обдумывание у него оставалось в обрез - Гизелла и бармен нетерпеливо поджидали его на выходе, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и обмениваясь многозначительными взглядами. Причем Гизелла всякий раз краснела как бы при сильном смущении, а бармен делал вид, что у него отчего то першит в горле. Будь что будет,- решился Ш., пряча в карман записку. Вне всяких сомнений бармену что-то известно, но вряд ли удастся вызвать его на откровения, да еще и за столь ограниченное время. Итак, вперед, а там... тем более что мадмуазель Гизелла - в этом приходилось признаться - на редкость привлекательная особа. К тому же в случае крайней на то необходимости имеется же на Острове хоть какое-то иностранное дипломатическое представительство, пусть даже враждебной его стране державы, куда, черт побери, в случае чего можно было бы дать деру! Так в чем же, собственно говоря, проблема? Не является же и в самом деле предполагаемая сегодняшняя встреча с Помощником основным событием в его празднопестрой судьбе путешественника?
"He comes, comes, - захлопали в ладошки, затопали ножками,-0, господин путешественник!" А перышки то, перышки, чисто голубка. "Я готова, г-н путешественник, Помощник предупредил Вас?" Бармен разводит руками, пошел мол, если не нужен. И отлично - нет-нет, господин Помощник все разъяснил запиской, спасибо Вам". «Так Вы согласны,- топает от восторга ножкой,- я - Гизелла и я Ваша на целые сутки, господин путешественник. Chiao, плешивый!"
И двинули на пир. Пусть и не на пир, но погода и в самом деле исключительная? особенно после вчерашнего ливня. От залитой солнцем улицы отлегло на сердце. Заботы сами по себе
42
отодвинулись в сторону - что не говори, а девица- блеск. Прохожие представлялись Ш. полувлюбленными сомнамбулами, двигающимися в обнимку с собственными тенями. Тени людей в тени Города, Города призраков и Призрака городов. Он попеременно ощущал себя то героем одной из цветастых нескончаемых арабских сказок с минаретами и джиннами, то историческим персонажем любимой аргентинской новеллы. Пьющим воды Эзепа жителям Зелы посвящается...
День после тяжелой ночи.
2. DIE SCHLANG. ДВЕ ИПОСТАСИ
Цок-цок,- мимо, чуть не наехав: клубок сплетенных змей: Полли и Адмирал на заднем сидении пролетки, кучер мрачным Антоном, даже не пытаясь приструнить пару - замучила инфлюэнца. "0й-ой, господин Адмирал, так прямо на людях! Хи-хи (и кулачками по спине, кулачками - бац-бац). - О, Гизелла, господин путешественник! Посмотри голубок, узнаешь_ господина путешественника? Присоединяйтесь к нам, господин путешественник, адмирал собрался свезти нас в Монголию,- Полли, визжа от восторга, сползает с сидения на коврик,- ха-ха, в Монголию, к чудесам Лам Белой и Черной Магий с вращающимися кругами свастик. Куда же, куда, господин путешественник, Гизелла, вернитесь..."
-Не хочешь,- густо шепчет Гизелла, завораживая блеском мигающих черных глаз, извилистая и в черном - как змейка,- и ты прав. Бьюсь о заклад, у этого мерзавца всегда под рукой двое дюжих лам с небритыми ликами в полосатых матросках, а сама Монголия - закуток в закоулках Пригородной Зоны у одного из колодцев с артезианской водой, необходимый ему для церемониальных, так сказать, омовений, столь необходимых их Буддийской вере. Итак, веришь ли ты мне? - чарующая улыбка, вроде как слегка приоткрывающая завесы девичьих тайн,- тогда иди за мной и не спрашивай. Переулком оно заметно корче выходит, а господину Помощнику вовсе не обязательно знать об этом, он ничего и не узнает, если конечно,- она шутливо погрозила пальчиком,- кой- кто ему не проболтается невзначай. Мы ведь не обязаны отчитываться перед ним о каждом нашем шаге, правда?
Gizеllа-Snake. Девушка-змея. Ш. и не почувствовал, в какой именно момент он потерял контроль над собой и ему стало вдруг дурно. Возможно, подействовала духота узеньких улочек (порой им приходилось протискиваться бочком, держась за руки - настолько соседские домики вплотную цеплялись друг к дружке) или невообразимый галдеж, доносящийся из распахнутых настежь окошечек, дышащих кисловато прогорклым запахом кухонь. Да и тяжёлый влагой океанский воздух впридачу. Все вкупе и сыграло с ним злополучную шутку. Очухался он уже будучи в лежачем положении в свежеотбеленной комнатке с квадратным наглухо задраенным оконцем. Чуть повыше, прямо у него над головой, раскачивался, точно маятник, массивный малиновый абажур с густой бахромой по краям, а под набитую ватой голову чья-то заботливая рука предусмотрительно подложила пуховик. Гизелла суетилась где-то поблизости - ее он не видел, но слышал как бы в вполуха где-то совсем уж рядышком сбивчивый взволнованный голосок, сливающийся в сознании бессвязной мелодией канареечного щебета. С правого боку возвышалась над ним могучим монолитом, светящимся добродушной улыбкой дородной в летах женщины в свежевыстиранном ситцевом переднике в желтую ромашку, которая без устали хлестала его по щекам скрученным в жгут мокрым полотенцем, брызжа при этом водой изо рта как при глажке. Он, кряхтя, и не без труда, приподнялся на локоть. Комната медленно поплыла перед глазами, заполняясь туманом, но почтенная матрона, вовремя подхватив его за подмышки, бережно вернула в прежнее положение, после чего с размахом отхлестала от души по щекам влажной и холодной как лопата садовника ладонью. «Воды, Гизочка, и поскорее,- засипел незнакомый спитый голос,- кажется, гость наш потихоньку приходит в себя".
- Ай-яй,- качает головой матрона,- как это вас занесло-то ко мне, да еще с непривычки? Давно уж, как нога туриста не ступала в наши края, Старый Город. Сюда то и власти остерегаются соваться - разве что полиция и легионеры, да и те не иначе как тройками и при полной амуниции. Раз в полугодие правительство организует специальную похоронную экспедицию под усиленным конвоем легионеров, чтобы подобрать ссохшиеся останки случайно заблудших чужаков, как здесь величают всех, кто не живет в квартале, да тут и застрявших. Ну, заодно и напомнить о себе людям - мало ли чего там. Ай-яй! Вы то, ладно, могли и не знать об этом, но Гизелла-то! Как будто мало ей простору на других улицах! Такая она вот у меня,- посетовала она Ш., осуждающе покачивая низко посаженной головой,- думает не мозгами, а совершенно иным местом. Впрочем, если она и решилась на то, что сотворила - значит, Вы - человек достойнейший. Ибо Гизелла - добрейшая душа, второй такой не сыскать на всем Острове. Не знаю, как там с вашим континентом, но уж за наши края я готова поручиться, ибо я - Мать и знаю, о чем говорю. Только вот недостаток, скажу напрямик- упряма, как и ее отец, дурная черта всего их бродячего рода. «"Мама,- кричит из кухни Гизелла,- снова ты принялась за старое? Не докучай господину путешественнику своими пустыми фантазиями". "Вот чертяка,- смеется матрона - уши как у спящего зайца - и во сне услышит. А что не материн дом поблизости - об этом ты подумала? Нашла себе короткую дорогу. Вам уже полегче, господин чужестранец?"
Розовые слоники с комода вострубили беззвучно, задравши хоботки к потолку. Огромные, немигающие глаза Гизеллы затопили своей чернотой пространство, обволакивая со всех сторон убаюкивающим теплом. Тонкая мелодия флейты заливает комнату, покачивая как ковчег волной. На потолке словно нехотя проклюнулась тонкая с паутинку трещина, посыпалась известка. "Соседи,- буркнула недовольно матрона,- второй месяц без передышки громыхают своей дрелью, пройдохи, - чума на их плешивые лысины! При покойном муже и посметь бы не посмели, не то, что ныне. Эй, вы там,- грозит кулаком в стену,- камердриннер!" Со стороны все это выглядит довольно потешно и Ш. еле подавил подкативший к горлу смех.
"Голубчик ты мой,- всплеснула старуха руками, - не торопись ты так с чаем, обожжешь себе десны. А ты, Гизя, что торчишь грабля граблей? Угости-ка гостя вареньем, не стой столбняком. Вот дура дурой. Все вы, молодые, торопитесь,- она с укоризной посмотрела на Ш.,- вот Вы, к примеру, господин чужестранец,- спроси Вас, куда, разве сможете дать толковый ответ? Вы ведь и сами того не знаете, верно? - смеется, довольная своей сметливостью,- спешка, молодой человек, не снимает забот, но умножает их, как в дурном зеркале Пергама. Уж я то знаю по своему опыту, но разве до вас, молодых, достучишься? - Ш. не сдержался и хмыкнул,- поживете с мое,- обиделась матрона,- вспомяните мои поучения. А вот и Гизя. И она все туда же - бежишь, торопишься, а что толку, гусыня? Заскочит, разве что на минутку, здраствуй, мол, мамулечка и только ее и видели. А чтобы домой заявиться ко времени, так это вообще уже праздник! И ведь что толку то в суете вашей? Сколь ни суетись, а помидоры раньше сроку не созреют. Знаю, знаю, чужестранец, наслышана про твои тревоги, так уж сложилось и ничего тут не попишешь. Не ты, скажу тебе, первый, не ты и последний, надеюсь, на моем веку. Так, временно крайний. Внемли же совету старухи - не торопи событий. Ведь то, за чем ты гонишься, находится под самым твоим носом, дело тебе говорю. И не тычь мне в бок дурацкой картой, дочка, дело то вовсе не в географии. Это одним ученым мужам все кажется, будто мир кругл и его можно поделить на квадратики и топать себе преспокойно по прочерченному уверенной рукой пехому маршруту. Но это все не так, дорогие вы мои. Может и в очах Бога, но в моих - плоска, ох как плоска. И куда не ходи - никогда никуда не дойдешь, разве что до гроба. И какая мне разница в таком разе - кругла или на трех черепахах? Главное, чтобы солнце всходило вовремя и всегда в одном месте. Ну и чтоб земля богата была на загадки - иначе пресной покажется жизнь. И в том клянусь вам памятью усопшего супруга..." Ш. вот уже с добрый десяток минут ворочался как на иголках. Хотя где-то в затемненном углу и жужжал вентилятор, но толку от него было что от печки - хуже, чем никакого. Пот собирался в ручейки и бесстыдно затекал за шиворот. От скопившейся вдоль позвоночника влаги неприятно взбухла сорочка. Он тайком посмотрел на женщин - жара, казалось, не коснулась их вовсе: лица их были сухи и суровы, как на официальном приеме и лишь в глубине глаз затаилось зеркальное подобие усмешки, как если б удав завораживал кролика в преддверии скорой трапезы. Он заерзал на месте, но старуха даже не обратила на это внимания, продолжая упрямо тараторить очередную нравоучительную историю, смысл которой если и доходил до его затуманенного зноем рассудка, совершенно не выпадал там в осадок, оставляя в памяти лишь обрывки разрозненных, ничего не говорящих уму фраз. Вздохнув, он робко и запинаясь, попросил еще чаю, надеясь втайне охладить заодно пыл рассказчицы. "Сейчас, сейчас, одну минутку - пробормотала, запинаясь, почему-то Гизелла,- вот, послушай пока маму, - и упорхнула на кухню. Старуха, тем не менее, неожиданно для всех смолкла, подозрительно косясь на Ш., словно тот только и выжидал удобного момента, стукнуть ее по голове резиновой блямбой, припрятанной в рукаве на всякий случай, чтоб затем махнуть отсюда дворами, прихватив с собой бог весть какие ценности из небольшой шкатулки, которую она незамедлительно, как бы по ходу, переложила вдруг полочкой выше. Никакой блямбы, разумеется, у Ш. не было и в помине, хотя недалече как утром настырный Розенкранц упорно пытался всучить ему (не задарма, разумеется) на дорогу особый столярный молоток, ссылаясь на якобы данное ему Помощником особое поручение.
К вящему удивлению Ш., Гизелла обернулась быстро, словно и в самом деле опасалась за старуху, прихватив под мышку облупленный эмалированный тазик, а заодно и мохнатое полотенце и кувшин с горячей водой. Судя по быстроте, с какой все это было проделано, вся незамысловатая атрибутика была заготовлена у них заранее и припрятана предусмотрительно в одном из укромных кухонных углов. "Чай пришлось бы заваривать заново, а это - нескорая история,- пояснила она, осторожно опускаясь перед Ш. на колени,- к тому же вряд ли его тебе так уж хочется. Но вот ноги, позволь, я омою, не пойдешь же ты на встречу с Помощником с дурно пахнущими носками? А что если придется там снять туфли? Ведь это как пить дать не понравится помощнику, хоть у него самого изо рта так и прет гнилой запах,- и она, не дав ему опомниться, засучила до колен брючины,- а ты, старая мымра, пересела б на кушетку, чтоб не путаться под руками. "Я сам,- смущенно пролепетал Ш., неловко пытаясь отодвинуть от тазика Гизеллу, и чуть было не опрокинул все шаткое сооружение (тазик стоял на невысоком треножнике). «Тише, не дергайся,- она легонько шлепнула его по икрам,- расплескаешь только на пол всю воду. Возьми вот, полистай-ка покамест книжку". Ш. побагровев от отдававшей толчками к голове крови, вцепился глазами в раскрытую наугад страницу. Старуха задребезжала точно серебряный колокольчик, дробно разразившись хихиканьем. «Молодые,- сказала она, наконец, успокоившись и клоня голову набок,- не всегда ценят выпавшего на их долю счастья. Молодой человек, разве вежливо обижать девицу отказом, особенно если она, выказала желание помыть вам ноги? «Я не буду,- пролепетал Ш., как бы извиняясь,- клянусь Вам в этом. Приступай же, Гизелла". «Так-то оно, пожалуй, будет лучше,- удовлетворенно промурлыкала старуха,- эх, предложил бы кто мне омыть ноги!" Намек или нет, но по любому оставили непонятым. «А уж Вы - набросилась старуха на Ш.,- господин путешественник. Тоже хорош гусь! Ублажили бы старой, почитали бы мне вслух статью профессора Венделера - "Был ли Ренан на самом деле", с шестнадцатой страницы, если не ошибаюсь. С этим самым Венделером я в молодое время крутила амуры, вот! - она зажмурилась, засветилась от нахлынувшего на нее роя воспоминаний,- в бытность его еще не профессором, а рядовым корректором, это когда он сотрудничал с районным отделом контрразведки по сектору "Ископаемые Ближнего Востока (кроме нефтяных)".
-Все! - Гизелла резким толчком отпихивает в сторону тазик, ловко манипулируя при этом полотенцем. Локоны ее заструились по спине, выскользнув из-под съехавшей набок косынки, и коснулись, слабо щекоча, огленных икр путешественника,- теперь с Вашими ногами не грех показаться и босиком хоть самому члену Жюри, а не то что какому-то Помощнику! А сейчас, ежели и в самом деле желаете, можно повторить чаю. Не угодно ль и Вам, матушка?" Старуха от неожиданности обрадовано закивала головой. "Не думала,- говорит,- так вот на старости лет в трех шагах от могилы узреть воочию глухое счастье матери. Всю жизнь считала, глупая, приукрашивают мол, люди, а вона нет, смотри ка, еще и чаю мне предлагают! Так вот оно значит, как обстояло все на самом деле то! " "Какая же ты, старая? - недоумевая, смотрит на мать Гизелла,- и что значат твои слова? Что городишь ты нам такого?» - «А ты не перечь мне, дуреха,- напустилась на нее матрона,- ежели что и не понимаешь. Ишь, распустила власы то, точно блудница с помойки..."
-Всяк оно бывает,- прослезилась матрона, прижимая на прощанье опешившего Ш. к своему массивному бюсту,- ты побереги себя, сынок, как знать, свидимся ли еще раз? А ты, Гизелла,- впервые за утро старуха произнесла ее имя на полный манер,- позаботься как должно о господине путешественнике,- женщины переглянулись, и взгляды их были серьезны как донельзя, не отпускай его от себя ни на шаг. Сама знаешь, как тяжко приходится им, чужестранцам, с непривычки на нашем острове - воздух и тот им не впрок. А там, гляди, - она всхлипнула,- наступят и для нас лучшие времена. Как знать, может, господин путешественник и есть та самая первая ласточка, возвестившая нам сие. Вспомнит, скажем, про тебя и вышлет нам визу на континент!
- Да бросьте, мама,- злится Гизелла, а у самой губки то, губки! - ничего мне от господина путешественника не надо. Неприлично и слушать про это,- и губки, не выдержав, дрогнули в уголках. - Вот и я говорю о том же,- не уймется никак старуха, бережно стряхивая пушинку с пиджака г-на путешественника,- золотая душа у моей Гизы, г-н чужеземец. Распахнута наизнанку первому же проходимцу. Но Вы должны твердо пообещать мне, господин чужеземец, что не забудете похлопотать насчет моей девочки, пусть хоть через пару годков, но не забудете, и моя бедная девочка вырвется, наконец, с обгаженного вдоль и поперек острова, где даже змеи повымирали от скуки. Только нам, коренным островитянам ведомо, до какой степени противен и невыносим климат нашего родного края!"
Тревожные предчувствия охватили Ш., едва они с Гизеллой заступили за порог. Погода за то время, пока он, пусть и не по своей отчасти воле, гостил у старухи, порядком поизносилась и от утренней свежести не осталось и следа: небо низкими свинцово - серыми тучами зависло, казалось, прямо над крышами домов, отчего уличная духота - стала едва ли не липкой на ощупь. Казалось, ее можно запросто потрогать руками, как, к примеру, помпончик на шапочке прелестной спутницы. Облегчения не внес и сильный ветер, задувший вдруг с побережья - пропитанный солью и влагой, он лишь трепал волосы, усиливая и без того отвратные ощущения. В атмосфере витала какая-то незримая тяжесть, давящая на грудь, ноги, руки, на все, что хоть как-то пыталось двигаться. Казалось, небольшое усилие, и весь этот забытый закуток Ойкумены взорвется на все четыре стороны, возносясь обломками и пылью до небес по лопнувшему капризу давно позабытого древнего Бога. Гизелла легонько толкнула обросшую густым мхом дверцу, и они очутились в прохладном и огромном затемненном сарае без окон и круглой дырой на потолке.
- Теперь уже близко, шепчет Гизелла, поглядывая на часики и все теснее прижимаясь к Ш.,- всего пару шагов и ... В голосе ее неуверенной тенью скользнула какая-то недосказанность, загадка как бы. Она боялась чего-то, боялась наверняка, но чего? Что могло так напугать ее в этой захламленной заброшенной пристройке, пропитавшейся насквозь запахами мочи и шерсти? Под ногами зашуршала солома, и Ш. ступил на нечто холодное и скользкое. От неожиданности он встрепенулся "Не пугайся,- шепчет еще тише Гизелла,- здесь только наш скотник со своей неразлучной пассией. Накачались вдрызг до чертиков, а еще далеко не полдень". До слуха Ш. донесся приглушенный пьяный храп, потом что-то снова зашуршало возле него, но на сей раз с какой-то остервенелой яростью - скотник, очевидно, попытался в темноте перевернуться набок, меняя во сне позу... «Ну, вот и все,- с облегчением вздохнула Гизелла,- хорошо, что осла не оказалось у стойла, представляю, какой бы закатился тут рев. Переполошил бы с полквартала. Сейчас мы обогнем эти ясли - осторожно, не зацепитесь за гвоздь,- она на секунду запнулась, и ... и считай, что все тяжкое на сегодня осталось, наконец, позади".
На какое-то мгновение яркий солнечный луч, нащупав щелку в облачном покрове, проник сквозь широкую щель на крыше пристройки и разорвал, торжествуя, и вальсируя в бешеном вихре мириадами песчинок черное покрывало перед глазами. В его конусе вдруг возник, казалось из небытия, скрюченный перст, затем раздалось глухое шипение, доносящееся откуда-то сбоку, похоже, из-под грубо сколоченных крест - накрест бревен. "Йасемола! - испугано вскрикнула Гизелла, всплеснув руками,- что же ты, ползи сюда старая. Чего ты разлеглась, точно толстая бегемотиха в этом свином закуте?"
Нечто в бесформенном рубище, кряхтя и отплёвываясь, ползает под ногами, изрыгая шамкающим ртом проклятья, опираясь об пол на здоровую руку. Левая, иссохшая, висит беспомощно плетью, словно бесполезный придаток. "Pure woman, - тихо говорит Гизелла, переходя непонятно зачем на английский, - she isn`t thirty, but what a Person! Жизнь, когда не гладит по головке, бывает, как правило, предельно жестока". «Вы прихватили с собой пожрать,- бесцеремонно обрывает ее старуха,- юная Леди? Успеете еще наговориться всласть."
Йасемола ест жадно, то и дело давясь и поминутно озираясь за спину, словно опасаясь, что некто, сокрытый во мраке сарая, выскочит внезапно из-за спины и отхватит кусок прямо из ее рта. Жир стекает по ее подбородку, капая на навоз. «Принесла моя принцессочка, - хрипит она, причмокивая от наслаждения,- давай же поскорее все, покамест он не проснулся". «Это она насчет скотника,- тихо поясняет Гизелла,- не обращай на них внимания. Наш скотник - совершенно безобиднейшее существо, хоть по виду его и не скажешь. Несчастной все время мнится, будто скотник только того и выжидает, чтобы при удобном моменте попытаться ее изнасиловать в отместку за старое. Подозреваю, что и в закут этот она приползла не без тайной надежды, что такое однажды произойдёт. Изношенное вконец пугало, а всё туда же. Впрочем,- она негромко рассмеялась,- женщина до конца дней своих остаётся женщиной. Эй, Йасемола,- Гизелла повышает голос,- что, он снова угрожал тебе? Говори мне прямо, ничего не бойся."
Он бил меня палкой,- захныкала старуха,- словно я тварь бессловесная или милая его сердцу скотина и все время бряцал своими ужасными ржавыми цепями,- Гизелла, не сдержавшись, прыскает в кулачок,- требуя при этом, чтобы я сплясала для него танец нагишом. Представляете себе такое, Гизелла? О, мучения мои пострашней, чем выпавшие на долю Иова! За какую такую провинность, спрашивается? Только из-за того, что когда-то я слыла лихой плясуньей? Предупреждал же меня священник, что ремесло мое сродни греху и беспутству в очах Бога, и не доведет оно меня до добра. Йасемола, говаривал он мне всякий раз, помни всегда о Судном дне и уповай на Господа лишь. Гляди-ка, все так и свершилось по слову его. Вот уже сколько зим я только и делаю, что уповаю. Добрый господин,- старуха потянулась к Ш.,- поговори со скотником, прикажи ему, чтобы не бил больно палкой; может, каюсь, я того и заслужила, но не снесу уж побоев более... Тебя то он не посмеет ослушаться.
"А ведь кабы не скотник, пожалуй, что, и не выжила бы вовсе,- смеется Гизелла, увлекая за собой Ш. - лишь бы подальше от яслей,- ведь никто иной как скотник был тем самым судебным заседателем, чей голос перевесил в решающий момент судебного действа. Правда, тогда он еще не был скотником. Но и Йасемола в ту пару представляла собой смуглую миловидную хохотунью- это уже позже воздух сарая выбелил ее кожу и волосы, а тогда очень многие ее просто боготворили до ужаса. Представляете, каков же был соблазн для стряпчих - раскурочить до самой изнанки кумира, да так, чтобы выпотрошить всё до последнего перышка. Может, от того впоследствии они так смогли простить своему коллеге единственный, быть может, в его жизни благородный проступок и дружно отстранили, а если быть точнее - выпихнули по явно надуманной причине его из сферы судопроизводства! С той самой поры скотник и скатился до сегодняшнего состояния - никто так и не дал ему работы после отставки, кроме как моей матушки. Говорят, будто и помощник приложил к этому делу немалое рвение. Ну а матушка по натуре своей душа душой просто не смогла не высунуть своего длинного носа. Она явно знает какие-то подробности о роли Помощника во всем этом деле, но глухо молчит даже при разговорах со мной. Куда же еще могла пристроить она бывшего судебного заседателя, кроме в сарай присматривать за скотиной, которой у нас уже тогда и в помине не было, но власти, явно не без вмешательства Помощника, я думаю, закрыли глаза на очередной пустячок. Да и что было с ним делать - ни на что иное, кроме как для присмотра за несуществующей скотиной, такой человек по хозяйству не сгодился бы. Вот он и спился, бедолага, с тоски. Позже, уже после процесса, наша артистка долгое время хворала. И у нее стали сохнуть руки. Одну врачам кое как ещё удалось спасти, но левая так и осталась по гроб жизни как висящая плеть. Странная, скажу тебе, хворь, если закрыть глаза на то, что творится у нас в камерах предварительного заключения. Само собой разумеется, что после больницы наша плясунья в два счета оказалась на улице безо всякого выходного пособия - ни о ее какой- либо профпригодности не могло быть и речи, к тому же власти и так изрядно потратились на ее лечение, а тех скромных сбережений, что ей удалось скопить за время своей бурной, но непродолжительной театральной карьеры, едва хватило на оплату судебных издержек. А потому ничего удивительного в том, что пути Йасемолы и скотника скрестились снова спустя год с небольшим в заброшенном сарайчике Старого Города, принадлежащем моей матушке, ведь этот сарай единственное место на острове где для них обоих по нынешним временам находиться безопасно...
- Постой-ка, постой,- взмолился Ш.,-не так быстро, и так весь уже в мыле. Что-то я не так понял или что? Что ж именно случилось с Йасемолой и о каком процессе ты тут толкуешь?"
-"Тсс,- Гизелла прижимает к его губам мизинец,- общественные явления, подобные процессу, не подлежат оглашению и через сорок лет, о них не говорят так вот запросто, как мы с тобой. Дела такого рода строго засекречены и к сути их допускается небольшая горстка избранных, трижды проверенных и перепроверенных лиц, да и то лишь по крайней на то необходимости, ибо без этого процесс не может состояться физически. Толкуют, правда, о судопроизводстве на небесах, но то уж слишком утонченные материи для нас, простых смертных, коим земные процессы просто необходимы, хотя бы для того чтобы поддерживать равновесие в обществе. Итак, о мотивах и причинах, по коим возбуждается судебное делопроизводство, не принято прямо произносить вслух даже на самих заседаниях Суда. Сам обвиняемый, как правило, узнает о процессе только на конечной его стадии, обычно за сутки до оглашения одним из судей предварительного приговора, но даже и тогда не оглашаются обстоятельства самого деяния или проступка. Далее обвиняемого незамедлительно изолируют и помешают в одиночную камеру предваряющего заключения: для снятия уточняющих показаний, весьма необходимых для корректировки обвинения и ряда других специфических процедур. Формально предваряющее заключение под стражу объясняется необходимостью обеспечить скрытный характер протекания процесса и недопущений утечки будоражащей общественность информации наружу, но мне самой в последнее время все чаще кажется, что и не только, а настоящая причина кроется в ином, ведь в народе и без того циркулируют всякие слухи и домыслы еще задолго до того как обвиняемый вообще узнает о процессе, а откуда они узнают об этом, скажите на милость, если не от самих властей, правда в некотором роде в приватной форме - со стороны может даже показаться, что власти, мол, тут не при чем. Организуется же утечка каким-либо тонким образом - скажем, посредством жен, допущенных к процессу делопроизводителей. Впрочем, кажется, мы несколько отвлеклись от сути. Кое чего о процессе Йасемолы мне стало известно от матушки, а она, если Вы успели заметить, далеко не их тех, кто всуе чешет языком. Ей же, как мне кажется, разболтал кое-что скотник - в порядке благодарности за принятое в его судьбе участие. Благороднейший жест! Сейчас, конечно, он далеко не таков, каковым был в те годы - опустившийся хам и пьянчужка, покидающий территорию сарая лишь в случае крайней необходимости, для того, скажем, чтобы прикупить запасы спиртного. Ну, еще и женщины - поглазеть. На что иное он ныне вряд ли пригоден. О питании, разумеется, заботится матушка - кому ж еще, как не ей? Так вот что мне стало известно - нашу артисточку запустили в тираж вроде как за сущие пустяки. Реальная же причина кроется в том, что совершенно случайным образом, независимо от собственного желания и воли, она оказалась - только оказалась! - в эпицентре весьма щекотливых событий, кстати, весьма бурных, и увязанных со скандалом, в котором был явно замешан родной внук самого господина члена Жюри. Грязная и запутанная история, обильно приправленная со всех сторон пикантнейшими подробностями, имевшая место в течение нескольких вечеров кряду в известном злачном закутке, ночном кабаре со стриптизом. Кто был там за главную примадонну - догадаться несложно - разумеется, наша бедняжка Йасемола. Деталей происшедшего скотник не решился раскрыть даже самой матушке, он лишь заметил, что если Йасемола и была в чем- то замазана, то так, в самой малости, ну а сама официальная сторона дела слишком уж походила на библейское предание, чтобы оказаться правдой. Разумеется, отрезанную голову, фигурирующую на процессе в качестве основной улики, раздобыть было делом несложным, учитывая специфику нашего острова - я имею в виду эту банду, мнящую себя легионерами. Но что это, скажите, за улика для человека знающего? Ведь скотника, извините меня, дураком никак не назовешь и ныне. Разумеется, он, как атеист и скептик, и тогда не счел себя вправе поверить этот досужий, как он однажды выразился в минуту откровения (а матушка его изрядно потчевала всякий раз вином с печеньем), вымысел, а посему позволил себе заступиться за человека - Йасемолу, то бишь, в непричастности которой к истиной подоплёке свершившегося был более чем уверен. Процесс, как ему стало известным, затеял ни кто иной, как нынешний Помощник, в ту пору ученик ассенизатора - изначально дело предполагалось замять, а для него, молодого и полного сил юноши, это был чуть ли не единственный шанс проявить себя в деле, чтобы выбиться в люди и он его использовал на все сто - ведь иначе до сих пор прозябал в рядовых чиновниках самого низкого пошиба - чего еще может достичь человек, начинающий карьеру помощником, к тому рядовым, у ассенизатора? В результате заварившейся в меру крутой интриги молчание господина Помощника удалось выкупить весьма дорогой ценой - он добился-таки своей теперешней должности. Однако к тому времени процесс был доведен до той точки, что обратного хода для него и помыслить стало совершен-но неуместно, а потому потребовались свежие действующие лица. И то ли Йасемола насолила ранее чем-то молодому новоиспеченному чиновнику, то ли просто некстати оказалась на подхвате в самую для себя неподходящую минуту, но npoцеcc обернулся против нее со всей неумолимой принципиальностью. Йасемола выжила, повторяю, только благодаря заступничеству благородного дурака-заседателя - а как его еще назовешь, ведь кто поумней - наплевал бы на все это дело, да и самоустранился. Кому охота связываться, ставя под удар карьеру? Йасемола выжила, но без последствий не обошлось. Перелом ключицы - самое, пожалуй, мягкое, с чем ей пришлось столкнуться, пока разбиралось дело, к тому же заступничество плотника затянуло процесс как минимум месяца на три - четыре, не менее. Из тюремной больницы ее выписали совершенно повредившейся с полубезумными огоньками в глазах. С тех самых пор Йасемола и прячется от дневного света, разумеется же, у матушки. Та всегда испытывала какую-то необъяснимую слабость к невинно по ее мнению пострадавшим и, самое интересное, что каждый раз это ей сходило с рук, сами знаете, как власти повсюду смотрят на подобное. Но матушке всегда прощались ее причуды, разве только что муж... впрочем, не будем об этом. Жаль, конечно, Йасемолу, но ничего сейчас уже не исправить всё равно. Вот мы и добрались до цели".
49
Гизелла приподнимает ржавую заслонку, щелкая задвижкой. Пару секунд - и они уже по ту сторону хлева и, что самое неожиданное для Ш., в огромном безлюдном холле, облицованном мраморной плиткой. "Это здесь,- говорит Гизелла,- тебе осталось подняться по лестнице и наверняка застанешь в сборе всю компанию. Я подожду тебя на улице, только не задерживайся сверх необходимого». ‘'Кого, какую еще компанию? - встревожился Ш., - никого, кроме тебя мне не надо. А если так уж необходимо подняться, то почему мы не можем проделать это вдвоем?". Как Ш. мог удумать такое? - обиделась Гизелла,- нужно или нет - судить не тебе. Разве тебе не было предписано насчет учителя Географии? Не забывай, Помощник неустанно наблюдает за каждым твоим шагом на острове и не приведи Господь тебе в чем-либо опростоволоситься. А потому без строгого следования его рекомендациям тебе придется несладко - непросто будет добиться вечерней встречи, не говоря уж обо всем прочем. И если я советую тебе подняться в учительскую, значит, мне известно нечто конкретное, чем не могу покамест с тобой поделиться. Неужели тебе и самому непонятно, что, поднявшись по лестнице, ты будешь вправе ссылаться в дальнейшем, во-первых, на рекомендацию господина Помощника и, во-вторых, на мои, так сказать, наущения? Кто знает, может именно это и составит при определенном развитии событий основу твоего будущего алиби? Я же не вправе подняться наверх вместе с тобой уже по одной той причине, что дело это сугубо мужское, как и сама гимназия, а потому женщине здесь дозволено находиться лишь в холле, да и то не без крайней на то необходимости и не более чем четверть часа. Задержись я хоть на секунду сверх этого и против меня может быть возбуждено уголовное делопроизводства за нарушение статьи Закона о раздельном образовании, а это мало чем отличается от того, что случилось с Йасемолой.
3. ПЛЯСКА ИМЕН
Ковровая дорожка квадратик за ромбиком незаметно переходит в ступеньки, уводящие вверх по спирали. Полумрак сыростью обосновался в углах зала, пряча в своем чреве прозрачные паутинки ужаса. Форточка в третьем окне от парадного входа выбита напрочь камнями и вместо стекла в нее вставлен кусок почерневшей от копоти фанеры, на которой алой краской полыхает нецензурное выражение (пара оставшихся неубранными булыжников красуется прямо под подоконником в качестве очередного никому не нужного вещественного доказательства - так на всякий случай). Каблучки процокали по мрамору. Стихли. Гизелла исчезает за огромной, в полтора человеческих роста, статуей мужчины в академическом балахоне с окаменелым учебником по географии в руках. Ш. осторожно ступает на последнюю ступеньку и в этот же самый момент оглушительно хлопает парадная дверь и, как отклик на происходящее, раздается пронзительный школьный звонок на большую перемену. Звонок-пустозвон, ибо никто так и не появился в коридоре, скорей всего по причине каникул. "Словно восьмиклассник на переэкзаменовке,- подумал оробевший Ш., и сердце его запрыгало от ощущения давно забытого чувства, аукнувшегося почти через четверть века с желанной поры его детства.
Словами песни пенится жизнь, разлитая в медные чаши. Балбес в белой униформе и рыжей метелкой в руках распахивает нараспашку двери, наклоняясь в полупоклоне. Извольте покороче, если у Вас дело - у моей жены на восемь назначена операция-с. Дело женское.
Кто ты привратник? Чьей жены муж? Ползающий по стене таракан. Харон.
Жмурящий зраки. Шквалом аплодисментов тысячекратно отраженных эхом от свежеокрашенных стен, помноженном на десяток (точнее - двенадцать) - по паре на каждую стену и еще пара под потолком. Окна упакованы желтотяжелыми шторами, не пропускающими дневной свет. Огромный зал, помпезно поддерживаемый резными инкрустированными колоннами, зал без зрителей с яркоосвещенной прожекторами сценой. Мужчин за десяток за ристалищем трапез, вытянутым буквой "П". Все в лилово-зеленых фраках. Звучит "Gaudeamus". Бабочки на шеях через каждого второго. Сгрудились над холодными закусками в окружении фруктовых ваз и спиртных напитков в мутноматовой посуде. Кучерявый вразвалку идет к микрофону,- се, грянул гость! - лет тридцати на ощупь, муж зрелый, упрятанный в серую тужурку мышиной шерсти под фраком,- воспоем же Осанну, коллеги, во славу его. Три- четыре - оп!
Грянули невпопад хором. Небеса разверзлись, спускаясь сквозь образовавшийся проем нисходящего ниц до самой сцены - словно в автомат монету. Крыльчатый монстр. Лицо как у доброго. How do you do here my Lord?
Агнец высокий, худощавый, сияющим благолепным ликом. Лет двадцати двух от силы. Безус и красив, как румяный фельдфебель или монах с подиума. Кинулся навстречу, ведет за руку к столу, блея козленком от радости - слава, слава, слава! Что тупишь очи аки невеста?
Кучерявый звякнул колокольцем. Серебряный звон поплыл, заикаясь, до колоннад. Лепные ангелочки заулыбались, заискрились веселием хмеля. Agnus Bakhus! Подавайте баранину - тому, что в белом за дверью, - в чесночном соусе и рыбу в вине с тмином. Поживей, пока не остыло. Пир!
Какого рожна? А с чего бы и нет? Поедим хоть на славу. Путаники. Бес им в ребра.
Пир? Так в Вашу же честь, господин. С утра дожидамшись. Ах, Матерь Божья! Откудаж Вам могло сие быть ведомо?
Растертые улыбки на лицах. Врасплох? Долг их, допустим. Авансом. Какой еще? А, ну конечно, как мог он забыть? Господин зря иронизирует, готовились еще с ночи. Ведь баранина должна пропитаться вином насквозь. Иначе, какой вкус? Всех подняли по тревоге. Таким вот образом.
Понятное, дело не он. Почем было знать, какая струна запоет в нем наутро? Все в руках Его. Улыбки, улыбки, улыбки. Неважно, чьих и зачем... К чему, вообще, все эти дурацкие расспросы? Глупые улыбки на забавных рожицах и все этим сказано. Главное, что телеграмма дошла, наконец, до цели. Не он - так кто другой - какая по большому счету для них разница? Гарем эпикурейцев.
Выходит, от Помощника. Да нет же, ерунда какая-то. Веди скорей к столу, мой юный страж!
Воссевшие во главу. Поднесли ему фужер, а у самих - граненые стаканы. И кружки из обожженной грубой глины. И все смотрели, не сводя глаз с его уст. Нескромно.
- Представляю коллег,- говорит кучерявый и начинает с себя,- Прет! - Осушает чарку.
Рукопожатие. Крепкое, по-мужицки. Рука рыбаря, скользкая, в бугристых мозолях. Татуировка у запястья - рыбий скелетик. Запаха не смыть и мылом. Взгляд как у ловца - наглый и светлый, но смотрит с почтением. Аh, Mutter? Только теща у меня. Больная. Осталась с детишками в Маркапуне, полтора часа езды электричкой с восточного вокзала с пересадкой на север. Сам же я завуч, как видите.
И далее понеслось по кругу. Представление с рукопожатием по очереди. Каждый, чуть оторвав зад от лавки, молча клонит голову набок, заслышав свое имя. Молча и чинно, щуря глаза по-татарски. За знакомство. Дрейна, брат его Пифипл Сифавидский - еврей и литератор, очки на ниточке. Близнецы: Авоки (химик-лаборант) и Инона (тот, что как агнец). Скромно - физика ядра. Феймат - математик, глуховат на правое ухо. Скандинав-ботаник Молофейвар (старшие классы, факультатив), брови что ветки боярышника, покрытые инеем. Историк Афом, кургузый болгарин. Минос-график (станочная акварель). Смешливые Дауи и Вяко (военспец и физрук) и, под самый конец, Тиросаки, казначей, хмурый хранитель Сумы.
Разве что Инона - аж подпрыгнул от радости, заслышав собственное имя, я это, господин! Предано пожирает глазами. Иное - Тирсаки. Муж печалей с близко посаженными очами, спрятанными за надежной массивной роговой оправой. Катает по столу хлебный мякиш. Подозрительный и неспокойный - то и дело ерзает на табурете, озираясь по сторонам. Повадки казначейского племени. Выпил, не моргнув. Захрустел огурчиком. Славно, славно! Ешьте, Господа! Оплачено честно. Буде Вам, Братья!
И, зачавкавши, дружно принялись за баранину. Племя каннибалов, алчное во взорах. Ты пиши, пиши Инона, сгодится авось для истории. Думаешь, не подмечаем? Рифмоплет! Прет, будь добр, крутани чашу по кругу.
Вносят рог под жидкие хлопки. Мельхиоровый узор по окружности, тщательно отполированная до блеска перламутровая поверхность. Зияет зерцалом, отражая искаженные рожи кривляк. И каждый отпил глоток в черед своей очереди, а отпив - передал соседу справа. И так три круга. Никто и не пикнул.
И, отойдя сердцами, развеселились, загалдели. Коллеги. Улучив минутку, подсел Инона. Чокнулся, бледнея от смелости. Будь осторожен,- шепнул, вспыхивая румянцем,- господин, не сболтни лишнего в присутствии Тиросаки.
Что суетишься, дурачок? Инона тушуется, клоня очи долу. Да станется, я так сказал. В шутку. Извини, дружок. В любом разе спасибо тебе за предупреждение. Будем.
Кукушка. Трижды. Время тризны.
Тиросаки дернулся телом, заохал, уставившись пьяно в перепачканное соусом блюдо. Худо ли чует, видал? - шепелявит, торжествуя Инона,- это я подсыпал ему в чашу перцу. В знак дела. И ведь всякий раз недодает мелочь в зарплату, жила. Такие вот и пишут на всех доносы!
- Тише,- заорал Ш., изо всех сил барабаня по столу вилкой. Не стерпел, а зря, как видимо. Все моментально смолкло, заерзало в беспокойстве, пряча под столом лоснящиеся жиром руки. Говори же теперь речь! Каждому - своя доля,- начинает Ш., сыто раскачиваясь в кресле, - Феймату - исчислять, Афому - копаться в названиях трав. Тут - кому какая колея заложена,- он глупо и многозначаще ткнул в потолок пальцем,- и если кто среди вас доносчик, то, значит, так оно и должно было быть априори. А как иначе, вы думаете? Среди стольких коллег хоть один, да должен добровольно принять на себя это нелегкое бремя, а иначе и не договоришься с властями. Кесарево - кесарю, вот ключевое слово. А раз так - то лучше ж ведь, если из своих - легче будет столковаться при особой нужде. А каково, коли чужой, об этом хоть кто-нибудь из вас подумал? Хорошо это или плохо - не дано знать человекам. К примеру, вот ты, Прет. Так ли ты уверен в себе, что не ты тот самый доносчик или не донесёшь, если тебя об этом попросят? Не торопись с ответом, вникни хорошенько во все возможные обстоятельства. Компания без доносчиков, друзья мои - явление подозрительное и опасное, тем паче в таком заведении как Гимназия. Приятного всем аппетита, господа!"
- Господин пожелал всем приятного аппетита! - загалдели все разом. Тиросаки кинул на Ш. пытливый взгляд, полный сомнений и боли(?). "Все так думают, господин,- говорит,- из-за казны. Завидуют подонки, но никто не решается сам, оттого и распускают грязные слухи. Ну, беру там чего, самую малость, не отрицаю. Но велик ли мой грех, ежели толком разобраться? Им же в конце-концов в подмогу: как что случись - Тиросаки! А с чего одолжить коли не удержать заранее? Что мне, мне, вешаться, что ли, чтоб все угомонились?
-Не хнычь, Тиросаки, - ласково пожурил Ш., растрогано гладя по колючей голове казначея - верю и тебе. Встань же и иди, вижу, ждут тебя дела. Не манкируй. А вешаться - распоследнее дело и не к лицу разумному мужу подобные умонастроения.
Расцеловались трижды и вот он пошел вон, обжигаемый ненавидящими пылкими взглядами сослуживцев. И дверью не хлопнув, как и не моргнув. "Не судите брата своего,- сказал, шалея от выпитого, Ш.,- ведь только одному из вас суждено быть казначеем. Так почему же не Тиросаки? Будьте как пшеница с одного колоса. Какое зерно, тучнее, какое похуже - что за глупые печали, коли сам колос упруг и налит спелостью? Но скажите по совести, кто понимает из вас, к чему я толкую? Вот ты, Прет, к примеру, ибо как бы не было приятно, но время мое среди вас подходит к концу, пора подумать и о дне завтрашнем, мы ведь не птицы. Так кто же скажет мне, где ваш Учитель географии, до одного которого у меня, собственно говоря, и есть мое дело? Це вижу средь вас.
Все мигом спрятали молча очи. Как, разве, господин не в курсе? Печально-пепельные лица, бледные, что твой загрунтованный холст. Странное замешательство среди всех и каждого. Печать печали на лицах. Прет, уводит в сторону, откидывает молча расшитый бахромой полог. Преставился, преподобный. Третьего дня как отпели. Скоропостижно. Сегодня ж - поминки. Такие вот обстоятельства,- указывает перстом на обитый красной лентой по краям гроб,- а, скажите, разве не Вас прислали заполнить вакансию?
Черное дерево с красной каймой. Бордовые георгины в изголовье. Сухое сморщенное лицо, окаменевшее в покорном спокойствии. Какую вакансию, что мелешь ты, Прет?
- Вы ведь путешественник, господин, я не ошибся? — говорит с расстановкой кучерявый, выпячивая пузо,- вот мы и прикинули промеж себя, авось согласитесь поработать у нас некоторое время учителем географии. Какой- никакой, а все-таки практический опыт у Вас имеется - чуть ли не полсвета объездили, многое из того, о чем пишут в книгах, видели живыми глазами. А учитель географии нам нужен позарез и ради того, чтобы заполучить Вас, мы готовы на любые условия. Вам даже не надо бегать за утверждением и прочими формальностями - все за вас сделает Инона. Достаточно одного Вашего письменного согласия. К тому же, учитель географии по старинной традиции назначается заодно по совместительству и директором Гимназии, и господин Помощник уже дал нам свое поручительство в том, что так будет и на сей раз. Если же Вам, к примеру, негде, жить, то к Вашим услугам кабинет Вашего предшественника. Там очень удобно и, помимо дивана, имеется еще этажерка и телевизор. Если ж и этого Вам мало, то можем устроить еще на полставки ночным сторожем в смену, как поступал, к слову, покойник. И добавить в мебель холодильник.
- Нет, всё это бред какой то,- встрепенулся опешивший Ш.,- или все мне просто снится? Как такое взбрело в Ваши головы, Прет? Конечно же, я опечален, как никак такая трагедия! (А какая трагедия - судя по изобилию возлияний, все тут скорей уж рады, непохоже все это как то на горе). Но посуди сам, мне ли быть учителем географии? Смешно! Вы хоть знаете тут, что я иностранец?
- Это не помеха делу,- холодно замечает Прет, - Афом у нас, к примеру, из Болгарии и неплохо справляется, как видите. Да и другие не лучше... - Так назначьте Афома,- перебил его Ш.,- за чем же дело стало? - Но Афом же ботаник,- чуть не плача возразил Прет,- как Вы не хотите понять нас… -А я, я разве географ? - удивился Ш.,- к тому же...- Сие неважно,- махнул рукой Прет,- я же сказал, что мы мигом все уладим, лишь бы Вы дали согласие. Послушайте,- Прета точно осенило вдруг,- а что, если мы женим Вас на Гизелле?
- Не в этом дело, Прет,- сказал растроганный Ш.,- поверь, мне весьма непросто огорчать вас отказом, и это не только моя прихоть. Пойми же, мне сейчас позарез нужна встреча с Помощником, но для того чтобы это устроить, мне необходимо было свидеться вначале с учителем географии. А поскольку он мёртв, то дело мое у вас закончено и теперь приходится начинать все сначала. Самому же стать учителем географии - это же не выход. Все равно, как если б исчез я сам. Вы понимаете? А потому - спасибо вам всем за теплый прием и праздник, но, к моему, поверь, искреннему сожалению, старались вы напрасно, если рассчитывали таким путем склонить меня к согласию. Все вы милые достойные люди, я и в самом деле полюбил вас всех, не исключая и Тиросаки, хоть он среди вас как изгой, чувствую, ибо все, почему-то считают его доносчиком. Как это несправедливо, ведь все это не более, чем предположение,- Прет, смутился,- ты не согласен со мной, Прет?
53
- Не знаю, господин,- Прет отводит взгляд в ближний угол,- что и думать. Иди, иди, сюда, Инона, господин хочет с тобой попрощаться. А жаль...
- Некогда мне, Инона,- залебезил Ш.,- если б был жив старый Учитель, то... впрочем, что я несу - посоветуйте мне лучше, как поскорее свидеться с Помощником.
- Проще простого,- хмурит брови Инона, протрезвев,- а о чем мы все тебе толкуем? Стань сам учителем и все твои проблемы рассеются, если дело только в этом - господин Помощник просто обязан будет по долгу службы выслушать тебя...
Ну, нет, они что это, всерьез? - опешил Ш. Да куда это ему втемяшилось влезть? И что за странные имена! Они же не в себе,- блеснула мысль,- а Тиросаки просто здешний санитар. Ясно теперь, почему они все его тут ненавидят. И как он раньше не догадался! - и продолжил вслух - я вернусь, Инона, вернусь всенепременно, но покамест встреча с Помощником для меня во стократ - и для меня, и, поверь, для нашего общего дела. К тому же под окнами меня уже час, как дожидается симпатичная девица, да вы все ее вроде как знаете - мадемуазель Гизелла, в некотором роде связанная как раз с господином Помощником. А потому не провожайте меня далее дверей. Я вернусь, повторил он снова под конец и вовсе уж не к месту,- а вы здесь ведите себя поприлежней, ведь как бы то ни было, а все-таки в доме покойник.
И вышел прочь от них, не оглядываясь. Спустился по лестнице, прислушался. Никого. Пересек быстрыми шагами по диагонали холл и навалился всем телом на кованые двери. Дверь поддалась под его напором.
- Говорю вам, упустили мы его,- с грустью подытоживает наверху Инона,- чем же обидел ты нашего гостя, Прет? Неужто потактичней не умеешь?
- Шерше ля фам,- качает головой Прет,- где уж тебе понять, Инона!
54
ГЛABA ЧЕТВЁРТАЯ. АННАЛЫ ИНОНЫ
1. ИМЯ - ЛЕГИОН.
Имя свое, данное им от народа втихомолку из-за их широченных, напряженных по бычьи тел - ибо каждый из них в состоянии ударом кулака зашибить насмерть любую скотину (большинство из них, кстати, служат мясниками), не говоря уж...впрочем, недостойно и упоминания- они носят с затаенной гордостью и достоинством, едва сдерживая прорывающиеся наружу упоение и силу засвидетельствованные печатью свирепости, поскольку, так или иначе, но приходиться потакать внешним предрассудкам и приличиям в соответствии с духом и буквой, отраженным в Уставе их Ордена - доза показухи, плюс палочная дисциплина, плюс четкая координация работы спецслужб плюс... тут можно продолжать до бесконечности, но прервемся. Короче. Неписаная необходимость вынуждает их лелеять в тени свою перехлестывающую через край решимость, не выпячиваясь напоказ рядовым (короче - быдлу) горожанам. Оттого то, по видимости, им зачастую мнится, будто нечаянный прохожий виновато прячет ухмылку в уголках опущенных долу глаз. Последнее побуждает их к настороженной и молниеносной реакции на любой невнятный шорох, раздающийся за их геркулесовыми задами. Болезненное воображение
лежит на их челах смуглой еле заметной тенью, которую многие по неведению принимают за остатки морского загара или, в лучшем случае, за признак наличия семитских корней.
Имя это - народ догадывается и об этом, но по обычаю своему молчит, и на сей раз молчание его загадочно, но все же покамест допустимо, ибо оно ничего ровным счетом не обозначает (народ традиционно неудобоварим - так полагают власти; молчание народа всегда наводит на подозрения, в то время как разговоры и шепот свидетельствуют о наличии в нем бунтарских умонастроений, предвещающих смутные времена и мятежи, а, значит, и опасность выхода за отведенные ему Законом рамки. Ибо какой народ знал свою меру? Да и то славно - не приведи Господь, когда-либо ему узнать об этом - уж тогда-то он, народ, наверняка не преминет перешагнуть за эти самые рамки. Одно лишь неведение как испытанное веками средство дозволяет в какой то мере сдерживать народ страхом, а, значит, и подчинить его порядку, а потому не вызывает особых нареканий на верхних ступенях пирамиды: молчит - ну и ладно, молчал бы поколе, раз таков предписанный ему от Бога жребий - роднит их, представителей древнейшей мужской профессии (наряду с охотой) в их же собственных глазах с военспецами одной из древнейших мировых Империй (многие легионеры хранят в своих походных ранцах как талисманы на удачу и оберег монеты с изображением кесаря Гая), память, о которой осела пылью мертвого времени в учебных пособиях по древнейшей Истории и в аксиомах юриспруденции. Многое в Истории является подчас вымыслом, причем вымыслом, хранящим отпечаток грозных и реальных событий, имевших место в канувшем в былое Мире. Но не только. Она, История или Память, продолжает неслышно дышать в руинах и развалинах внушительных по своим размерам (древние преклонялись перед всем грандиозным, будь то Башни Вавилона, пирамиды Египта или идолы островов Пасхи) защитных, по всей видимости, сооружений, расположенных за северно-западной окраиной Города. Время от времени там исчезают люди, а по городу начинают циркулировать слухи и весьма настырные насчет мрачных и глухих подземных катакомб, хранящих под своими покрытыми плесенью и сталлакитами сводами несметные предметы старины и сокровища, носящие на себе заклятия друидов, а, может, и выполняющих роль тайных застенков Службы Безопасности - по утверждениям некоторых по легкомысленности злых языков. Одним словом, полнейшая чепуха и абсурд, если б при этом не исчезали реальные люди. По самым же свежим слухам к проблеме гекатомб тайком, на предмет внесения окончательной ясности по вопросу беспочвенности подозрений относительно засекреченного подземного хода, соединяющего Остров с континентом (от древних можно ожидать и не таких пакостей - вспомним хотя бы о пирамидах и Великой Китайской Стене) подключили ту же самую Службу Безопасности и контрразведку Генерального Штаба, причем, в помощь им вроде как приданы полицейские наряды и отряды легионеров, оцепившие непроницаемым кордоном особо опасные участки. Последние меры предосторожности со стороны властей привели и вовсе к идиотским последствиям, ибо теперь стали исчезать и сами полицейские. Что же до легионеров - на сей счет последние хранят угрюмое молчание, а так допытываться со стороны - сами понимаете, чем сие чревато. Одним словом, сплошной маразм, как сказал бы Молофейвар. Черт его знает, какая еще там поднимется буча в день, когда вся эта перезасекреченная байда поползет наружу - извержение Везувия покажется безобиднейшим цирковым кунштюком по сравнению с тем, чем все это при случае сможет нам обойтись. Покамест же властям, хоть и с огромным напряжением сил и средств, удается-таки держать в своих руках расползающиеся покровы секретности над всем этим муторным делом. Не исключено и то, что создавшейся суматохе в немалой степени способствовало потворство военного ведомства, не высказывающегося ни за, ни против имеющих место по этому поводу слухов. Впрочем, если быть объективными до конца, то следует признать, что хранение молчания при любом развитии событий положено ему по Воинскому Уставу. Всё это так, но вот исчезающие люди - это проблема, упрятать концы которой Властям в не столь отдаленной перспективе навряд ли удастся.
Строительство сих причудливых сооружений, воскрешающих в памяти результаты раскопок Шлимана, народная молва приписывает ко времени походов Цезаря Великого. Ну и никак уж не позже периода царствования Ирода Антипы. Та же самая молва заслугу в этом возлагает на легионеров гордого понтифика и будущего императора (sic! не путать с теперешними). История же стыдливо умалчивает самый факт их существования за редкими исключениями (см. d-r Wendaelehr."Раскопки Райского Сада", История археологии в пяти томах, том третий, раздел "Рим неповторимый" изд-во "Füschtik und Fight"). Кому же, в самом деле, как не им приспичило бы возводить их здесь, в глухом краю на задворках Ойкумены, далее которых за самый Горизонт простираются пустынные владения Посейдона (согласно некоторым преданиям - легендарного царя, основателя допотопной державы Атлантидов), тем паче бескрайним и беспредельным в эпоху, когда строения эти возводились? Прошлое хранит свои тайны под непроницаемым покровом Времени, не поддаваясь уловкам современных методов исследований (рентгеноскопия, радиоуглеродный анализ, экстраполяция Йодля) лишь изредка, да и то лишь насмешки ради, приоткрывая на краткий миг самый краешек завесы и подбрасывая общественности очередную пищу для заумных застольных песен и бесед- разглагольствований, в корне ломающих всё прежние представления и гипотезы. Другими словами загадка, разрешить которую не по силам человеку сегодняшнего дня, существу в общем то достаточно примитивному, чтобы нащупать мало-мальски сносное решение (Homo in tiме, термин, введённый в обиход тем же скандально уважаемым доктором Вендёлегром)...- не говоря уж человеке завтрашнем (der Morgendekind - фрёкен Sascha ассистентка и экономка по совместительству герра Wendaelehr-а "Стихи из камышовой дудки", Антология островной поэзии" за минувшее десятилетие)!- относящемуся с недоверием и презрением ко всему возвышенно-патетическому в окружающем его мире, не в пример людям Древности (die Номо Vorgestern, оппонент все того же d-r Wendaelehr-а геноссе Бернштайн, праздничный банкет Геологического Сообщества), людям, отдающим предпочтение сиюминутному уюту и неодолимым прелестям благоустроенного быта. Кому, скажите, взбредет в наши дни в голову идеи строительства пирамид или хотя бы одной статуи Сфинкс на городской - прости, Господи, раба твоего за поползновение мысли - площади? Да и с какой стати? Воинствующий рационализм - вот девиз Homo in tiме-а и, надо признать, не лишенный определённой толики привлекательности со свойственными его духу ночными барами, супермаркетами, заваленными красивой, но порочной снедью, кегельбанами, презентациями, стриптиз-клубами и хорошо прожаренным бифштексом из пережеванного и утрамбованного мяса всенепременно с зеленым горошком и картошкой фри к гарниру - одним словом тем, что характеризует человека ниже пояса. Суетой, короче, но суетой, завораживающей как удав макаку - очнешься от дурмана - и уже у кого-то в желудке. Ясно, что при таковом положении дел руки до пирамид не дойдут никогда - откуда взять на них средства и, главное, время и желание, которого хватает в аккурат разве что на разглядывание их на непременно глянцевых туристических рекламках или в переложении очередного Голи-Були-вудского триллера весьма низкого пошиба, рассчитанного на строго гарантированную прибыль. Неудивительно поэтому, что именно в подобной атмосфере всеохватывающей праздности и легкомыслия расцветают порой самые странные на первый взгляд настроения, выстраивающиеся в строгую идеологическую схемку, умело подлаживаемую властями применительно к текущему моменту. Возьмем, к примеру, распространившееся в последнее время поверие, молниеносно завоевавшее сердца и умы масс
насчет того, что вся историческая наука- дело не вполне чистоплотных рук строго законспирированной влиятельной группки ушлых и безответственных авантюристов-интеллектуалов и состоит на 99% из чистейшей водицы вымысла, запущенного ими в широкий обиход из своего тайного убежища где-то в пещерах швейцарских Альп. Воображение рисует захватывающие колдовские пляски нагишом с песнопениями на неизвестном древнем языке в зловещих отсветах пламени костров на молчаливом фоне снежных угрюмых вершин и оргии с человеческими жертвоприношениями на манер сатанистов в потребу колдовского идола, чье подлинное имя невыражаемо ни на одном из известных языков Мира (как утверждают его адепты). Другими словами, историческая наука в современном нам мире являет собою пример изощренной попытки и результата одновременно циничного замысла, пробужденного к жизни коварной и мерзкой целью переписать человеческую историю заново, подчинив ее звукам иудейской дуды к вящей славе злобствующих ангелов Яхве. Ведь евреи - и история это доказывала неоднократно - великие выдумщики на всякого рода имена и широкомасштабные каверзы, проделки с двойным дном и смыслом, если угодно. Обращение бумажных денег вместо, благородного злата - одна из них - достаточно бегло пролистать списки управленцев (ежели, конечно, таковой имеется) десяти ведущих банков мира. Откройте наугад любую страницу и ткните в нее пальцем - 50 на 50, что угодите в нечто, связанное сугубо с евреями. И вот уже 144000 избранных (тоже, между прочим, евреев, по 12000 с колена), тесно сомкнув ряды на воображаемых небесах с гиканьем и леденящим кровь хохотом, измываются над остальным живущем, надвигаясь на нас с четырёх сторон света, оберегаемые четырьмя молчаливыми всадниками (каждый - в одеянии своего цвета). В безумии их потустороннего смеха рвутся последние нити, привязывающие Человека к его прошлому, к культу предков, традициям, преемственности поколений. Смеха, звенящего в наших ушных раковинах глумлением химер над Разумом. Полисы Греции, храмы друидов, государство Рима - ни до чего такого нет дела и в помине (разве что некий Понтий Пилат, непонятно откуда взявшийся). Навохудоноссор - еще куда бы ни шло, но Рим, греки, походы Искандера двурогого - быть того не может, с чего вы взяли? Mein Gott! И чего стоят в мозгах последователей Эн Софа все ощетинившиеся копьями когорты перед могуществом Джошуа Навина, останавливающего то ли по собственному разумению, то ли прихоти Луну и Солнце или рушащего крепостные стены с помощью армейского духового оркестра? Яхве! Иудейское растление, по-воровски запрятанное в бес-численных складках жира и ряс толстокожих католических священнослужителей проникло контрабандой в Европу, а оттуда распространилось по всему свету, включая (и в особенности!) Новый и подчинило мир утонченнейшему из разновидностей рабства - рабству мысли и совести, отражающему целиком и неосознанно самые глухие закутки ранимой евреизированной души. Прибыль, лихва, рэкет - все это оттуда, из Книги книг, вспомните хотя бы историю Давида и Нахора. Человек Яфета выродился в безропотного раба прибыли, добровольно подчинив себя диктату иудейской идеологии и морали. Когорты Цезаря - блеф; все, что осталось от их былого величия- развалины Колизея и прибаутки насчет спасшей некий город потревоженной стайки домашней птицы. Еврейский мальчик с невиннонебесными глазками с полотна одного испанского художника-сумасброда взывает к состраданию и жалости, растлевая исподтишка мир белокурой Бестии. Вот таким вот образом. Мене. Фекел. Упарсин.
И только. Весь этот дикий бред, заквашенный на глухом равнодушии провинциального обывателя, не без определенных оснований возомнившего себя Пупом Мироздания, опирающегося на неуклюжее мифоподобие, замешанное на толике демонического начала со сладковатым запашком сероводорода, исходящим от затхлости стоячих вод подступающих к городу с севера болот, и зеленоватой пленке слизи и в то же самое время прикидывающегося, подобно стареющей потаскухе, отражением Воли Всеохватывающего Единого Начала, питающего непонятное сострадание к слабым и увечным - ни что иное, как наша теперешняя реальность. О, ложь обывательской патетики! Вслушайтесь, легионеры Цезаря еще на марше. Беззвучно громыхая в ярости и гневе вневременья побелевшими костями, они вздымают ветром пыль с островных дорог (Все тропы нисходят к подножью холма и древним останкам капища - груде каменных строений, раскинутых полукругом и воскрешающем в памяти Стоунхендж, древнейшую магическую обсерваторию кельтов, строений, перестроенных ныне в музей неким безвестным архитектором, находящимся ныне на известном содержании), взывая к миру глухих из глубин бездонных колодцев Времени. Гипотезы, гипотезы, гипотезы, рождаемые в нашу эпоху хилым воображением убаюканного комфортом человечества (или его части, по крайней мере). Мир как Остров - полагает островитянин. Остров как Мир - полагает континентальный обыватель. Оба правы и, тем не менее, оба уловлены в один и тот же силок. Доктор Надь, к примеру (извечный оппонент гeppa Вендёлегра), полагает: все (или большинство, по крайней мере) развалины или руины прошлого есть ничто иное, как обломки древней Вавилонской Башни, фрагменты которой рассеяны непостижимым человеческому разуму способом по всему свету (последние из таковых - Великая Китайская Стена в Азии и, возможно, башня Эйфеля). Доктор Надь бесспорно из породы геев (на то имеется соответствующее заключение, факт прискорбный, но ни о чем особо не свидетельствующий - Шекспир, Гамлет, старец Варфоломей - не путать с апостолом!), но это то как раз и придает его версии неповторимый пикантный привкус, как от па-де-де из Лебединого Озера. Какая разница, каким способом и из чьих рук вышло творение Мысли? Запреты от Бога? Но что знает изначально бесполая хоть и творческая субстанция о чудовищном жале плоти, на которое недвусмысленно намекает один из Его же преданнейших апологетов? В бесконечности времен и деяний, стирающей всяческие грани и различия, с холодных ея вершин Мир видится простой гуттаперчевой погремушкой, шум которой время от времени раздражает Великого Спящего настолько, что одолеваемый скукой безысходности и одиночества, Он выходит из себя, устраивая нам потехи своей ради очередной всеобщий катаклизм.
Хм! Впечатляет? А зря! Представьте теперь себе как вся эта околотеологическая и псевдоинтеллектуальная стряпня, зарожденная в недрах островного интима (кухонные чаепития плюс коньячек в перерывах между пульками в преферанс) неприметно, но неотступно разрастается до масштаба общенациональной невротической пандемии. Пожалуй, лишь легионеры, узкий слой общества (верных псов во все времена и нравы - требовалось правящему режиму в весьма ограниченных количествах хотя бы из-за проблемы их прокорма) осталась неподверженной заразе, овладевшей умами и сердцами островитян. Только сейчас, когда дело зашло слишком далеко, власти, похоже, что всполошились, почуяв, наконец, смутную угрозу и в свой адрес и выдвинули - на первых порах чисто интуитивно известный ныне всяк живущему лозунг о решающей роли зрелищ в вопросе стабилизации общественного уклада - следовало попытаться как-то ослабить исходящую от помешавшегося на почве псевдоинтеллектуальности населения опасность. Помешанный всегда опасен, когда же помешательством охвачена именно здравомыслящая по сути своей часть общества, такое равнозначно разве что надвигающемуся со стороны океана цунами, а потому средств на это дело, коих в казне, к слову, не столь и густо, не жалели. Еще бы - не до жиру, как говорится, когда уже занялись двери. Но одно дело выдвинуть лозунг, другое же - как все это внедрить, что говорится, в обиход. К счастью, в недрах руководства на сей раз зародилась, как ни странно, неординарная и, самое главное, оказавшаяся жизненной, идея - возродить, наконец, былое величие циркового искусства на уровне общенациональной программы. При этом исходили из следующих благих соображений. Во-первых - как аналог с Древностью, пусть хотя бы только на слух - важна сама подсознательно укрепляющая фактор традиционности установка, форма же может быть при этом произвольной. И во- вторых - пробуждение в основной народонаселяющей массе ассоциативных увязок, связанных с детством (т.н. побудительная мотивация). Правительственные субсидии были направлены на быстрое восстановление и подбор высокопрофессиональных кадров артистического персонала, не говоря уж о широкой рекламной компании. К программам подключили и частный сектор (все те же Füschtik und Fight) и жернова закрутились. В итоге никто не остался в накладе, но легионерам при этом пришлось слегка потесниться.
Впрочем, вряд ли одной лишь протекционистской политикой в отношении Национального Цирка властям удалось бы относительно успешно и, главное, быстро выправить положение. Нисколько не умаляя роли зрелищ в урегулировании кризисной ситуации, не следует, тем не менее, упускать из виду один не столь приметный, но от того не менее важный фактор, проявивший себя (кстати, вопреки подавляющему большинству прогнозов) в самые критические дни, когда многим стало казаться, что, несмотря на прилагаемые титанические усилия всего народонаселения, включая в него на сей раз и власти, в самое ближайшее время не останется ничего иного, как с опущенными руками и чистой совестью (ибо трудно и представить, что еще можно было попытаться сделать, кроме уже предпринятых мер и шагов) пассивно наблюдать за развязкой событий, уповая на Судьбу или Бога (возможно, и прав был глава местного отделения протестантской церкви, полагавший, что фактор, о котором будет сказано ниже, есть по сути своей ничто иное, как провидческое проявление Его вмешательства в судьбы прихожан в ответ на чаяния их сердец и - куда нам без них - молитвы элиты управленцев), а именно: несмотря на крепнущую с каждым часом ересь относительно лжеисторического прошлого, в обывательской среде вопреки прогнозам и пророчествам, культ Империи не умалился, а напротив, непостижимым образом получил свежий импульс развития и, как это не покажется странным, за счет наиболее рьяных новообращенцев (я имею в виду активистов Ереси). Именно эта категория граждан вдруг принялась с большим рвением и повышенным интересом относиться к. традиционным островным культам, нежели прочие законопослушные граждане. Возможно и оттого, как знать, что именно активисты Ереси первыми интуитивно почуяли, что новейшие веяния при всей их занимательной привлекательности, по сути дела подрубают сук, на котором все мы гнездимся. Ибо что такое, если призадуматься, человек без своего прошлого (пускай надуманного), которое одно и есть (при интерполировании в планетарный масштаб, разумеется) всеобщая История Человечества? Доктор Вендёлер, замечательнейший ум современной эпохи, чье мнение авторитетно чуть ли не для любого островитянина независимо от его политической и гражданской ориентации, писал в эти тревожные дни в статье "От Евы до Адама. Пространство и Время", опубликованной с бесчисленными купюрами и правками в "Центральном Вестнике" буквально следующее: "...тенденции, усиливающие культ, обращенный в былое к Предкам, суть ничто иное, как неосознанная ностальгия как индивида, так и общества в целом (рассматриваемого как отдельный комплексный индивид) по поре собственной юности". Тысячу раз прав наш уважаемый доктор: так оно в итоге и оказалось. Окрепшая ересь отрицания прошлого подвела умы к возрождению остывшего культа, влив в него свежую струю, обусловленную притоком молодых творческих сил и дарований, воспитанных на Ереси отрицания, ибо достигнув по быстрому потолка в развитии основ Ереси, большинство из них
59
незамедлительно (пусть и неосознанно) применили Метод Отрицания к самому Отрицанию (ибо сама Ересь уже стала для них историческим фактом), т.е. к самой Ереси. Заметим попутно, что все эти передряги абсолютно не коснулись команды легионеров - те неторопливо выжидали (выжидают и поныне) собственного Часа Величия, когда, бряцая начищенными до блеска шпорами, пройдутся триумфальным порядком безукоризненных шеренг в ознаменование удавшегося на славу Путча. Вернемся, однако, к оставленной на время в стороне теме. He поддается никакой инвентаризации вся та многочисленная армада чудовищных по своим размерам и ассортименту вылепленных из бронзы и гипса статуй и барельефов обнаженных девиц в самых рискованных позах, вываленных напоказ во всех многолюдных местах: парках, бульварах, перекрестках и даже крышах и стенах правительственных зданий и банков. Стоит ли упоминать о таких мелочах, как кричащие экзальтированной наготой фасоны одежд, напоминающие покроем древнеримские тоги и хламиды, но, разумеется, в более современной интерпретации, глиняные чаши для вин, расписанные киноварью, пленительные белозубые гетеры, сбившие, к слову, волну стриптиза в увеселительных ночных заведениях, со звучаще грациозно кликухами в льняно-белых халатиках, едва прикрывающих соблазнительные прелести, фонтанчики, облепленные фигурками рыб, русалок и уродливых гномиков с бьющими изо рта и прочих отверстий струйками прозрачной воды, узорные лепные орнаменты над парадным входом государственных учреждений (кроме корпуса Штаба Легионеров) и многое тому подобное! Симптоматично и то, что привычное уху граждан понятие "дача" практически повсеместно вытеснилось, особенно это коснулось среды состоятельных граждан, более осовремененным, хоть и звучащим несколько напыщенно, причем и не всегда к месту, словом - вилла.
2. БРАТ ДОМИНИК
"Не подлежит и тени сомнений,- простодушно писал Фай Каа,- наличие тесной взаимосвязи, существующей в природе, между войной и зрелищем, этих двух основных опор для любой власти независимо от форм, которые та принимает - будь то олигархическое или демократическое правление. Несомненно и то, что оба этих явления сами по себе еще не самодостаточны для обеспечения надежности в смысле устойчивости правящего режима при отсутствии третьей, дополняющей их, подпорки, а именно экономически регламентированного количества дешевой рабочей силы (рабов, другими словами, как бы они не именовалось в каждом отдельном случае) необходимой для поддержания общенационального хозяйственного механизма в должном порядке. Итак,- резюмирует поэт,- войны, зрелища и рабы являют в своей совокупности взаимодополняющую триаду управленческих категорий, так сказать, Трех Китов, образующих монолитный фундамент прочной государственной власти, постулат, коему надлежит быть намертво закрепленным в памяти любого мужа, посвятившего себя государственной службе. Каким же образом проявляет себя таинство взаимодополнения трех существующих основ? - задается вопросом мыслитель и находит поистине блестящее решение - нет ничего проще! Войны пополняют шеренги рабов, чем обеспечивается стабильность государственной экономики, а, следовательно, и привилегии на свободное время полноправных граждан, которые тем самым высвобождаются из производственного процесса и могут быть использованы по линии военного ведомства (дабы не допустить бродяжничества и растления, обладающих солидным досугом, неплохо подкрепленным материально тех же самых полноправных граждан). Все это может, в свою очередь принимать самые многообразные формы в зависимости от условий конкретного случая, но для любой из них характерно, то, что единственное, что скрепляет их в монолит - некая субстанция, называемая мною образно зрелищем цирковых ристалищ. И еще одна взаимосвязь, являющая себя на недосягаемых уже вершинах разума, доступных разве что богато одаренной духовно личности, хотя каждый полноценный гражданин в той или иной степени пользуется ее плодами - войны и битвы, происходящие в нашем бренном мире суть не что иное, как развернутое перед очами Бога цирковое представление космического масштаба, магический иллюзион смерти и жизни, реализованной в пляске самодвижущихся марионеток (поражает созвучие идей мыслителя концепциям фон Клейста, чьим предтечей оказался, получается, наш великий соотечественник), в которой законопослушные граждане суть не что иное, как те же самые рабы в руках жестоковыйного Рока".
Поражает воображение, хотя и отчасти режа слух, высочайший пафос слога, что, впрочем, свойственно эпохе проживания поэта. С другой же стороны обратите внимание на стилистику приведенного отрывка - так ведь принято выражать свои мысли сейчас на пороге двадцать первого столетия, но для того времени... Впрочем, гоните прочь сомнения и подозрительность - общеизвестно, что современники считали Фай Каа большим чудаком и оригиналом, иными словами - чуток тронутым (тому немало письменных свидетельств, хранящихся ныне в Музее, взять хотя бы известное каждому, ставшее хрестоматийным письмо неизвестного губернатора одного из западных уездов своей возлюбленной, где чиновник прямо намекает на косноязычность поэта и его невоздержанность на язык,- выдумки соседа,- пишет он,- порою поражают даже мое утонченное воображение, что же говорить о его дурном влиянии на простолюдина) страдающим к тому же косноязычием. Но то, что таковым считалось (имеется в виду злополучное косноязычие) в ту отдаленную от нас тьмой веков эпоху, вовсе не является таковым для нашего времени! Резонно посему предположить иное, а именно - косноязычность гения (а Фай Каа, вне всяких сомнений, относится к данной категории человеческого материала, как бы ни лезли из кожи вон некоторые теперешние идеологи, водружая его славное имя на собственный щит демагогических спекуляций в качестве оберега), вплетаясь в затейливую ткань времени, дало богатые всходы в нынешнюю эпоху, прочно обосновавшись в ней в качестве лингвистической основы всех теперешних диалектов, имеющих хождение на острове. Гений опережает время уже хотя бы потому, что он гений. Когда еще было метко подмечено одним из достойнейших мудрецов древности - нет пророка в родном отечестве. Но ведь та же мысль и даже еще в большой степени справедлива и по отношению ко времени! Главное, чтобы оно, время, не упрятало бы следы, оставленные гением для потомков под толстым слоем наносного песка и ила, а ведь именно так и обстоит зачастую дело! И наш - случай с Фай Каа - редкостная удача, соизмеримая по вероятности с крупным выигрышем в лотерею.
Верхнее как отражение Низа. Нижнее как отзвук событий, происходящих наверху. Вот основная мысль (вспомните о Боге, наблюдающем цирковое зрелище Войны), которую с таким трудом и упорством тщится донести поэт до сознания своих современников. И безнадежно. Знаки триграмм Воды и Огня на обложке прижизненного издания томика стихов (хотя стоит ли называть их стихами?) недвусмысленно свидетельствуют нам об этом. Нам, но, к сожалению, не своим современникам, не имевшим ни малейшего представления о таинствах династии Сун. Уже тот факт, что упоминание оппозиционной пары "верх-низ" ни разу не встречается в строфах сборника (да и в иных сочинениях) не косвенное ли тому подтверждение? Вспомним, что поэт в совершенстве владел мастерством иносказательного языка притч и шарад, определяющем стержень его творческого кредо. На шарадность языка поэта и мыслителя впервые указывал еще брат Доминик, чья по-монашески аскетичная прямота и обыденность речи то и дело наводит на мысль о непримиримом соперничестве между двумя доблестными мужами прошлого, конец коему был положен мученической смертью на костре одного из адептов - вы уже догадываетесь - конечно же, брата Доминика, провернутого перед этим через полный конвейер инквизиторских пыток задолго до кончины - (не говоря уж о последующей канонизации) своего оппонента. Сам брат Доминик был канонизирован в качестве мученика католической Церкви с большой неохотой и только как противовес баптистам спустя добрых полтора столетия после тихой кончины Фай Каа. Каков был в действительности жизненный путь Фай Каа, существовал ли он на самом деле или был придуман в качестве байки для простолюдинов тогдашними власть предержащими (о брате Доминике такого не скажешь - тут все запротоколировано - от самого рождения до мученического конца, включая инвентаризационный номер столба, к которому он был прикован при казни огнем) - до сих пор надежно сокрыто пеленой прошедших лет, хотя на этот счет существует немало интереснейших гипотез и догадок (литература по этому вопросу обширна и составит добрый десяток полок в Городской Библиотеке), в которых, однако, помимо высокого полета фантазии и эрудиции авторов, не содержится ничего примечательного.
Непримиримые соперники (впрочем, непримиримым в прямом смысле слова можно считать одного лишь Брата Доминика, об отношении же Фай Каа к францисканцу можно только догадываться, скорее всего, он вообще не подозревал о существовании противника и собрата по перу - вряд ли скромному и отрешенному от всего мирского трудяге и схимнику, каковым, если верить преданиям, являлся Фай Каа, в относительной безвестности возделывающий втихомолку свои приусадебный участок и даже носу не казавшему далее чем за милю от своей родной деревушки, доводилось вообще что либо слышать насчет козней брата Доминика), два ученых мужа своего сурового века, расходясь меж собой по вопросу формы (как ни странно именно в этом сельский романтик оказался в конечном итоге проницательней прагматика и слуги Церкви - косноязычие - пусть оно ныне таковым и не, кажется, а не отточенность фраз брата Доминика легло в основу языкового стиля нашего столетия) незаметно для самих себя сходятся во мнениях по основному пункту своих, столь несхожих воззрений - а, конкретней, оба они безоговорочно признают объективность существования взаимосвязанной понятийной пары "циркачи - легионеры" и, более того, упоминают о ней, как об одном из важнейших факторов поддержания стабильности общества и функционирования государственных институций, поставленных над народом. Разница, подчеркнем еще раз, лишь в их личностном восприятии и оценках конкретно существующих форм правления. Фай Каа - брахман, монархист и жадный охотник до женских прелестей, брат Доминик - республиканец, агностик и скопец - отсюда проистекают все их разногласия (заочные, разумеется). Как бы то ни было, именно скрытный характер борьбы двух ярчайших наследий в культуре (после брата Доминика остались тома с фундаментальными исследованиями по психологии, ботанике, вегетарианству, основам ереси, каббале, влиянию звезд на урожайность злаков и еще много о чем примерно в том же духе) привела в конечном итоге к нынешней, весьма своеобразной, кстати, форме бытия островитян, недоступной в своей утонченности грубому мировосприятию континентального сапиенса. А все потому, что конфликт, наметившийся в нашем обществе, уходит своими корнями в глубины прошлого, средние века, и оттуда - еще глубже по спирали времени. Первоисточник конфликта безвозвратно канул в клубящемся тумане древности, застилающим непроницаемую пелену перед нашим внутренним взором, а сентенции самого Фай Каа - не более чем зафиксированный людской памятью промежуточный фрагмент его развития, не более. Война и Мир, легионеры и клоуны, комедия и трагедия, сила и фарс - одни лишь слова, в которые данный конфликт облекается всякий раз, проявляясь в конкретном формовыражении применительно к текущему моменту. О, время! Корни твои, питаемые адом, непостижимы для нас, смертных. Лик твой внушает нам ужас точно так же, как и пирамиды египтян или ацтеков, когда пытаешься объять их неподражаемое величие своим тщеславным самовлюбленным разумом. Ныне же конфликт чреват еще и тем, что большое Кровопускание или Война в наш просвещенный век в силу чудовищного потенциала вооружений попросту невозможно, а потому вынужденно обращенные внутрь себя силы легионеров рано или поздно неминуемо приведут к кровавой развязке текущего хитросплетения событий и к гражданской бойне, ибо сила их - слепая разящая сила меча, а сам Фай Каа, точнее, извлечение его наследия из сундуков памяти представляется моему, охваченному сомнениями и смятением, уму лишь короткой передышкой на пути в двух шагах от грядущего Армагеддона.
62
3. ШУЛЕР
(Предисловие извозчика. Незнакомая в солнце улица переливается потоками прохожих. Адрес точен - возле парадных врат гимназии. Гудит в ушах от бликов.
"В цирк,- бросил, чуть подумавши, устраивается поудобней в пролетке, а вид - важнющий, что твой господин, - что глазеешь? - это мне то! - не ведомо видно?"
"Господин,- тереблю незаметно концы поводьев,- желаемо поточнее".
"Тот, который поболее,- поразмыслив, снова глубокомысленно, о чем это? – надеюсь, достаточно?"
"А! - и на лице изображаешь радость, чуть ли не аллилуйю поешь со злости, значит, это, Вы и есть тот самый господин путешественник? Тогда в "Сигмы фения" значит, так, кажется, его зовут, парк этот там на картах. Ну, про то нам знаемо. Но-о! Пошел!"
"Вы уверены? - сморкаясь в платочек, вежливый,- а во что это мне кстати, обойдется?"
"Какие тут разговоры! - знал бы, придурок! - только утром получаю ориентировку насчет Вас, господин, причем от самого господина Помощника (через канцелярию, конечно, но ему то зачем знать это?) - а Вы еще спрашиваете! Вот, получите Ваши билеты."
" Но,- явно ошарашен, уставился в оба,- как же..."
"Как же мог знать он об этом? - мне смешно, развеселил-таки, недотепа, - г-Путешественник! Это называется у нас утренний инструктаж, и билеты на нем на те самые места, разумеется, были розданы сегодня всему эшелону вместе со строгим указом - обслужить Вас, коли объявитесь, в первую очередь и даже вне всякой очереди, вплоть до того, чтобы ссадить любого пассажира, если понадобится. То, что именно на меня выпал случай - большое везенье и честь. Счастливый, значит, жребий, если желаете. Потому как за Вашу обслугу обещаны обильные премиальные. Вот так! А потому, завизируйте мне квитанцию, чтобы я мог предъявить в конюшню доказательством письменное основание, если угодно".
Кони яро рванулись зело. Mon deu! Вороные что сталь лакированная: блестят, отражая лощеными спинами солнце. Ветер резво навстречу блюет в морды. Ио-го-го! Понесли посланцы Сатаны, возжигая в сердцах прохожих мирян зависть и похоть, язвящие в самую печень. Посторонись, человече! Бодра плоть, немощен дух. Схватило. Душа в скорби дивной источает из сердца смрад. Стоп! Вот оно,- возвещаю, кутаясь по самую макушку, - холм тот самый, значится, Сигма Фения, а почем так прозвали - Бог знает. Холм этот, значит. И Цирк - туда же, вверх по тропе. Ну и Парк, само собой. Обрящете уж далее сами, путь же мой - обратно. Тпррру, Гомер!").
Партия в белот с Претом и братом - сомнительное удовольствие, похоже, скорее, на обязанность. За крайним столиком в дешевой уличной забегаловке, почти как на тротуаре, в нише многоэтажного дома. What do we do here? Xo! C увлеченьем спорят два ученых мужа. О проблемах гимназии? Черта с два, дело всего лишь в лишней взятке. Суета сует.
Ветер треплет власы и окурки пепельниц. "Таковой,- чинно зудит господин Прет, - явно не предрасположен к приумножению недостатков...- и умолкает далее, завидя приближающегося Ш., застывая с разинутым ртом.
Чего ты? - акцент у Вяко - что стеклом по железу, отдает вдобавок сивухой,- смолк... - и - вот оно! - обернувшись, пучит зраки от радости,- господин путешественник! В самый раз, дорогой Прет...
К чертям дорогого Прета. К чертям всю бездарную свору. Придурки просвещения. Впрочем, жаль их всех, да и меня с ними вместе - чем я лучше? Положению и в самом деле не позавидуешь - учебный год на носу, а директора как не было, так и нет в помине. И не предвидится. Есть тут причина печали. Гимназия без директора, что лошадь без седока, если не сказать - стадо: чуть что - не удержишь вожжей. Некому. Остров - пространство ограниченное, ломоть суши, отрезанный от прочего мира океаном, и людские ресурсы посему крайне ограничены. Вот и мечемся по-черному. Отсюда и проблемы. Оттого аж к нему подобрались, да вроде без толку - вряд ли выгорит. Хотя с его стороны, если призадуматься - то отчего же? Работенка непыльная. Не ахти что есмь - своя, так сказать, специфика, конечно, ну и прочая, прочая, прочая... Одним словом. А с другой же стороны, коли увязнешь в делах на острове, так не вылезешь обратно, когда подступит попозже до горла. Директор гимназии, что болотный Страж - тут необходима предельная отмобилизованность и выкладка. И потом - всегда успеется обратиться в наше логово, коли у него не выгорит окончательно с Помощником. Не говоря уж о том, что можно и, жениться ведь на Гизелле, каково, а? Еще и подобьет, мерзавец, Помощника на дорогой подарок по случаю свадьбы, лошадь с полной сбруей, к ...Вот будет то сюрприз для скотника старухи, ха-ха! Женятся же и они, хоть и иностранцы!
Поднимаемся с мест как по команде, зевая, руками зев заслонив. Подтащили табурет на вращающейся ножке. "Инона, закажи господину путешественнику кофе со сливками. И еще шоколад для брата. Шевелись, малыш"
Обидно, да еще как! Все в нашем городе и так пропахло рыбой, ибо все и есть, если разобраться, одна гигантская рыбина. Рыба- рыба. И эрзац-баранина - рыба. Кофе и тот отдает рыбьим жиром. Даже сам город, вытянувшийся с юго-запада на северо-восток, очертаниями своими, если смотреть на него сверху, с выступа на скале, напоминает дохлую рыбу, выброшенную штормом на песчаный брег. Город, воздвигнутый, согласно легенде, под знаком Рыб. К ней и аппелируй.
- Может, раздадим на четверых разок,- это Вяко, все то ему невтерпеж. Тасует от волнения колоду, смотрит просяще на Ш.,- я с господином путешественником против Близнецов на пару, скажем,- выбрасывает из колоды карту,- дама треф!
Зашелестели, загудели провода под напором ветра, сбрасывая с себя птичий помет. "К грозе,- флегматично подмечаю вслух,- вон и ласточки у самой воды. Верный признак – народная примета".
"Изыди,- отмахивается Прет,- каждый раз все о том же! И как тебе не надоест только. Тьфу ты,- смачно сплюнул, поиграл языком на губах, облизался точно кот - жирный, рыжий, упитанный,- попробуй понять, г-на путешественника мало волнуют твои доморощенные прогнозы. Кто ты таков, Инона, чтобы предсказывать господину погоду, да и вообще что-либо? Очень уж он нуждается в твоих прогнозах! Разве ты не знаешь, что стоит только господину путешественнику пошевельнуть пальцем, как он тут же станет Директором Гимназии, твоим, то бишь, непосредственным начальником? Эх, Инона, Инона, ни во грош в тебе скромности, оттого и попадаешь всякий раз впросак. Да и ты, Вяко, повсюду лезешь со своими картами. Дама треф! Неспроста же считается в народе, что голова у спортсмена, что чугунок с прошлогодней картошкой, да еще и в мундире..."
- Полно, полно, не ссоритесь, господа,- пытается урезонить не в меру разбушевавшихся преподавателей Ш.,- каждый человек хорош на свой лад. И прогноз твой вовсе не плох, Инона. По радио сегодня передали точно такой же. Видно, по крайней мере, что ты усиленно над собой работаешь, стараешься, а значит, с годами всенепременно поднимешься по служебной лестнице. Ведь и вычитал ты про примету, небось, в журнале Географического общества, так ведь, Инона? А ты, Прет? У тебя же прирожденный талант руководителя, тут ни быть не может двух различных мнений. Достаточно уже того, что я видел - ловко же ты справился с обязанностями распорядителя поминальной трапезы. Не всякий бы смог. Но, скажу тебе прямо, надо тебе серьезно подзаняться по географии, раз такие у вас традиции и тогда - ну чем не Директор Гимназии? Хочешь, я вышлю тебе пособия с континента, как только выберусь отсюда? Ибо вижу в тебе, Прет, задатки доброго пастыря. Добр ты по своей природе, а это ли не главное? Ибо злой пастырь и загубит все стадо, да и сам сгинет. В плане души - уж наверняка. Что же до Вяко - бери пример с Иноны, вот тебе образец...
- Инона, Инона, причем тут Инона? - вскобенился ни с того ни с сего Прет,- что толковать об этом желторотом девственнике? 0, Господи! Да у тебя, Ш., просто мания какая видеть в каждом засранце нераспознанные таланты, коих в тех и не плещет. Давай уж разберемся, таков ли в самом деле Инона, чтобы вообще удостаиваться твоего внимания? Так, физик, мелочевка...
- Послушай и ты,- не на шутку рассердился Ш., потеряв всяческое терпение,- На вашем захристанном островке я какой-никакой, а иностранец, а потому - кому хочу, тому и выказываю симпатии, и ты мне в том не указ. И еще. Что бы ни судачили потом добрые островитяне - мне безразлично. Инона тот, кто будет, буде я снова посещу Ваш остров когда-либо. Какое тебе до того дело? Я сказал, ибо желаю, чтобы так оно и было, и твое мнение об этом меня не интересует, ясно? А сейчас мне действительно пора на цирковое представление, ты же Прет, коли желаешь, можешь проводить меня до вершины.
"Или все вместе, или ты пойдешь без нас,- угрюмо вмешивается клевавший доселе носом Вяко,- кто может поручиться в том, что ты не выделишь его особо среди нас, заурядных педагогов, взяв его собой на представление, как только что выделил, кстати, Инону? Дама твоя, насколько я чую, вряд ли уже заявится, а в таком разе, согласись со мной, нетрудно представить, как Прет упросит тебя прихватить его и на ристалище - билетов то у тебя два, о чем оповещена чуть ли не добрая половина города - наши извозчики народ болтливый,- ну и дела, подумал Ш.,- уж им известно и насчет Гизеллы! - а чем, дозволь спросить, мы с Иноной отличаемся от Прета?"
- Постой,- в ушах Ш. аж зарябилось от неожиданного разворота - глухой заговорил! - да что такое ты несешь, Вяко? Забери же оба билета и выбери сам себе сотоварища, коли в этом вся причина. А Прет лишь проводит меня до вершины и сразу же вернется в гимназию. Даю тебе в том мое слово. Мне ведь чего и надо - дождаться весточки от помощника, а так плевать я хотел на это представление. Надеюсь, найдется там, наверху, неподалеку от входа свободная скамеечка?
- Ничего не получится,- сокрушенно качает головой Инона (молодой, а туда же),- как ты этого не видишь? Такой ведь простой вопрос! Да если б дело заключалось в представлении! Лошадей мы, что ли, не видели? Проблема, Ш., заключается в тебе самом. Или, если быть точнее, в том, кто из всех нас на сегодняшний день ближе всех подберется к будущему директору школы. А поступить так, как ты советуешь, это значит снова выделить из нашей среды Прета. С чего же, ты думаешь, иначе мы стали бы предлагать тебе стать нашим директором? Впрочем, ты волен поступать как знаешь, помешать тебе в этом не в нашей власти. Мы лишь взываем к тебе о справедливости. И заметь для себя - никто из наших не отважится пойти без тебя на цирковое представление, ибо тем самым нанесет господину Помощнику тяжкое оскорбление - нас то он не звал! Тут уже он не станет доискиваться кто прав, а кто - рядовая жертва обстоятельств. Ведь именно тебя, а не кого другого, он одарил своей благосклонностью, выделив от своих щедрот два билета в знак особого расположения. Нам же, заурядным учителям, не остается ничего иного, как попытаться урвать для себя хоть какие-то крохи, не более. Но даже последнее отнюдь не безопасно - кто знает, чем обернется назавтра сегодняшняя его благорасположенность, ибо все знают - нрав у господина Помощника крайне изменчив, чтобы не сказать - коварен. Что до самого представления - в нем нет ничего эстетически ценного, так, эрзац-культура для широкой публики, напичканная до краев суетой и пошлостями. А потому, позволь мне предложить следующее. Мы втроем - я, Вяко и Прет тянем по очереди жребий и тот из нас, кому выпадет счастье удостоится чести подменить собой при необходимости Гизеллу, ибо не исключено, что она все таки заявится в самый последний момент. Так все ли согласны?
- И кто же потянет, по-твоему, первым,- с ехидцей подбрасывает реплику Прет, заслоняясь рукавом от солнца,- то-то, молокосос! И потом вас тут двое, два брата. Так какая мне гарантия, что между Вами нет сговора и во время жребия один из Вас не подыграет сородичу?
- Так идемте ж все вместе,- рассердился Ш.,- и кончайте эту перебранку, раз не можете сговориться меж собой миром. Трогай!
* * *
Тропинка уводит круто вправо и вверх, и если б не перила... «Нет в том кручины, хладнокровно тянет свое Прет,- а тебя Ш., он все равно не отпустит с Острова, зря ты упрямишься". "Кому же, как не помощнику решать подобные вопросы,- смеется Ш., -но позволь заметить, что на меня, как на иностранца, у него никаких прав". "Ты говоришь это,- возражает Прет,- но уверен ли ты сам в том, что не ошибаешься ненароком в чем то, о чем тебе, как раз, как иностранцу, не может быть доподлинно известно? Не проще ли сразу согласиться, не навлекая на себя излишнего недовольства, а вместе с тем и хлопоты? Директор Гимназии - для начала сознайся себе хоть в этом, не столь и дурной сан".
"Безнадежно,- думает Ш.,- у этих парней точно не все дома и это уже становится с каждым часом все опасней. Такой пырнёт вот ножом, войдя в раж или подвернись случай - чуешь, какая во всех них накопилась осатанелость?" Прет тем временем, насупившись, точно кто-то из его коллег наступил на мозоль, озабочено вышагивает впереди всех, раздвигая плечами мешающие ветки. Меж дерев запестрели тяжелые тени - народ так и пер, обгоняя нас по бокам. Разодетые в пестрые робы, рабы потянулись, болтая, на зрелище, наевшись до отрыжки жареной картошки на сале. «Будний день, а какие сборы,- толпа оставила на Ш. неизгладимое впечатление,- должно быть представление являет собой нечто неординарное, о чем бы ты там не судачил, Инона. Я вот подумал, как это удастся Помощнику разыскать меня в такой толчее, пусть ему и известно место и к услугам целая армия соглядатаев". Никто не ответил, разве лишь Вяко - усмехнулся, обнажив желтые от никотина зубы.
"Не переживайте так, господин, - пришлось подобраться аж к самому уху, привстав для этого на цыпочки,- он со всеми так груб, если не в духе. Хотя в целом, надо признаться, кое в чем он и прав,- откровенно намекает на Прета, Ш. так понял, хотя почему не назвал коллегу по имени - непонятно, может из-за проклятой застенчивости? - ведь приказ о вашем назначении поступил в канцелярию аж третьего дня, уж мне то известно о том доподлинно"."Kaк? - взвился Ш.,- быть того не может... «. «Может,- досадливо кивая, снова тянясь к заветному уху,- мне сие известно от Полли, помощницы начальницы канцелярии господина члена Жюри". "Постой-ка,- осенило, наконец, Ш.,- когда, говоришь, скончался покойный учитель географии?". "Дай подумать,- морщу лоб, загибая от волнения пальцы,- один, два... не далее, как в среду, господин путешественник".
Ш.остолбенел. All my sweets! Догадка вспышкой лижет мозги холодным мерцающим светом. Приказ в канцелярию спущен третьего дня - вряд ли Инона тут путает, карьера господина директора скоропостижно пресеклась к концу второго, знакомство с помощником и последующая оргия была вчера, а сегодня утром еще и эта странная записка! Да тут с одной только хронологии событий осатанеть недолго, не говоря уж о том, что совершенно непонятно, откуда про все это известно Иноне...! Teacher? teacher...Отец мой, к чему...?
Словно кто то безумный, оставаясь в тени, манипулирует происходящим действом, не ослабляя ни на миг вожжей и вообще чихая на время. Незримый, вездесущий и странный. Нечто иное.
Репродуктор, марш Волны:
Пеной стремглав
Песок оседлав,
Назад отступает в пучину.
Слава морским ветрам!
66
4 . ГРАДОНАЧАЛЬНИК. ИГРА В ЖМУРКИ
Все, о чем говорят ныне наши политики и иже - нечто иное, что нетрудно заметить и невооруженным глазом, сфера чисто внешне бросающаяся, я бы сказал, в глаза, а на самом деле суть воздушное покрывало, обволакивающее нежным флером некое грубое физическое тело, как любят выражаться наши островные карбонарии и мистики, имея в виду общественный организм, в недрах которого вызревают прелюбопытнейшие метаморфозы. Как то само собой, без каких либо видимых потуг со стороны властей (как за, так и против) получилось так, что Политехнический Институт, предмет извечной гордости чуть ли не со дня его основания в тридцать третьем году (прошлого столетия, разумеется) по инициативе островитян-старожилов недавно был переформирован в латинский Университет, а прежний преподавательский состав скромно поместился в специально для него отведенной факультетской нише прикладных наук, пропустив вперед себя по значимости Отделение Латыни, Факультет Лингвистических Изысканий и Кафедру Юриспруденции и Права. Причем и не только по смыслу, но и территориально - технарей разместили в пристроенных наспех мансардах под самой гнутой по-китайски крышей, лишний раз подчеркнув и т.д. и т.п. Именно в сфере лингвистики вскоре после преобразований было произведено воистину революционное изменение - из алфавита за ненадобностью была изъята буква "w", соответственно чему существенно облегчились не только правила орфографии, но частично обогатился фонетический речевой слой. (Последнее, если по-честному, повлекло в переходной период, который мы ныне переживаем к ужасной путанице и неразберихе вплоть до того, что порой один островитян с огромным трудом воспринимает другого на слух - при наличии определенного разрыва в уровне их образования, разумеется. Университет, правда, заверяет, что путаница носит временный характер и стабилизация языкового состояния населения дело одного, максимум, двух поколений. Не верить им - нет оснований). Ныне Университет выпускает в основном плеяды блестяще отточенных эрудитов и академических умов, пополняющих собой ряды всякого рода элит и, что немаловажно, касту Управленцев. И это далеко не все.
Никогда не предугадаешь, где откликнется, а где аукнется.
Намечаемая властями тенденция (а в том и заключалась идея преобразования Политеха) к тесной интеграции и сплочению всех разобщенных слоев общества посредством объединения вокруг, в общем, то здравой по сути идеи опоры на местные традиции в духе свободолюбия, чему мешала та самая злополучная буковка, вылилась на практике в бесконечные эксперименты всякого рода, и облавная модернизация всех и вся, вдохновителем чему по праву считается ныне почивший - светлая ему на том и память плюс могилка с мраморным надгробием метрах в тридцати от сторожевой будки у северного изгиба бухты - своеобразный центр паломничества местных интеллектуалов и бродячих собак - градоначальник, носивший по занятному совпадению (но разве не совпадение или случай есть ни что иное, как Слово Бога, а заодно и шутка Его, племянника, шаловливого Диониса, разрывающего меха Гермеса?) фамилию донельзя как созвучную переживаемой им эпохи Siegzagg. Пройдясь стремительным победным маршем (но и не без обоснованной поддержки со стороны прессы и кой кого из самого Жюри) на едином дыхании всю предвыборную кампанию, он под триумфальный звон (а, точнее, грохот, от которого натурально закладывало уши) тамтамов с трудом и почетом водрузил свое грузное и объемистое седалище в жестковатое кресло градоначальника (предпочтение ему отдало более половины пришедших в день выборов к избирательным урнам горожан или более 78 процентов от списочного состава избирателей, как оповестил остров Изберградком). Лысый и вертлявый, несмотря на свою недвусмысленную тучность, он, бывший начальник Главпочтампта, в немалой степени, оказал влияние на ход дальнейших перемен в жизненном укладе и не только горожан, но и всех жителей Острова, не исключая молчаливых и постоянно замкнутых в себе землепашцев, коим во все веки до большой политики и дела то не было. Ныне же их, подчиняясь свежим веяниям беспокойного времени, именуют то колонам, то илотами - островитяне вообще падки на всякого рода переименования и выдумывание самых заумных названий и прозвищ. Какая, спросите, разница между теперешним илотом или колоном и прежним землепашцем? Сие неведомо, отвечу, как самим землепашцам, продолжающим несмотря ни на какие призывы провести модернизацию и на селе, с прежним, угрюмым упорством возделывать пашни дедовскими методами, так и горожанам, и тем более горлопанам, набравшимся премудрости из Большого Островного Словаря Сигмы. И, тем не менее, борьба за внесение ясности в терминологическом укладе крестьянской жизни, достигшая апогея как бы приурочено к моменту выборов господина градоначальника, не утихает и поныне (о чем колоны, илоты или землепашцы, к счастью для себя и всех нас, даже не подозревают) ожидая часа своего разрешения на осторожно подготавливаемом властями референдуме, причем подготовка оного ведется c одной стороны интенсивно, а с другой - с традиционной неохотой. Обычная тактика - власти во все времена обделывали свои делишки втихую, требуя при этом, однако, проявления восторженной воодушевленности от простого люда.
Что до референдума, то здесь на народ возлагались и возлагаются определенные надежды. В том смысле, что власти вовсе не прочь переложить на его шеи воистину авгиеву проблему - самому разобраться (а по сути - снять с властей ответственность перед народом и историей) в том, как отныне и впредь должно именовать наших кротких землепашцев и к тому же так, чтобы при этом - упаси Боже! - не затронуть сущности и характера их занятий, да и общественного статуса. Вопросец, доложу вам, пределикатнейший. Разумеется, тут не может быть и речи о каких-либо изменениях их бремени и места, которое они на сей день занимают в социуме, а потому, дабы избежать недоразумений и накладок, народу был предложен выбор между проектом чиновничьей касты, в соответствии с которым впредь предполагалось именовать оных (крестьян, то бишь) колонам, а крестьянок - илотками и оппозиционным ему проектом городских властей, где, как и полагается тому быть, все было поставлено с ног на голову. Короче, крестьян - илотами, ну а крестьянок, само собой колонками. Чему отдаст предпочтение сам народ, оказавшийся между сеном и морковью - сказать трудно, да и никого, собственно говоря, не интересует. Покамест же народ молчаливо выжидает, какой сигнал или намек подадут ему свыше, требуя заодно от властей (равно как и от оппозиционеров) одного - зрелищ. Ну и хлеба. Само собой, что сами землепашцы, будучи объектом обсуждения, отстранены от участия в дебатах с последующим всенародным референдумом, ибо мнение его определило Арбитражное Жюри, в данном конкретном случае может быть только субъективным, а, следовательно, несостоятельным в плане оценки самоё себя. Что и говорить - позиция Жюри льёт воду на мельницу последователей покойного господина градоначальника, прочно обосновавшихся в городской мэрии, но не следует при этом забывать, что позиции чиновничьей касты прочны как никогда и в состоянии выдержать и не такое испытание.
Каждому свое, сказал как-то один из свободных граждан Рима. История, как и водится, не сохранила его имени для потомков, сочтя самодостаточной уже саму фразу. В году 1933 ее дословно повторили нацисты, придя к власти в самом сердце Европы, что, впрочем, не спасло их от краха (как, кстати, в свое время и сам могущественный Рим, грозу и славу серебряной Эпохи). Мало что изменилось с тех времен (я имею в виду время Рима и гладиаторских боев) в Мире, разве что нынешнему плебсу уделяется несоизмеримо больше внимания. В том, что голос Народа – Глас Божий, ни у чиновников, ни у оппозиции не вызывает и тени сомнения (чего это стоит реально - другой вопрос). И именно поэтому, не успев даже толком самоутвердиться в общественном сознании, идея о потребности в зрелищах стала предметом особой заботы, как властей, так и политических оппонентов, ибо - как они мыслят про себя - оставить народ вне сферы зрелищ в столь ответственейшее время все равно, что подрубать под собой вековые устои и традицию, служащих незаменимой подпоркой (до сих и присно, в обозримом будущем) общественному миру и согласию. Этим, собственно говоря, и обусловлен тот многозначительный факт, что впервые за последние сорок лет "верные псы режима" оказались потесненными по шкале общественной значимости на вторую позицию, уступив первенство устроителям зрелищ. К их чести, сами "псы режима" восприняли свершившийся факт с должным пониманием, хоть и не без толики глухого недовольства, но с непоколебимой уверенностью вернуть и с лихвой впоследствии, когда все утрясётся.
Мелкие неурядицы, наслаиваясь на ход времени, незаметно переступили за грань критической массы, достигнув размеров общенационального кризиса, когда в одно прекрасное утро к вящей сумятице верхов обнаружилось вдруг, что в стране не осталось ни одного человека (за исключением легионеров - но их политическая ориентация и без того не вызывала ни в ком и толики сомнений - и собственно самих субъектов - крестьян и крестьянок, коим во все временами веки все было по фене, все, что лежало за границей их пахотных наделов), чье сердце и разум не были в той или иной степени затронуты, на мой взгляд, псевдоисторическим
брожением, проникшим таким образом как бы с черного входа аж в святую святых - идеологический разум, в лоне которого оно, брожение, дало соответствующие всходы и какие!
В рамках действующей на острове идеологии сформировалась антагонистическая пара течений, с момента зарождения заявивших о собственных исключительных притязаниях на фундаментальность своих (и исключительно!) подходах к сути переживаемого исторического момента. Речь идет о так называемом легиоциркизме и его антиподе, коим являлся цирколегионизм. Уже из беглого знакомства с наименованиями обеих течений напрашивается вполне определенное суждение о приоритетности проблем островного сообщества - легионеры и цирк, разве что рознящейся последовательности в соответствии с выбранной позицией. И это понятно, ибо наиболее животрепещущим и актуальным из зрелищ в наше неспокойное время
является цирк и именно цирк. Разумеется - и в этом мнении сходятся оба течения - кино и театр будут еще некоторое время сохранять определенную привлекательность для соответствующих прослоек населения. В подростковой среде или среди малочисленной кучки интеллектуалов, к примеру. Но, во-первых, уже сегодня влияние этих прослоек несоизмеримо ниже, чем принято полагать. Да и его значительно меньше, чем населения с нормальной цирковой ориентацией, питающего корни свои все в той же седой древности. И, во-вторых... впрочем, неважно. Так что мы уверенно, хоть и не так быстро, как того бы хотелось, продвигаемся по направлению к времени, когда все будет заполонено цирком. Чтож до легионеров, то чего уж распространятся тут относительно их вклада в общественную жизнь и тем более - насчет их культурной ориентации! Давно уже стало дурным тоном рассказывать на сей счет всякого рода анекдоты и байки - всем ясно и так. Слова, как говаривал некое высокопоставленное лицо одного из континентальных королевств, неоднократно заявляя об этом с язвительной угрюмостью на бледном лице, покамест его не прирезали, наконец, в какой-то весьма сомнительного рода поножовщине. Слова, слова, слова и только... Знающие молчат, вторит ему в унисон восточный мудрец - и доживают до глубоких седин. Последуем же и мы их умудренному жизненным опытом совету.
В защиту как одного, так и другого течений понаписано немало остроумных и блестящих трактатов, памфлетов, диссертаций и популистских брошюр, ибо не следует легковесно относиться к тому факту, что не хлебом единым жив человек, отмеченному еще нашими не в меру наблюдательными предками. Предки, конечно же, предки, но кто их - я имею в виду трактаты и брошюры - ныне читает? Население давно уже денно и нощно пребывает в заботах о хлебе насущном (и не только о хлебе). Ему, что говорится, не до философствований наших учёных лбов, а потому оно покамест то да се, с недоверием и без особых надежд поглядывает в сторону» чокнутых чудиков", нашедших себе занятие в сфере беллетристики и, боюсь, что его недоверие к пишущей братии не в слабой мере спровоцировано неуклюжими действиями самих властей, додумавшихся ввести (правда, пока в порядке эксперимента, как было разъяснено специальным Меморандумом министерства по делам образования и наук) в качестве профилирующей дисциплины в курсы высших учебных стационаров сразу оба мировоззрения. И перегруженный корабль дал трещину.
Неосторожные и опрометчивые действия властей всколыхнули не только большую часть студенчества (ну, к этому нам не привыкать), но и традиционно законопослушный профессорско-преподавательский состав, чего несложно было бы избежать, введя изучение одной из дисциплин на выбор самого учащегося. Недовольство студентов и их наставников вылилось в известные студенческие волнения прошлых лет, охватившие всю территорию острова, поскольку плавно перетекло в обыденный еврейский погром, причем в таких масштабах, что для разгона не в меру разбушевавшихся бунтарей в ряде мест и местечек пришлось призвать на помощь пожарные дружины. Впридачу ко всему несколько переусердствовали и выступившие на стороне студентов (читай - погромщиков) легионеры - дабы оправдать выказываемое им правительством доверие, причем как назло - на сей раз с особо изощренной жестокостью. Все это вкупе едва не привело к вспышке общенациональной ярости, когда в солнечное утро из реки выудили два обезображенных до неузнаваемости трупа, в одном из которых криминальная лаборатория опознала по пиджаку и ряду других мелких предметов исчезнувшего было господина градоначальника. Чуть было, я сказал, но...
В экстренной ситуации удалось, наконец, каким-то чудом, проявив при этом недюжинное хладнокровие, отмобилизовать самые сливки управленческой элиты (сердце какого островитянина не испытывает щемящей гордости при одном лишь упоминание покрытых неувядаемой славой клана имен, фотографии которых навеки вывешены на Центральной Доске Почета - маркиз д`Шеннгелия, граф Бёме, Вилль фон Фихте, аббат де Сад - общим числом человек двенадцать) объединив их под знаменем и эгидой Большого Жюри. Образованному таким способом Жюри были выданы особые полномочия, продолжающие действовать и по сей день. Кому именно из сих достойнейших сынов первому пришла в голову умопомрачительная по простоте и элегантности идея - восстановить сейчас истину не представляется возможным - ведь таковой в ту пору она не казалась, так, еще одна отчаявшаяся попытка, не более - невозможно, поскольку сами члены Жюри повязаны промеж себя - согласно Уставу - обетом молчания и потому, действуя в обстановке строжайшей засекреченности они единодушно отказались от ведения каких либо стенографических - не говоря уж о протоколах - записей своих бесед и встреч. Как бы то ни было, но именно с подачи этого неизвестного (так и тянет в знак уважения записать последнее слово с заглавной буквы) официальные власти вытащили на свет божий некий сомнительный, как поначалу казалось, жупел, который на удивление всех с лихвой оправдал связываемый с ним тонкий ручеек надежд, на редкость удачливо послужив в качестве громоотвода набрякших было над островом политических гроз.
Что же, а, точнее спросить - кого, извлекли на сей раз из покрытых ржавчиной и пылью сундуков наши власти не без инициативы, замечу, все того же господина градоначальника? Передо мной портрет этого человека, приколотый кнопкой к изголовью моей кровати в гимназическом дортуаре. Небрежный рисунок в духе саби, едва очерчивающий знакомый до тошноты профиль и пара другая закорючек, обозначившие части лица, рисунок, растиражированный при помощи типографского ротапринта на безупречной мелованной бумаге на тысячи тысяч экземпляров и нашедший себе уголок чуть ли не в каждом островном доме наряду с портретами чопорных предков и одного из господ членов Жюри (по симпатиям). Портрет, скрепивший покрепче железных гвоздей и скоб сердца и души обывателей. И немудрено. В особенности если учесть, что на сей счет имеется соответствующая тайная инструкция и заготавливаемый впрок список лиц в департаменте безопасности, которую, правда, практически никто не видел (за исключением, может, десятка другого лиц, имеющих первую степень допуска к делам государственной важности). Впрочем, шила в мешке не утаишь и наше население просто уверено в этом и безо всякого оповещения не в пример к тайнам военного ведомства, которыми попросту не интересуются. Человек же, якобы изображенный на портрете не кто иной, как наш скромный средневековый поэт, бахчевод и мыслитель заодно Фай Каа (если судить по фамилии - еще один из когорты эмигрантов-переселенцев), иноземец, успешно прижившийся на нашей благодатной, лишенной змей почве. Следы потомков его клана окончательно теряются лишь во второй четверти позапрошлого столетия - кто эмигрировал обратно на континент в годину очередного погрома в лихолетье, кого унесла чуть ранее бушевавшая на острове эпидемия бубонной чумы. Бедолага и вообразить себе не мог подобного посмертного взлета и выпавшей на долю памяти о нем столь важной исторической миссии, когда при свете керосиновой лучины, страдая от звона и укусов комаров, бессонницы и ночной тоски, вызванной отчасти хроническими запоями и запорами, корпел над засаленным листком бумаги выводя дрожащей рукой известные ныне каждому школьнику строки. Один из таких клочков, сохранившийся в оригинале до наших дней, хранится ныне под пуленепробиваемым стеклом в музее Археологии и Боевой Славы в ярком освещении десятка неоновых ламп рядом с портретом покойного градоначальника, подаренным Музею его старшей Дочерью. Банзай!
71
ГЛАВА ПЯТАЯ. ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ. ТКАЧ
ПРОЛОГ ИЛИ ULYSSES
It comes. Изначально невзначай. Выступив, он и не полагал, бедняга, что навеки покидает близкие его сердцу руины родины, полыхающие в призрачном пламени Хроноса - время неумолимо сжигает за собой шаткие подпорки памяти. И еще. Тропа, по которой отныне пролегал его путь, извилиста и чревата на каждом из своих бесчисленных поворотов тысячью сюрпризов и каверз, зачастую пустяшных, но от того не менее докучливых и, в конечном счете, изматывающих дотла. И несть им числа. Юные эриннии, то и дело жалящие, но не изводящие до конца, оставляя себе про запас. Стоял Год Свиньи, очередной год по счету. Слившись с датировкой его рождения по одному из псевдовосточных календарей, год предрекал ему на весь срок неясные тревоги и постоянное, непрекращающееся присутствие поблизости (но оттого не менее недосягаемое) чужой боли, отчего ощущение тревоги - в точном соответствии с рекомендациями составителей календаря - росло строго пропорционально степени ее недосягаемости. Ветер времени, бывший до самых последних событий как бы его незримым союзником, поменял ориентацию и теперь, претерпев незаметные глазу изменения, ставил ему подобно каменному изваянию Сфинкс загадки одну ненормальней другой. Безумие, вдруг и сразу охватившее время, обнажало будущее до белизны костей, одновременно с этим скрывая контуры происходящих событий туманной завесой забвения. Как и всякая фикция, время исчерпало дотла свои иллюзорные возможности, оставив ему то ли в порядке утешения, то ли в издёвку заплесневелую краюху - крошечный кусочек в окрестностях точки, обозначившей настоящее или сегодня и ограничивая eгo возможности бесплодными потугами - реальность, из оков которой ему уже навряд ли удосужит выбраться теперь уж до самого конца. И, тем не менее, выступив однажды, он с той самой поры бесстрашно, как положено воину и мужчине, сжимал своей левой рукой шершавое древко копья - порой он ощущал его неровности мозолями ладони - факт, тщательно оберегаемый им от собственного же сознания (как, впрочем, и многое другое). Оно и понятно - защитная реакция организма (физического тела): лавина тактиков и неувязок не раз и не два влекла (если не волочила) за собой в пугающую глубиной бреда пучину куда более стойкие умы. Древко копья, что рукоятка весла: Законы Богов и Предков непостижимы уму смертных, тем паче недоступен их смысл. Ему. Улиссу – копьедержателю.
1. АПОЛЛОН И АРТЕМИДА. ФАВОРИТ
"Oh, good!-плотоядно ухмыляется Помощник, выбивая обгрызенным ногтем мизинца неровную дробь по отполированной до блеска поверхности, уверенно модулируя хамовато тональные переходы,- последние сообщения агентуры, ехе11епсе, подтверждают обоснованность наших опасений по поводу процессов, тайно вызревающих в ненасытном чреве Континента. В целом, я согласен, ничего конкретного, как, впрочем, и всегда. Но ведь не это же главное в нашем деле, как Вы сами нас учили, ехе11епсе! Каждому надлежит твердо знать подобающую его статусу долю правды и ни словом более. Ведь то, что является правдой для одного социального модуса - пустые слова для другого, не более того. Поговорим теперь о нашем друге. Спешу порадовать Вас ехе11епсе, на этом участке у нac определенные подвижки, если не сказать достижения. И это тешит, наполняя нас гордостью - умеем, если хотим! Ja, ja! Благоприятно складывающаяся для нас обстановка предвещает успехи уже в самом непосредственном будущем, может, даже завтра: проснемся - и нет проблемы. Только вот не следует расслабляться. Я верю, грядут еще для нас богатые всходами дни, вытаскивающие на свет Божий новые и новые кадры, прошедшие сквозь узкое горнило беспощадной селекции. Вы как никогда правы, ехе11епсе: крайне важно именно сейчас, на самом краю успеха в плане государственной безопасности - так я понимаю нашу работу по выращиванию достойных кадров. И потому работа, работа и еще раз работа. Изнуряющий каждодневный труд, невзирая на праздники - изнанка наших успехов и побед и иного нам не отпущено".
Секретарша хихикнула, сбившись в конце на невнятное хрюканье. С остервенением тычет измазанным красными чернилами мизинчиком (о, златокудрая фея Эроса!) в неподдающуюся клавишу.
"Не настало ли время подобрать с пола шелуху от семечек - господин член Жюри ужас как не выносит нерях,- нараспев, переливающимся речитативом, напомаженным густо колечком губок,- не кажется ли тебе комерад Помощник их Величества, что происходящие ныне в чем- то походят на известный широко процесс по черпанию вод из реки дырявым решетом? О, я, кажется, неточно выразилась,- кокетливо поправляется она, подметив скользнувшую под момент чуть заметную серую тень на бледном челе собеседника (скорей даже тень тени - вот на что это было похоже),-a все из-за поганых ночных бдений по твоей милости, негативно сказывающихся на моем расшатанном работой организме. Со своей стороны я ..."
"Вы то особо не старайтесь,- вежливо, но бесцеремонно обрывает на полуслове Помощник,- Ваши причитания и упреки, мадам, способны выжать слезу и из камня. Но каков из того прок? а потому поведение Ваше с моей точки зрения, представляется предосудительным, чтобы не сказать более,- он запнулся, подыскивая нужное слово - неважно, одними словом, что именно. Но позвольте полюбопытствовать - Вам то чего зачесалось? Работа - так мне бы такую! Можно подумать, будто это Вы платите по счетам Розенкранца, наглеющего день ото дня. Ну а здесь-то всего и забот, чтобы трижды за сутки подать старому пердуну чая с печеньем, ну и поменять при надобности кой чего из белья и кабинетных предметов. Не так уж и много хлопот, а?" Секретарша точно окаменела, застыла с полуоткрытым ртом. Слова Помощника вроде и не содержали ничего особого, зато голос метко бил в цель, разя наповал, в самое "яблочко". Он словно затаил в себе скрытую и неясную угрозу - она ощущала это всей своей кожей. Вопрос только- с какой там стороны. Вопрос, кстати, отнюдь не праздный - она слишком хорошо узнала помощника за все эти несколько лет, чтобы позволить себе пропустить мимо ушей его сообщение. Она не на шутку разволновалась, пятна полезли на щеки, пришлось даже отвернуться и сделать вид, будто расправляет складку на чулке. Подонками свет лоснится. Слепая Мать-Земля рожает невпопад всякую сволочь и вот с этой самой мерзкой сворой ей приходится каким-то чудом ежедневно, ежечасно уживаться, иначе ты и не жилица вовсе.
"А чего иного ты ожидала? - схватывает на лету охватившую ее панику Помощник, уставился в жертву немигающим взглядом удава, - разве важно, какой именно участок поля именно тобой вспахан? Главное, на мой взгляд, своевременно засеять поле, а уж кому какая доля положена - в том потом разберется Жюри, но для этого надо сначала снять этот урожай и, что еще важнее - провести посевную. Вот мы и сидим на посевной - я ясно выражаюсь? А если ты имеешь на сей счет особое мнение - так кто тебя тут силком держит? Так что будь добра, голубушка, предъявляй уж претензии к несоизмеримости собственной амбиции с реалиями - жизни, а меня - уволь от всех этих пустых разговоров". Секретарша хмыкнула.
- Ты на чего намекаешь? - насупился Помощник,- а ну, выкладывай начистоту, дырявая клизма!
- Ой ли,- ехидно щурится секретарша, игриво теребя пальчиками крайнюю пуговичку на вырезе блузки,- скажите-ка на милость! Гнилая кровь Тамерлана бродит в наших овечьих жилах, так, что ли? А ведь я тебя знаю, шипит яростно, растревоженная рептилия,- знаю, что тебя бесит на самом деле, долгоносый предводитель стукачей! Гляди, не зарвись, как бы
73
перспективы. Утопнешь в дерме текучки, а оттуда уже, сам знаешь, дорожка одна - в подвальные этажи Архива. Многие тут до тебя хорохорились. Где все они ныне? никто и имен их не вспомнит. Прах и безымянные урны с номерками на 10-ом метре под уровнем бетонных перекрытий. И не говори, что Старик не предупреждал тебя об этом. Так что не переступи черты, Помощник. Заслуги, что приписываешь ты себе сегодня по любому и - дело вчерашнее, а прошлое интересует всех просто как факт, а то и улика. Смотря как повернет колесо. И с чего это ты вообразил себе вдруг, что реальность соответствует твоим о ней представлениям? Они хоть и совпадают отдельными фрагментами, тем не менее, различаются друг от друга, как земля и небо. Не Ты ли разглагольствовал как-то о Великом Квадрате без границ? Гляди ж в оба, как бы тебя им ненароком не прищемило.
2. ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА САРАЦИНА. ИНШАЛЛА!
- Иль-ла! - пухлый в поту мужчина невысокого роста валится ниц в неуклюжем земном поклоне, отбивая коленца перед идолом с перемазанными яркой помадой толстыми губами. Тюрбан на его голове, лоснящийся масляными разводами, съезжает набок от чрезмерного усердия,- "Бог велик, дети, в чьем бы образе он не представал, и Он не оставит гнить в беде правоверных!" Дети, испугано сбившись в кучку, стоят, молча чуть поодаль, нахохлено уставившись в бадью с мусором слюнявя розовые продолговатые леденцы. Пальцы и рты их измазаны сладковатой липкой пыльцой. «Где сестра Ваша, дети, - грозно рычит мужчина, проворно вскакивая на ноги, несмотря на тучность и выпирающий из-под майки живот (и это при его то росте!),- каждый раз мурыжит с часами у источника с этим оборванцем сестры нашей, вашей тетки, то бишь. Уж не в любовники к ней набивается, к нашей вшивой козе? - он грязно как-то засмеялся, поддерживая растопыренной пятерней спадающие с колышущегося от смеха живота брюки. Грязный и волосатый, он, вне всякого сомнения, представлялся в такие минуты хрупкому детскому воображению чем-то вроде людоеда из страшных сказок, тех, что им на ночь читала сестрица. "Ты у нас за старшего,- мужчина бесцеремонно тыкает пальцем в белобрысого с бельмом на правом глазу мальчугана и смачно выругался,- ну так сбегай и разузнай, с кем она позорит сегодня доброе имя семьи,- ребенок судорожно отпрянул в сторону и его здоровый глаз полыхнул ненавистью,- потаскуха! Поторопи там ее с ухажером, ведь я конце - концов, ей уж муж... Или уже нет? Что из того, что я - простой плотник? - он пьяно выругался и загрохотал деревянными башмаками по бетонному полу, - чем всем вам плохая специальность? Разве не она кормит всех вас, иждивенцев на мою голову? И что я получаю взамен? Ни словечка благодарности - лишь немые укоры, что бросает она мне вслед. Ненавижу сучку! Эй ты, малец, живее!"
3. ИСТОЧНИК ПО ПУТИ
- My Lord! - веки жмуря Вяко - собран и серьезен до последней нитки,- уверены ли Вы, господин, в необходимости подобных поступков, тем более, в сложившихся обстоятельствах? Может, целесообразней перетерпеть, как советуют знающие люди, покамест жажда не уляжется сама по себе? Стоит ли так рисковать, смешиваясь с толпой - взгляните только какая давка! - капает и капает, осуждающе покачивая головой - дурные, очень дурные обстоятельства!
Ш. пропускает мимо ушей сетования учителя,- гордыня, милый мой Вяко, не в том ли тот самый первородный грех? Так будем же плоски как камень, отшлифованный до блеска волной
74
прилива. Вода, знаешь ли, источник живого и почти что сестра света. Ведь именно ее используют священнослужители при обряде крещения. Задумывался ли ты, что неспроста всё это? - а лица собеседников глухи и непроницаемы, не поймёшь, как восприняли шутку, похоже всерьез,- так приобщимся ж и мы к таинству живого, усладив ею телеса и глотки. Сын Человеческий принял ее дары из рук лохматого отшельника в вонючей облезлой овчине (которому пару лет спустя отрубили, кажется, голову), так что нам подвижная цивилизированная очередь? Не ахти и плата, я думаю. За что отрубили, вопрошаешь? Ну уж не знаю, может овчина та была крадена, может, что другое - неутоленная любовь к примеру. И что тебе все вертится - не принявшему же? Хотя, впрочем, и тому в свой черед досталось. Каждому воздастся по делам его. Воздаяние, брат Вяко, штучка тонкая. Слыхали, надеюсь, про законы Кармы? Тот был еще тиран! Взыщется с каждого по его поступкам и помыслам, ибо 3aкон есть закон и последствия его необратимы. Политика - вещь коварная, потому и сказано: Божье Богу, но не забывайте про кесарево, ибо, что за дела Богу до политики! Не иначе _как...
- Ну а женщины, - противно хихикнул Инона. прикрывая ладошкой рот, мерзавец. "Цыц ты,- не сдержавшись, одёргивает Прет,- молокосос! О женщинах поговоришь позже. Вижу, дело господин говорит! Не все в этом мире сводится к полномочиям Помощника, правильно я уловил суть вопроса, господин путешественник? Ведь над Помощником поставлен начальник, а над начальником - его Начальник, о котором нам не дано даже ведать, настолько тот всемогущ и облачен властью по сравнению, скажем, с Помощником, не говоря уж и про нас. И где, в какой точке мироздания кончается незримая пирамида Начальников? Мы не можем даже строить на этот счет никаких догадок... Возможно, она не кончается вовсе - ведь это означало бы конечность бытия и мира, во что верится уже с большой неохотой. Наше же дело, когда говорит господин путешественник - а муж он, смею тебя заверить, Инона, многоопытный и многомудрый, ибо в противоположность нам с тобой немало пропутешествовал в свое удовольствие по свету, заглядывая в такие укромные его уголки, что нам и не снилось и именно поэтому знаний его не сравнить с нашими, хотя и не исключено, что кое в чем он может оказаться и неправ, в особенности в делах, касающихся нашего Острова, но даже здесь нам не следует судачить об этом... Итак, наше дело слушаться, целиком полагаясь на мнение господина путешественника да помалкивать, если он, к примеру, еще при этом что и посоветует - мотать себе на ус, ибо случись что непредусмотренное, всегда можно будет сослаться на его указания".
Тучи стекаются за город, образуя ржаво-синие полосы у самой линии горизонта. Вязкий от людских потовыделений воздух будоражит запахом плоти стаи нереид, рисуя в воображении образ усатого Начальника с трезубцем в правой руке, склонившегося над картой морского дна. "Взгляните-ка,- взволнованно воскликнул Инона,- Вон! Кажется, опять засекли проститутку..."
4. ЖАЛОБА МАРСИЯ. ЖЕРНОВА ЯМЫ
Ваша Светлость,- лицо небритого коротышки с трехдневной щетиной, облаченного в расстегнутую до пупа сорочку в желто-синюю полоску покрывается бурыми пятнами внезапно охватившего возмущения,- сюда, к нам, в самое сердце святилища муз? Что с того, что нас прозвали цирковой оркестровой ямой, разве это меняет существо вопроса? Ведь это... это немыслимо Вы представляете себе, какую ношу ответственности взваливаем мы на свои плечи, допуская подобное - я не убоюсь этого слова - осквернение среди убеленных седой памятью стен? - что за чушь я несу, подумал он вдруг с удивлением и спохватился, распоряжение? Нет, нет, я подчиняюсь, конечно, конечно и безусловно, просто долг мой как культурослужителя... одним словом, как служитель муз, я просто обязан выразить свое несогласие. Это крайне
75
важно, поймите меня правильно, Ваша Светлость. Нет-нет, я понимаю, господин Помощник. Возможно, я просто неудачно высказался. Да, да, конечно же, дело государственной важности, просто всё это как-то неожиданно... услышать, причем от Вас, моего многочтимого патрона, что я никак не могу покамест найти во мне самом опору,- он совершенно стушевался и осторожно кинул, кося, взгляд в угол, откуда робко пискнула одна из флейт,- понимаю,- утерся бумажным полотенцем, вытягивая гусаком воспаленную шею, конечно же, я сознаю, что как лицо без гражданских прав полностью завишу от Вашего ко мне расположения... Я ведь только в порядке предупреждения о возможных отрицательных последствиях, я ...- он окончательно спутался и сник. «Вот и замечательно,- удовлетворенно хмыкнули в трубке,- рад, что именно Вы меня правильно поняли. Успокойтесь же и возьмите себя в руки. Никто же не ставит Вам в упрек, что время от времени Вы позволяете себе высказать вслух свое собственное мнение, понимая, что оно исходит от излишнего усердия. Подобное с нашей стороны только приветствуется. Ибо какое, же Вы, в противном случае, черт побери, лицо без гражданских прав? Но вот то, что касается государственных проблем – уж увольте, предоставьте это дело нам, не только полноправным гражданам, но еще и специалистам своего дела. А вот за совет - спасибо. Кстати, Ваши советы мы ценим особо, чуть ли не наравне с вносимой Вами лептой в дело развития островной культуры. Что же до моей просьбы,- он особо выделил последнее слово, сакцентировав его ударением, - не сочтите себе за труд и отнеситесь к ней именно как к настоятельной просьбе. Я говорю, просьбе, ибо не желаю лишать Вас свободы выбора, которой у Вас бы не было, отдай я Вам простое приказание. И поймите еще вот что. Для меня представляется крайне важным, чтобы первый допрос подозреваемого был произведен именно Вами. Во-первых, как лицом незаинтересованным в глазах мировой общественности. И, во-вторых, не могу же я и в самом деле возложить такое тонкое и деликатное дело на одного из своих горилл, как Вы их промеж своих обзываете... не надо, не надо заверений. Обзываете - ну и ладно, горилла ведь и есть горилла и кенгуру из него не все равно не получится, как ты его не учи, или наказывай. А подозреваемый наш - человек деликатнейший, к тому же он не должен почувствовать, что его допрашивают. Теперь хоть до Вас дошло, какого рода услугу прошу я от Вас? Вы еще и удовольствие получите - беседуйте с ним о чем Вашей душе угодно - музыке, скажем, чем не тема для допроса? Или о бабах, если он вдруг окажется не вполне компетентным в Вашем предмете. Помните, он ни о чем не должен догадаться. Главное для нас на сегодня - зафиксированный понятыми факт проведенного по свежим следам допроса, а не то, о чем Вы там будете чесать языками. Все, что будет необходимо для следственного порядка приложится впоследствии уже самими специалистами. Auf wiedersehen, мой маленький Фуртвенглер и не падайте духом, дружище.
-Но музыка!.. - коротышка, стеная, опускается на диван с опустошенным видом, обхватывает голову руками и застывает так на пару минут в Роденовской позе - музыка! Так что же важнее в конце-концов в этом мире - божественная чистота, звуков и волшебная гармония сфер или беззаветное служение чужому Отечеству? А если своему?
5. БРОСАТЕЛИ КАМЕНЬЕВ. ЦЫГАНКА
"$тор! - рука властно вскидывается вверх и вперед, застывая в римском приветствии,- топчетесь, как стадо слонов". Ошалевшая с неожиданности толпа пятится обратно, раздвигаясь попутно полукругом и ... выжидательный шорох одежд, словно бутона лепестки в хрупком тельце взятой на испуг души. Ситцевое, перелатанное в нескольких местах платьице, просвечивающее на свет. Судорожно сжимает, прижав меж грудей, узкогорлый сосуд, полный прохладной влаги... Грубо обожженная глина, расписанная узорами киновари. Боится
76
расплескать или выронить из рук. Глухой ропот в задних рядах усилился - встают на цыпочки, держа ребятишек на вытянутых руках над головами - не упустить из виду каждую секунду и деталь! Головы в полотняных кепочках и чепцах от солнечных лучей. Отмахиваются носовыми платками от вяло кружащих мух. Синие, крупные, растревоженные зноем и запахом навоза.
Глаза ее широкие, чуть раскосые над монголовидными скулами - признак смеси. Глаза... Жгучее пламя отливающих златом чернослива, обращенных в глубину веков в зрачках. (И свет утвердился во тьме, Апокалипсис или Евангелие, или еще там чего от Иоанна; знакомый до боли метод). Две пули, разящие поддых. "Встань,- сказал ей, и сталь власти упруго зазвенела в его голосе,- встань, дева, негоже мыкать собою ради восторгов гагачьей стаи".
6. МЕЛКИЙ ПАКОСТНИК. ТОФЕТ
- Ай! Стой, где стоишь, засранец,- тучный легионер лягнул оплошавшего Тиросаки, выронил из рук дубинку - жезл силы, символ облачения определенной дозой власти,- подними-ка! Время твое оплачено наперед, не так ли? Вот и отстой его сполна и если заметишь чего - сам знаешь, что - подашь нам условный знак, но так, чтобы не привлечь со стороны ничьего внимания. Высморкайся в носовой платок, к примеру. Есть ли у тебя платок?
Тиросаки отрыгнул, комкая в руках подарок (от нее, от Дамы из Родительской Комиссии с карими, как ржа глазками, проверяющей трижды в год постатейную смету расходов сумм от родительских пожертвований) с нашитыми по краям розочками и непонятно чьими инициалами. Вспучил глаза на сержанта. Пучеясноглазый. "Тьфу ты,- сплёвывает в сердцах легионер,- как держишь реквизит? Не тебя ли спрашиваю? Беда просто с этими штатскими радетелями Родины. Полюбуйся-ка на этого молодца,- протягивает ему зеркальце, - ну чем не вылитый извращенец? Неужели среди вас, штатских, не нашлось кого получше? Ну ладно. Высморкавши, махнешь платочком и отчаливай. Тебе ясно? Что еще, не глядя, расписывается в протянутой напарником планшетке, проставляя число и время, все это машинально, не глядя, - держи! - швыряет в Тиросаки сверток, обвязанный розовой тесемкой,- теперь уже, все." Зверь и Число. Нечто в человечьем обличии в потрепанном заботами теле - шея, руки, чуть тронутые шерсткой. Бычок перед случкой с тяжелым налитым кровью взглядом. Прямые признаки конъюктивита, проставил бы диагноз знакомый полевой фельдшер. Вряд ли серьезно: так, легкие чайные примочки по утрам - за пару другую деньков не останется и в помине. "Говорят, знаешь его в лицо,- усмехнувшись, запускает в Тиросаки колечками дыма, ну вот сейчас и узнаем, сколького вы, штатские, стоите! А хоть нормально-то платят? - смотрит уже сочувственно, сойдя с начальственных высот, по бытовому, понимающе - все люди - люди - вздыхает,- собачья служба, извини, - уж, коли показался груб. Делаем то одно дело. А ты, эвон как, разом в стегно..."
7.БОЛОТНЫЕ ОГОНЬКИ КУЛЬТУРЫ. ШКУРА НЕССА
В прорезь бойницы (архитектурный стиль ретро, автор проекта - лауреат Менахемм, чей портрет с бородкой красуется в Галерее Почетных Предков; крепкая косточка викинга), если приподняться с табуретки на кончики пальцев, просматривается голая узкая полоска, проросшая чертополохом и огороженная частоколом из открашенных в защитный зеленый цвет накрепко сваренных крест-накрест арматурных прутьев. Линии перпендикуляров - строго по отвесу - воткнуты заостренными концами глубоко в каменистую почву, локтей этак на три (плюс семь - восемь в высоту) Пара ушлых херувимов с потресканными от солнца носами из гипса и мрамора (капризы времени и моды) с единственным сохранившимся глазом на обоих - точно двое грай, подпирающих плечами базилику при входе и соприкасающиеся друг с другом кончиками фанерных перьев в аккурат по центру на самой границе досягаемости взгляда снизу от земли.
Перспектива (утраченная). За изгородью, шагах в десяти от входа - крутой пологий спуск к рыхлой ленте влажного бурого песка, образовавшегося от отложившихся солей приливных волн и пыли. Квадрат голубого неба. Следы собак и лягушек на песке. Ветер...
Прежний небритый коротышка, сменивший сорочку на безрукавку с нашитыми подсолнухами в вазе (как у Ван Гога) на кармашке, в шортах и дирижерским стеком в руках. Жадно присосался к банке с пивом, закусил сыром, крякнул от удовольствия, поморщился, заурчал, точно похотливый кот. Эпоха, смердящая гнилью и спермой, ибо нынешнее время- время смерти, а заодно и человека, размножающегося на земле подобно отражениям в зеркалах. Мерзость. Фи! Пред очи Господа.
Да узрит зрящий. А в истоке всего - незаслуженно легкая удача в самом начале карьеры, сразу же по окончании консерватории. Увы, жизнь научила уже потом - быстро едет не тот, кто быстр, а кто с умом распорядится лошадью, пусть даже и подзадержится по этой причине на старте, как любил повторять старичок - географ в полинялой от солнечных лучей тюбетейке, хваставший каждому новому знакомому, что она, тюбетейка эта, подарок самого г-на Пржевальского. Саломея, распутная девка с Авеню ла Руж, подразнила, повертев бюстом - вот и кинулся сглупу следом, потеряв голову. Потом уж само собой как-то получилось - подозрительно удачный контракт в консульстве на пьяную голову. Да и откуда знать, что девка сама - агент по вербовке у атташе, второго человека по рангу (и первого, кстати, по внутренней иерархии)? Правда, ходили как будто неявные слухи - так о ком же их нет в кишащей иностранцами студенческой среде? Разве что о самых нерасторопных. "О! - сказал консул, вращая глазами и как бы в знак признания, выпялив вперед указательный палец. "О,- сказала его супруга, тощая как жердь (жрет за троих, стерва, шепнул, пряча усмешку атташе, сам жаловался третьего дня за мартини, а ведь по виду не подумаешь!), и протянула, жеманясь, для поцелуя руку... Консул сочувствующе улыбнулся одними глазами и это тогда все решило.
Спустя какой-то час с небольшим, он, будущий Государственный дирижер, запанибратски подливал атташе и консулу невесть какую по счету рюмку вонючей кизиловой водки в захудалом припортовом кабаке в пяти минутах ходьбы от консульства. "Не можете представить,- растрогано шептал, прильнув толстыми влажными губами к рюмке, консул,- до какой степени Великие Острова нуждаются сегодня в притоке интеллектуалов всех мастей - скульпторов, ученых, актеров и, в первую очередь, музыкантов. Людей разума и эмоций, одним словом. Каждому найдется у нас занятие по душе, к тому же условия,- консул лукаво подмигнул и закашлялся,- условия создадим, какие потребуются, не пожалеете". Что верно, то верно - подъемные и довольно, к удивлению, щедрые сварганили в какую-то пару дней, не дождавшись хотя бы формального разрешения из столицы. Он словно сыр в масле катался (уплатив, кстати, Саломее приличные комиссионные) те три недели в ожидании отправки. Да и потом, попав уже на остров - все, что касалось материальной стороны контракта,- грех было жаловаться, разве что незаметно как-то исчезла из его жизни Саломея на третий день уже после того, как его представили консулу - факт, обнаруженный им позднее, уже здесь и не без
вящего для себя удивления. Контракт? В угаре последовавших вслед за подъемными запойных
дней он умудрился позабыть о нем вчистую, к тому же, судя по всему, сам Контракт не играл более никакой роли- подъемные то были получены и надлежало их отрабатывать. Все это он понял уже значительно позднее, спустя пару лет, размышляя как-то в часы ночного прилива о случившимся. С того момента, как он шагнул за двери консульства, все формальности перестали иметь для него хоть какое-то значение. И эта известная ему и только самому Господу Богу треклятая полоска суши, просматриваемая с третьей по счету бойницы (если встать на табурет на цыпочки и ухитриться при этом не рухнуть на пол), затерянная пред безмолвным
78
ликом Океана не выпускала обратно своих жертв – точь-в-точь как клейкая лента-ловушка застрявших в ней мошек. "Как Корея - край без налогов,- заливался соловьем каждое утро за кофе в апартаментах атташе г-н консул (в те дни ожидания перед отъездом его день начинался с посещения атташе, на чье имя поступала с острова вся закодированная служебная информация, включая разрешения на въезд) под липучий сакс Чеккореа,- так мы- край без формальностей. Паспорт? Извольте, вот на Ваш выбор - американский, испанский, бразильский, республики Сейшельские острова. А, может, Вы предпочитаете русский? Нет проблем, можете заполнить его самолично. И не беспокойтесь за подлинность - все они из особого резерва Жюри с пропечатанными печатями и визами, остается лишь вписать Ваше имя. Вы ведь теперь приписаны к нашему консульству и за все отвечаем мы сами, в том числе и за любые затрагивающие непосредственно Вас международные инциденты и осложнения - таковые как война, стихийное бедствие, закрытие границ. Видите вот этот сиреневый штампик на 4-ой странице? Между прочим, можете заодно изменить имя, фамилию и даже пол - при желании, конечно,- консул хохотнул,- на острове это не будет иметь ровным счетом никакого значения. Только ни в коем случае не вписывайте еврейского имени, если оно, упаси Бог, не настоящее. Нет-нет, ни о каком антисемитизме не может быть и речи в нашем богобоязливом обществе, ведь и сам Господь по слухам, вроде как еврей. Ха-ха,- консул хихикнул над отпущенной им плоской шуткой, прикусил губу,- дело всё в том - приоткрою Вам смысл секретного запрета, что в этом случае всем нам придется пережить несколько весьма неприятных минут, и это связано с островом лишь отчасти, в основном же - жесткой позицией государства Израиль, настаивающего на обязательной процедуре обрезания всех евреев поголовно, а из-за набившего оскомину их Холокоста весь мир старается держаться с ними без каких-либо проблем и осложнений.
Разносчица, шаркая шлепанцами, вносит плетеный поднос дымящейся кружкой ароматного морковного чая, обильно приправленного горной мятой.
Тогда, на пристани, ему более всего запомнился - почему те белый отутюженный платочек г-жи консульши, махавший ему из толпы на прощание.
8. СУХАЯ РУКА. КОЛОДЕЦ СПЛЕТЕН
"О-йе! - вот так глупец, Йнона! Спотыкнувшись о камень, вздымает с земли тучи пыли, которая, оседая, лезет в ноздри, глаза, глотку, вызывая слабое жжение в точках соприкосновения глазного яблока с веком и, как следствие, легкое, чуть заметное покраснение в капиллярах... Оттого отрок и трет яростно глаза кулаком,- ох, Господи! Все это ветер, господин. Ветер, несущий нас на своих крылах аки сирот бездомных навстречу приключениям Мира. Ибо то есть девка из простонародья. Такая вот, не заметишь, вцепится репейником - не оберешься позже невзгод. Разве не прав я, господин, Прет мне судьей и наставником? Слыхали, верно, про Йасемолу? Так и эта тварь из подобного пошибу – доводится родственницей мяснику арабу с площади Трех Ветров." До Ш. вдруг дошло, что он это о масарянке, преклонившей колени прямо напротив, лицом на них и к востоку - в трех-четырех шагах всего от куста дикорастущей розы. «Глупею,- осенило его,- вот и еще голова набита трухлявыми мыслями о предстоящей встрече с Помощником, а его эти попутчики тем временем...".0н решил притвориться, что не слышит, а потому разыграл удивление, впрочем, весьма посредственно. "Что еще за родственница? - недовольно как бы переспросил он, разводя в сторону руки, - Вы что, держите меня за дурака, потому как вам так удобней водить за нос меня, простофилю-иностранца, полагая заведомо, что тот ничего не заметит или не поймет? Хотелось бы знать вот и сейчас - кому все это на руку?" Ш. полушутя начинал свою
79
тираду, но закончил уже всерьез обозлившись, раскоряченный причудливым ходом собственной же мысли. Коллеги молча вытянулись в струнку как при утренней перекличке. В особенности Прет - истукан и вовсе пыхтел чайником, набычась и шаря глазами по песку. Довольно с меня,- срывается Вяко, захлопнув шумно карманный Путеводитель - а все из-за того, что ваш вундеркинд,- он желчно икнул и кинул презрительный взгляд на Инону и от взгляда его того как по сердцу полоснуло,- снова глотку разинул. Надоело, слышишь, нам, братец, твое квазиконтинетальное кваканье. Возьмись за разум, собрат Инона, возьмись, а не то за тебя возьмутся! И не мы, а всерьез. Совет мой тебе от чистого сердца, как коллеги и собрата. Набираешься сплетен в подворотнях - твое дело. Но зачем же на нас все вываливать? Несешь сплошную околесицу, а о том не думаешь, что господин Путешественник из-за твоей несдержанности на язык рискует угодить в преогромную лужу, да и нас вместе с тобой повлечет. Не слушайте его, Ш., ничего подобного из того, что нес сейчас этот малый перед нами, в действительности нету. Кому,- он снова принялся за Инону, - скажи мне на милость, может придтись по душе идиотская история про падчерицу какого то мигранта с неправильным цветом кожи, ведь он и сам, как известно, полукровка. Похоже, что ты сам все выдумал, сочинил, так сказать, экспромтом. Одного не возьму никак в толк - чего ты тем самым добиваешься? 0чередного взыскания?"
Нарабатывает стиль,- усмехается Прет, встревая в разговор,- разве ты не знаешь, что наш паскудник строчит по ночам стихи? А может, что иное? - в добродушном голосе великана появляется вдруг какая-то непонятная струнка, несущая, как показалось Ш., затаенную угрозу непонятно в чей адрес, возможно, даже Иноны, - своими глазами видел, как ты прятал как-то в тумбочку толстую синюю тетрадь, озираясь при этом по сторонам. Скажешь, неправда?"
А Вы хитрец,- ткнул Ш. незаметно пальцем в бок Вяко,- проследи за братом, я прошу.
И зыркнул, обернувшись на полоборота, в толпу.
Люди попятились. Шажок за шажком, наступая друг другу на носки..Приутихли.. Девица.осторожно.поднимается.с.коленок, свободной рукой придерживая подол ситцевого платьица, а другой судорожно прижимая к грудям бесценный сосуд с влагой.
"Не так все как-то происходит, буркнул, смешавшись, Ш.,- но что именно?" Непонятно. Взять, вот, к примеру, недотепу Прета. Его тяжёлый никогда не мигающий взгляд. Сколько в нем печали, нежности, яда и верноподданнической злобы, замешенной на глухом ко всему и всем равнодушии! Чем тебе не взгляд хладнокровного убийцы-экспериментатора, буде облачен он дополнительно общественным доверием? Или доносчика? "Скажи-ка напоследок,- вслух обратился он к Прету,- как самый старший среди своих - будь она хоть трижды мусульманкой (боже, как дивно играет твой луч, проникая за вырез ее хламиды) - разве тем самым она недостойна у вас снисхождения и защиты уже по одному тому, что она - женщина? Дикие тут у вас, я погляжу, общественные нравы на острове".
А что толку то?
9. ПОСЛЕДСТВИЯ ПУНИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ. КУКОЛЬНИК
- Тиросаки,- ноготь Помощника медленно со скрипом ползет вверх по строкам ведомости и замирает на жирной галочке,- или правильней по-ихнему Тирасаши? Вспомнил!
- А вумный какой! - огрызается секретарша, не отрываясь от журнала с модами весеннего сезона (шипение гадюки, что пение райской птички под боком. Неспроста ползут слухи про ее тайные связи со Стариком, далеко не ограничивающиеся морковным чаем с печеньем. Оно то и понятно - Дева Давыдова), - может, нагрянем-таки снова вечерком к миляге Розенкранцу?
80
- К Розенкранцу... Розенкранц? - рассеяно ковыряется в носу Помощник,- Розенкранц! - лицо его озаряется радостью узнавания,- конечно же, Розенкранц - птаха ночная. Вижу в словах твоих целую кучу на сей раз резону,- он заерзал в кресле, заглядывая то и дело в блокнотик,- ничего не понимаю. Но,- поднимает кверху указательный перст, водит заодно взглядом в сторону секретарши,- возвести, дщерь канцелярская, что думаешь ты в отношении путешественника? Может, ошибаемся мы в оценке его роли, принимая по неведению за важную персону, в то время как сам он ни о чем подобном и не помышляет? Проходимец, одним словом, коих полно и среди местного населения? Временами меня одолевают серьезные сомнения, ну ты меня понимаешь...
- Разве это так это важно? - фыркает секретарша, презрительно округлив губки и вскакивает вдруг на колени помощника,- разве наши заботы о том, кем он является? Наша печаль о том, кем он может при случае оказаться, а кто он на самом деле - проблема исключительно его личной совести. А скажи-ка мне, что осталось в Истории от эпохи грозных в свое время Пунических войн? Сухие анналы, не так ли? Так вот, скажу тебе напрямик - путешественник, Тиросаки и даже хваленый адмирал с Подводной лодки, герой там невесть чего, лишь мнят себя живыми, на самом же деле ж они - бесплотные бледные тени происходящих на экране Политики изменений; статисты, без коих эти самые анналы почему-то не выписываются, понял? Истории необходимы Имена, иначе все это лишь беспочвенные фантазии. Примерно как и при съемке фильма - мы же не принимаем актера за человека, наделенного качествами героя, которого он играет - этого от него и не требуется. А разве господин путешественник, точнее, роль его в политических изменениях чем-то отличается от стандарта homo ethisch? Иное дело Розенкранц - он одна из ключевых фигур при любом раскладе действа. А потому в истории от него ничего не останется, ведь неспроста же это не настоящая фамилия! Вернемся к Ш ... Перегнем ли мы тут палку или нет - без разницы. Никого это всерьез не заинтересует, разве что консульство какой-нибудь из второсортных стран Континента, где он задолжал по гостиничным счетам. Да и то вряд ли более чем на две-три недели. А умник историк впишет в анналы лишь то, чему там надлежит быть. Но вернемся к Розенкранцу, нашему роковому красавцу с веками без ресниц. Вечно скалящаяся в упор тебе лысина. Не напоминает ли он своим сгорбленным профилем кукольника с оловянными глазами в целую плошку, ночное чудовище из подзабытых снов детства? Кукольника, которого в свою очередь дергает за прозрачные бесплотные нити некто незримый, вечно упрятанный за ширмой происходящих наяву событий - вот вопрос, что не оставляет в покое ни на минуту. Поверь, все это очень серьезно, куда как серьезней случая с непоседой путешественником - этот хоть все время торчит на виду, а посему вряд ли стоит ожидать с этой стороны подвоха.
- Что-то с трудом до меня все сегодня доходит,- покраснев раком, смущенно признается Помощник,- причем тут кукольный театр и что из себя представляет в конце-то-концов, Розенкранц, чтобы его всерьез опасаться. Ты не шутишь? Хочешь - прикажу и ему завтра отрубят голову? Поднесу ее тебе в завалявшейся дома коробке из-под импортных кубинских сигарет? Хотя, может ты имела в виду какие-то его связи с господином членом Жюри, о которых мне ничего не известно? Если так - говори!
- Ты это серьезно? - смеется секретарша, вихляя задницей,- а то ведь могу и согласиться. Хотя, дай мне время подумать - знаю я тебя, попросишь взамен несусветную плату. Верно я угадала?
Помощник загадочно улыбается. «Возможно,- с видимым усилием выговаривает он,- ты подумай пока, а условия обговорить мы всегда успеем. Тем более что и мне покамест неясно, что делать с остальным туловищем»
10. КАБАКИ ВИФЛЕЕМА. БДЯЩИЙ
81
Бар, погруженный в тишину полумрака в преддверии вечера. Объявление от руки большими неровными буквами за стеклом витрины - Профилактика До... (время неразборчиво). Притворно зевающая физиономия Розенкранца с выпученными глазами, присосавшаяся к стеклу. В глубине зала вспыхивает и гаснет освещение как бы заставляя вибрировать в унисон подвешенный к потолку неподвижный вентилятор. Розенкранц словно как при замедленной съемке, нехотя отцепляется от витрины - сначала кисти рук, лицо и, наконец, весь целиком. Плавно пятясь, отступает осторожно в глубину - к стойке. На витрине остаются жирные отпечатки губ и пальцев - четкий узор из двух причудливых прерывистых дужек и овала. Бармен, отвернувшись к грифельной доске, метит жирным крестиком напротив фамилии Тиросаки. Телефонный зуммер. Время- четверть шестого, если верить круглым настенным часам. Час с небольшим до заката. Achtung? Achtung! Guten Tag!
11. ОРКЕСТР ПАНА. КОЗНИ КУКОЛЬНИКА, ОПУС № 23.
- Bruder! - дирижер со значением постукивает розгой по металлическому каркасу пьюпитера. Дзим- трим-дзон. Eins, zwei,drai! Anfangs! С цифры девять bitte sehr. Achtung!
- Тра-тю-ту-ю-ю, - флейта с всхлипом.
- Пум-па-бах! - громоподобно геликон.
- Цумпфа- па! - торжествующий лязг тарелок.
- Вжжжитттиннннн! - визгливая скрипка, свежепокрытая лаком.
- Улю-лю,- издевательски гобой, как свисток футбольного рефери, назначающего пенальти.
- Уже получше,- брезгливо сплевывает на коврик дирижер,- флейта отправляется за пивом. Все остальные - с 17-ой цифры.
- Пум-Па-Бах!
- Цумпф-цум-дзум!
- Взззззззз!
- Люифффффт!
- Момент,- обрывает дирижер,- надеюсь, господа, сегодня все в духе? Никто не болен? Тогда должно сойти сносно, если только кого-нибудь из вас снова не схватит понос. Приготовились заново. Anfangs! Gehen!
12. РАХИЛЬ. ОВЕЧКА И ЖУК
- Мой господин,- ялая овечка, голос, обернутый в серебристую пленку, зрит на Ш. с обожанием и опаской,- молю Тебя - не причиняй беды мне, если можно...
- Дура,- в сердцах, но беззлобно, со смешком,- посмотри вокруг. Все ведь разошлись, не так ли?
Да, но остались, затаившись за ветками, подсматривая из-за кустов. Инстинкты врожденные.
- Да,- шепчет девица,- никого, как видишь, но мне холодно. Знаю.
Глупый мой Инона. Стеная, сползает за куст. Розы - что капли крови, пламенеющие под солнцем. Пригибается втрое, чтобы ненароком не высунуть наружу голову. Жужжание потревоженных жуков сливается с гулом лужайки. "Анна-Мария,- беззвучно шепчут иссохшие губы Вяко, толстые губы мавра. "Ревнивец,- резко бросает ему Прет,- что проку с твоей выпуклой мудрости, ты посмотри получше на эти груди".
82
Легионеры под елями насторожились, носы задирая по ветру, учуяли запах легавые, напрягли руки, держащие дубинки. Безнравственность - забота всех и каждого. Achtung!
Шаль медленно сползает с плеча, обнаруживая под собой розовую полоску плоти, тянущуюся шлейфом следом. Человечки на ткани потешно зашевелились, заерзали, точно живые. Молящие глаза цыганки топят чернотой чуда. Колодец чрева. Отверзни, отвали камень у источника, чужеземец. Всплеск, вопрос доверия. Ну же!
- Ты свободна,- поразмыслив, кивает смутливо Ш., -чего же ты не уходишь? Убирайся! Дальний печальный перезвон: бубенцов. Уже? О, Боже!
- Не то, не то! - Прет хватается за голову, - безжалостный Сфинкс, о, мои годы!
Зри!
13. ПОТИФАР. ТОМЛЕНИЕ ИРОДИАДЫ
- Ба! Знакомая старая басня! - простужено фальшивит в нос Помощник, пугливо озираясь (по совету секретарши). Недоволен-с и пуглив-с. Улыбка цветком зла расцвела уголками губ,- на сей счет будьте уверены на все сто. И скажу Вам - имеются в достаточной мере внятные - извольте же немедленно строго следовать им, ибо пора усвоить - здесь Вам не семинар по превращению диких гусей в домашнюю птицу и продукт потребления. Разъясняю: для нас, чиновников, четкость формулировок положений инструкции не есть Буква, но неписанный Дух Закона. Прочая шелуха вокруг да около - дело текущих нравов и юристов и нас она не касается вовсе. Оставьте ж на прокорм всей журналистской своре обуревающие Вас эмоции. Слепое следование инструкциям и нормам ни при каких обстоятельствах не может нанести государству непоправимого ущерба, в то время как непросчитанные до мельчайших деталей действия и проступки (даже ради каких имярек высших выгод и целей) чревато серьезными побочными явлениями, последствия которых, как правило, выходят из-под контроля и не наше дело нести за это ответственность, но сугубо лиц, их совершивших. А посему, отринув в сторону заблуждения морали, займитесь тем, что повелевают нам долг и начальство. Arbeiten!- и швыряет в сердцах трубку. Ту-ту-ту-...
- Kerl! - помощник устало опрокидывается на спинку креслоподобного сооружения, впиваясь в секретаршу поросячьими глазками,- душа моя, подумай только! Бред свихнувшегося чинуши - душа, видишь ли, зацвела у этой сволочи. У Тиросаки! А, может, еще и у Розенкранца? Ха-ха, бессмертные души, истекающие соплями. Замечательная картинка- Блейк, да и только! Бестиарий Приапа. Из-за таких вот зануд-гуманистов и проистекают многие неурядицы в нашем обществе. Народ потихоньку перенимает их манеры, а в итоге - срываются превосходно задуманные операции, рушатся все планы. И чего, спрашивается, ради? Не может быть, пойми, у толпы художественного вкуса. И нюха, ибо она - порождение мещанского бога и мокрых пеленок. Кстати, как тебе ход с нашей девицей, не правда ли - весьма оригинален, он самодовольно хмыкнул, меняя тему,- похоже, всё движется именно так, как и было спланировано. Наша юная водоноша, доносят, проявила себя во всем своём блеске. И, самое главное - выиграно драгоценное время, не - говоря уж о психологическом эффекте. Или вот еще, насчет тех фотографий в баре у Розенкранца, интересно, проявил ли он их? Боже, какой компрометирующий материал! Ты только представь, как с ними можно развернуться,- он смотрит на часы и мрачнеет,- странно,- румянец медленно сползает со щек, обнаруживая небритую бледность,- что я не ощущаю в себе ни малейшего подъема, как в былые годы... А, впрочем, плохо ли это? Политику моего ранга эмоции противопоказаны. Блюсти хладнокровие при любом развороте событий - вот выверенная годами установка, чему учит нас Старик примером всей своей жизни. Но даже и это не тешит сейчас моего сердца,- добавил он уныло,
83
зябясь точно пес, воющий на месяц, - скука - вот цена, которой мы расплачиваемся за зрелость и право быть в самой гуще событий.
- Розенкранц, - подумав, предлагает секретарша,- согласись, эта вонючая конура - единственная на свете отдушина для таких, как мы с тобой.
-Возможно, ты и права,- нехотя соглашается Помощник, заглядывая с рассеянным видом в записную книжку,- если он и не учуял подвоха...
14. ВОЛОСЫ ВЕРОНИКИ. ГИЛЬДИЯ
- Что это, они, и в самом деле разбежались? - взъерошенная голова Иноны всплывает над кустом крыжовника. Чуть позже. выползая, появляется частями и сам, раздетый от жары по пояс. Прихрамывает, с невинным видом потирая ушибленную коленку,- похоже, я снова что-то упустил, коллеги?
- А ты пораскинь мозгой,- сплюнул Прет,- чуть что - требуешь объяснений, а как что - сам под куст? Все разрисуй ему, расставь по полочкам, младенец поросощекий... А ты чего? - прикрикнул он на девицу,- разве не ясно указал тебе господин путешественник? Чеши отсюда, Агарь, пока и в самом деле не затрахали,- у Иноны глаза на лоб поползли - редко когда доводилось ему видеть старшего наставника столь разъяренным: кипящий во гневе Прет бушевал как целый пожарный расчет, прибывший по ложному вызову в половине второго ночи. Вяко криво ухмыльнулся, вяло приласкал девицу взглядом,- но раз ты пока еще здесь - хоть подай господину воды - видишь же, человек пить хочет,- Прет запнулся, зашелся обиженно кашлем.
Девица робко приближается, тупя глаза долу. Укромница. Подает, опустившись на левое колено.
"Пфуй,- отплевывается Ш., отпихивая обратно кувшин,- теплая...". Пахучий привкус сероводорода во рту. Источники,- мрачно оживляется Прет,- в недрах здешних холмов полно серы и прочей разной гадости. Противно, что и говорить, но, по мнению здешнего фельдшера, как и железистая вода имеет весьма целительные свойства. Как отпустит - сами убедитесь... "Будет то,- отмахивается руками, словно от назойливой мухи Ш., не зря коллеги прозвали тебя булыжником". «Уже нашептали,- укоризненно качает головой Прет, кося исподлобья на сбившихся кучкой педагогов,- и ты всему этому веришь, господин?" Вяко вздрогнул. "А ты,- Ш. обернулся к девице,- и в самом-то деле шла бы до дому. Не пойму, что тебя тут удерживает? Или ты и в самом деле ждешь, пока эти вот,- кивает в сторону притаившихся поодаль туземцев,- очухались и все повторилось по новой?"
"Не к добру твои злые слова господин,- вмешался молчавший доселе Инона, осел голубоглазый, и густо заалел, дивясь собственной смелости, оробел малый, - Скажи, что мы все тут потеряли? разве одни лишь неприятности! Толпа в отдалении и в самом деле заметно осмелела. Кое кто даже выполз из-за укрытий, стоят у незримой черты, улюлюкают, размахивая носовыми платкам, вилами и граблями. Девка, спотыкаясь, срывается с места, бежит за каменную будку общественного туалета. Легионеры вдруг от чего-то вдаряются в экстаз, целуются друг с другом, дубасят по спинам и плечам кулаками. "Психи,- качает, давясь смехом, головой соглядатай с сосновой ветки, не выпуская из рук планшетки с карандашом,- как ему только всякий раз сходит с рук подобное? (заглядывает в записи). Опасен и весьма! Как думаешь,- обращается к коллеге с соседней ветки,- стоит ли извещать об этом Помощника? Угостит ли он на сей раз нас чаем с бисквитами?" "Не торопись с выводами,- выглядывает осторожно из-за плеча прыщавый,- вот тут,- тычет пальцем в рисунок, не мешало б подправить бровь, вот, смотри! Да и стажа у меня вдвое напротив твоего, так что слушай и запоминай. И не
84
такого навидался. Хоть и не вышел, как ты, ростом. Просто не лижу кому что попало, оттого до сих пор всего лишь в наблюдателях. Прислушайся к совету - сообщи ему лишь о том, что непосредственно видел собственными глазами и слышал ушами и храни тебя Бог не воздержаться от собственных комментариев, не говоря уж о выводах! Не неси, короче, отсебятины - ведь что не так - на кого ты думаешь, сошлются? Да на тебя, балда, ты ж в этом деле стрелочник. И запомни - Помощник не жалует умников, неясно еще, а что, собственно говоря, мы с тобой видели на поляне? Реальные события или инсценировку, подстроенную Помощником для проверки таких вот, как мы с тобой - чтобы знать на будущее. Ты можешь утверждать об этом наверняка? Чуешь, в какой мы с тобой вмиг окажемся лаже, коли эта проверка, со своими горе-заключениями? Так что не дури, закругляйся и пошли отсюда долу, и выкинь нахрен свой импрессионизм. Не доведет это до добра, поверь мне. Ведь кто мы есть, если по существу разобраться? Что, в сущности, мы знаем о мире - крохотный участок жизни, затерянный посреди аморфного и безучастного к судьбам Океана гордо именующие себя островом и островитянами. Не слишком ли это самонодеяно для таких, как мы, ничтожеств? Что нас Континент - сказка за семью печатями, фрагмент, пусть и большой на страницах школьных учебников, а на самом деле - тайна тайн за семью железными замками, где для каждого свой ключик, неведомо у кого хранящийся. Путешественник же - человек, в корне от нас отличающийся хотя бы уж тем, что знает об этих странах воочию (мы даже этого не можем утверждать с полной уверенностью - а вдруг он такой же, как мы, или того хуже - беглец из сумасшедшего дома?) которых мы все и названий то с толком выговорить и то не сможем. Одно достоверно - он совершенно не похож ни на один из ранее выпадавших нам объектов слежки и то, что кажется в нем странным, является как это не прискорбно осознавать, обыденной и расхожей на материке нормой поведения. А, может и нет? Кто знает...
- Ушла,- Прет со всей силы пинает ногой забытый в спешке кувшин,- не пора ли и нам? "Думаю, ты прав,- вздохнув, соглашается с ним Ш.,- в конце-то концов, мы тут при чем? Все это местные склоки и дрязги! Суета, толчея сплошная и пыль. Пфуй! Инона, подбери с травы осколки - вещь как-никак..."
15. КИМВАЛ ЗВЕНЯЩИЙ. АМАН
И чем дальше, тем непонятней, словно в тумане, рисуется предстоящее.
По ночам, уткнувшись носом в подушки, он с вялым страхом вслушивался в отдаленный рокот Океана, сулящий ему, чужаку, отрезанному со всех сторон беспробудно однообразными волнами, неясные беды. Иногда Океан представлялся ему в образе огромного рыжебородого Старца со щербатым ртом, с проржавевшим от вечной сырости трезубцем - наподобие тех, что применялись еще в цирковых ристалищах Римской Империи, и обвитым вдоль всего тела огромной иссиня черной змеей, огромной настолько, что ею, казалось, при определенном усилии можно б было перепоясать и земной шар (пусть и не строго по экватору) - ночью многие несовместимые при дневном свете вещи оказываются вдруг самым непостижимым образом сближенными до соизмеримости и более того, готовыми вступить с тобой в контакт, о чем на трезвую ясную голову разве лишь покрутишь у виска пальцем. Так темнота скрадывает истинные масштабы, рисуя кончиком бледного луча узоры на лунной траве... Боже, все эти мысли, не дающие ему покоя - на этой мысли он ловил себя не раз и не трижды - приобретая у ночи чисто ведьмовскую извращенную гибкость, рождали в воспаленном мозгу ассоциативные связи, не исчезающие и с пробуждением в купели солнечных лучей. Кукарекай, не кукарекай - все тот же нескончаемый Океан, смердящий плесенью и смертью, словно нашпигованный ею как праздничный кекс изюмом. Океан твой враг, нашептывала ему лукавая ночь, враг затаившийся, выжидающий своего часа, когда... Он зрил себя беспомощно распластанной на прибрежном песке тушей тюленя с воткнутым в чресла миниатюрным, похожим на огромную вилку трезубцем - весь в крови, стекающей ленивыми струйками с доброй дюжины колотых ран. Бредовые видения прерывались, как правило, глубоким глухим забытьем под самый рассвет, а к десяти ему уже следовало быть на репетиции Оркестра и Океан, мимо которого пролегала его тропа на работу на протяжении доброй полумили, вовсе не казался вблизи столь уж грозным, скорее, бесстрастно бурой инертной массой пахнущей слизью жидкости, не таящей ни малейших признаков враждебного по отношению к нему настроя. Море как море, только очень огромное. И только ночные кошмары казались отсюда хоть и далекими, но, тем не менее, неотвратимыми, надвигающимися из роя грозовых туч где-то у самой кромки горизонта на западе, куда по вечерам закатывалось на покой огромное багрово-рыжее солнце, хмурящееся ныне над узкой полосой сине-бурых свинцовых туч.
А ведь поначалу все казалось запредельно простым и ясным!
Само по себе поручение Помощника казалось несложным, но при более тщательном его изучении (он уже в предостаточной мере испытал на себе все прелести таких вот простоватых на первый взгляд поручений, чтобы не насторожиться сразу, же по его оглашении) всех приуроченных к нему обстоятельств обнаруживалась незначительная, на первый взгляд, нестыковка, трещинка, так-ерунда, всякая там выпавшая в осадок муть, достойная пера разве что пьяного Киплинга. Ничего особенного, несуразицы сами по себе были какими-то чепуховыми, что ли, мелочными, совершенно индифферентными, похожие, скорее, на результат недостаточно добросовестной проработки отдельных деталей целого единого плана. И, тем не менее, чем больше вникал он в суть самого поручения, тем ему становилось всё неуютней. Несуразицы не сглаживались, наоборот, любая попытка прояснить хоть что-то одно, порождала лишь новые цепочки проблем и нестыковок. Прежде он махнул бы на подобные мелочи рукой - гори вы все синим пламенем, тем более что даже при наихудшем для него раскладе вероятность провала была мизерной, какие-то доли процента, но сейчас... Что-то происходит такое, недоумевал он, пытаясь подавить смутные тревожащие предчувствия - в конце концов, приказ на то и приказ, чтобы беспрекословно ему подчиниться, но тогда откуда все эти треволнения, мутная рябь, поднявшаяся вдруг словно по приказу из запретных глубин его подсознания после того, как посыльный вручил ему пакет под расписку; итак, происходит, но что? Как ему, лицу, всецело и напрямую зависящему от прихотей Помощника (в первых как эмигрант - вот чем обратились в конечном итоге сладкоголосые обещания консула - и, во-вторых, как лицо, пользующееся известным покровительством уклониться от дословного повиновения приказу, выраженному пусть и в форме деликатной просьбы, но, тем не менее, приказу? Что бы потом не судачили промеж себя люди, но попытка подобного рода представлялась ему крайне неразумным и опрометчивым поступком - выбора, строго говоря, нет, не было и никогда не будет. Какой, в конце концов, с него спрос, что он так переполошился? Случись не дай Бог что - пострадает в первую очередь сам Помощник, у них с этим строго и лишь потом начнут разбираться со стрелочниками. К тому же он всегда сможет сослаться на приказ, данный к его везенью в письменной форме. Правда, если снимут помощника, то и ему придется несладко, но, во-первых, до этого еще далеко (тогда и будем думать), а во-вторых, всё же это далеко не бесславный конец, хотя... Его призвание - музыка и надо воздать должное Помощнику, тот никогда не вмешивался в чисто творческие моменты и даже более - запрещал другим встревать в эту сферу. И разве не Помощник помог ему в становлении первого на острове симфонического оркестра, задействовав под это дело чуть ли не все имеющиеся в его распоряжении подручные средства - хватало одного лишь намека на его имя в нужное время и нужному человеку и перед ним услужливо распахивались любые двери (в том, что касалось музыки, разумеется). И если политик приходил порой (и не редко!) на помощь музыке чуть ли не по первому ее зову, не задаваясь при этом мелочными вопросами о целесообразности предпринимаемых им усилий, да и самой музыке, то и он как лицо, задающее тон движению в музыкальном мирке Острова, где каждое его замечание воспринимается чуть ли не как суд высшей инстанции, просто обязан при случае, оказать своему патрону любую, требующуюся от него ответную услугу и тем паче сейчас, когда в аспектах этого несложного, но запутанного дела явно наличествовали политические мотивы.
- Дурак ты,- сказала ему однажды секретарша Старикашки, чьим помощником собственно и являлся Помощник, личность Длинного Джо (равно как и его место в структурах власти) по возможности маскировалась от нескромных взглядов, не только общественности, но и окружения, пусть основную массу островитян и мало волновали все эти моменты, тем более, что Длинный Джо (такое прозвище Старику выдали в его собственном элитном Клубе) и без формального представления котировался издавна среди высших (да и прочих) слоев общества шишкой самого высокого разряда, уж во всяком случае, поважней трех затюканных текучкой Старейшин, номинально являющихся легитимными правителями Острова. Если б дела обстояли иначе, часто размышлял по пути на работу дирижер,- навряд ли помощник обладал бы столь непререкаемым, хотя и негласным авторитетом в Городе. За всем этим винегретом недомолвок и иносказаний смутно вырисовывались еле означенные контуры сверхсекретной и обладающей неизмеримо большей мощью Организации, прибравшей к своим рукам основные рычаги управления, обеспечившие ей по сути, беспредельную власть на Острове и, кто его знает, вполне возможно, что и за его пределами. Причем, судя по некоторым признакам, власть их была совершенно индифферентна в отношении финансовых воротил - денежным мешкам все реже и реже удавалось вклиниться в ход событий, разве что исключительно на общих основаниях. Многие знакомые ему дельцы и финансисты из числа Попечительского Совета, все до последнего, как бы состояли мелкими приказчиками при едином Хозяине, имя которого запрещалось произносить вслух. Покамест им допускалось до определенного уровня вытанцовывать собственные па в экономике острова (и ни дюймом более), да и то лишь в строгом соответствии с текущим моментом политической жизни. Никто из известных фамилий, мелькающих на витринах и в прессе не мог себе позволить переступить даже невзначай незримую черту, а, если такое порой и случалось, то умные люди понимали, что дело не обошлось тут без соответствующей санкции, а, может и прямого указания оттуда. Откуда? Судя по всему, знали все, но никто об этом не говорил. Впрочем, дирижер редко утруждал мозги подобного рода измышлениями (иначе недолго и свихнуться), да то и понятно: он ведь был для всех всего-навсего музыкантом, причем музыкантом профессиональным и потому все, что лежало за черточками нотной линейки, не должно было вызывать и не вызывало в нем никакого душевного отклика, иначе ему было бы ой как непросто уважать в себе профессионала - сказывалось застарелое болезненное отношение к собственной конфессиональной ориентации. Дружба с помощником, оказывавшим ему известного рода протекцию, была именно той тщательно сбалансированной платой, которую от него и ждали власти явные и тайные и за которую - отбросим излишнее лукавство - ему и воздавалось, и воздавалось весьма щедро.
- Дурак ты,- сказала ему как-то напрямик Фанни, нежась в плетеном кресле на залитой лучами солнца веранде,- думаешь, очень ты нужен Помощнику? Да он нуждается в оказываемых тобою услугах и того меньше чем во мне, или даже старом Пердунчике (так нелестно она отозвалась о Длинном Джо, впрочем, как и все в ее кругу, он понял это сразу, но не решился возражать),- вот если б ... - она запнулась на полуслове, смотря мимо собеседника небесно-невидящими глазами. Именно это "если б", а он знал, ощущал всей своей толстой слоновьей кожей, все, что скрывалось, как правило, за ее случайными, на первый взгляд, недомолвками и оговорками было для него важней и, что важно, недоступней всего прочего. Ведь женись он на Фанни - и помощник постепенно потеснился бы на второй план, освобождая
87
его заодно от начинавшей потихоньку допекать мелочной опеки. Он смог бы со спокойной совестью отдаться всецело служению муз, ну и жене, разумеется, деля между ними по справедливости жизнь и материальный достаток. Ведь женитьба на островитянке фактом узаконивало его статус пребывания на острове - муж островитянки - чего было более чем достаточно, чтобы стать полностью независимым от покровительства Помощника. Всё верно, тем более, что даже на беглый взгляд секретарша совершенно не смотрелась в роли будущего семейного крокодила, невзирая на ее пикантный возраст. Женщина она была (да остается и по сей день) в достаточной степени не лишенной обаяния и привлекательности. Но... все эти радужные перспективы, рисующиеся его истомлённому и растрепанному долгими размышлениями по кругу уму, разбивались об одну глупую подробность, обыденную житейскую реалию, о которой, судя по некоторым намёкам, дошедшим и до его ушей, догадывался и Помощник, по-своему весьма ловко использующий это досадное обстоятельство в своих чиновничьих интригах. Мелочь, о которой никогда не произносилось вслух, но которая лежала тяжелой печатью на всех его взаимоотношениях со знакомыми и полузнакомыми людьми. Дело заключались в том, что der große dirigent der Inseln National Hauptorchester уже четверть века как был безнадежным импотентом. Само по себе сие прискорбное обстоятельство не особо угнетало его - у людей творческого склада, как известно, взгляды на мирские утехи и прочую мелочь – как-то продолжение рода своя, отличные от мирских и светских людей взгляды (не говоря уж о военных). Но оно ставило его, по сути, в весьма уязвимую в его взаимоотношениях c Патроном позицию. Именно по этой причине он без малого четверть века торчит безвылазно в Вонючей Дыре, принимая посильное участие чуть ли не во всех грязных делишках Патрона. Случай с Ш. был, вне сомнения, мелким эпизодом, скорей даже фрагментом в эпизоде в его личной эпической по своему масштабу трагедии. Хотя, как знать, возможно, именно поэтому его серое всем своим обликом, а тем паче в сферах музыкальных ничтожество и готовит циник-Помощник на замену ему, известному по всему острову dirigent-у Hauptorchester-а - до него уже дошла парочка пренеприятнейших сплетен о том, что кто-то откровенно проталкивает на должность директора Гимназии и с этим обстоит далеко не так чисто, и отказ Ш., столь огорчивший его Патрона, не следует принимать за чистую монету. Дело становилось серьезным, пожалуй, что чересчур. Пусть на первый раз у них, что-то там не склеилось, но вовсе не исключено, что сработает на второй, на третий раз - он знал упорство своего Патрона в такого рода делах. Ясно как дважды два и то, что Помощник наверняка прибегнет в отношении Ш. на этот раз к более решительной, но вместе с тем тщательно взвешенной тактике, вплоть до прямого предложения места dirigent-а, минуя должность директора гимназии, точь-в-точь, как в свое время поступили и с ним и его предшественником, судя по всему, где-то произошла серьезная утечка информации, раз уж снова завязывается знакомая круговерть, догадался он. Потому то власти вручили Помощнику карт-бланш и все это делается для того, чтобы ни в коем случае не выпустить Ш. отсюда, похоже тот узнал здесь нечто и вовсе уж непотребное про остров и его обитателей. В немалой степени такому решению способствовал и Ш. своем откровенным и настойчивым желанием поскорей покинуть остров... Он начал уставать и потому решил свернуть на время свои умозаключения, а покамест решил для себя, что будет проявлять крайнюю осторожность при исполнении просьбы Помощника касаемо первичного допроса, ибо это поставит по идее его в еще Большую зависимость от Патрона. Независимо от результатов и последствий выполнения последнего приказа...
16. КАСТЕЛЯН. ДРОТИК ГИПНОСА
- My Lord! - канючит Инона, не поймёшь - то ли в издевку, то ли еще как,- нас же тут целых трое! Не удобней ли будет для всех подождать тебя здесь, чем переть всем на вершину? Мы бы дождались тебя сидя на скамеечке под вязами, не покидая надолго мест, до тех пор
пока представление не закончится, ведь, по сути, ни для кого из нас нет билета, поскольку нам они и не предназначались. К тому же даёт знать о себе усталость - целые сутки на ногах, а день, ты сам знаешь, был не из легких. Даже у добряка Прета такие, видит Бог, непонятные срывы! А всему виной наши хронические недосыпан...
- Хрен с вами,- усмехнувшись, перебивает его на слове путешественник и внутри у него всё поплыло от ликования - неужели и впрямь отстанут? - валяйте, устраивайтесь поудобнее в тени, подремите тут. Только ради вашей же безопасности не приставайте к прохожим со своими речами. И без того от вас помощи, что...- он еле заметно передернул плечами и отвернулся, дабы сдержать подступивший к горлу смех. "Эгей, - вскрикнул вдруг зычно Вяко и, приподнявшись на локоть, прикусил губу,- или нет, померещилось. "Что именно? - насторожился Прет, резвость реакции наставника пришлась Ш. не по душе - слишком, уж ретив; что таится за пазухой этого рыжевласого великана, казавшегося под косыми лучами полуденного солнца раскрашенным изваянием из гипса и картона,- договаривай уж, что именно тебе померещилось?" "Да так, ерунда всякая,- стушевался Вяко и понизил голос до шепота,- говорю вам, быть того не может. Представляете, господин, показалось на мгновение, будто вижу в толпе отдыхающих Тиросаки. Ну откуда, скажи на милость, взяться здесь нашему привередливому кастеляну?"
- Так выходит, что Тиросаки - кастелян? - недоверчиво переспросил Ш., уставившись на прикорнувшую в тени компанию. "Да, и что в этом такого? - холодно ответил ему Прет,- ведь должно же быть кому то кастеляном, так отчего ж не Тиросаки? К тому же он и так уже казначей и, значит, работа эта ему не в тягость". «Кастелян так кастелян,- неуверенно пробормотал Ш., приглядывая незаметно за Претом - с чего он так взъелся на невинный вопрос? И какая мне разница- уж я то не собираюсь осесть на острове, тем более, зацепившись за это дурацкое предложение - стать директором Гимназии. А если б и так, то чтож с того? Ведь и спросил же без умысла, из голого интереса и на тебе - такая отповедь! Мне и в голову не приходило, что этакий бравый красавчик с неспокойными бегающими глазами состоит при должности, подходящей скорей уж какой-нибудь умудрённой годами толстушке, к примеру - Гизеллиной мамаше. Ну да ладно,- спохватился, заприметив, какими глупыми глазами вытаращился на него Инона,- какого черта вся эта дребедень меня донимает? Уж не отношусь ли я, где-то в глубинах души своей всерьез к дурацкому предложению кучки педагогов"- он вдруг заметил, что начал повторяться в своих мыслях и принужденно засмеялся. Воздух острова рушил в нем какие-то незримые внутренние перегородки в лабиринтах уязвленного непонятно чем подсознания, но и возводил одновременно с этим какие-то новые препоны в отношении принятого в этих краях кем-то чудовищного плана - вот, значит, в чем причина охватившей его легкой паники, с которой его так лихорадит! Он окончательно пришел в себя и подумал, что после того как развяжется (прояснит свои вопросы с помощником), всенепременно завяжет с любыми пирушками и застольями, до тех пор, пока не очутится невесть каким образом на континенте. И что ноги его более не ступят отныне на этот Богом забытый остров со всеми его помешавшимися обывателями - Претом, Гизеллой, ее мамашей, недомерком Иноной с его визгливым как у кастрата голоском и, конечно же, как можно упустить столь редкий экземпляр, господином Помощником. Пожалуй, лишь об одном Вяко, заметно державшемуся особнячком от остальных, можно было утверждать, что тот не действует столь сильно ему на нервы. Чистой воды наваждение! Придется усилить бдительность, столь опасная близость Океана пагубно влияет на психику, да и на тело ничуть не меньше, а с этим уже нельзя не считаться всерьёз. Всяческие там биоволны, мать их. Потом еще эта девка, известие насчет Тиросаки...a ведь последовательность всего, что происходило с ним сегодня,- осенило его вдруг,- заложена еще с самого утра, с нежданной пирушки в компании придурковатых педагогов, а то и того раньше, когда, поддавшись уговорам лысого бармена, пустился в дорогу, прихватив с собой Гизеллу. Не по душе все это, ох как не по душе, но... Будучи здесь чем-то навроде почетного гостя, не хотелось бы огорчать, в общем то, радушных хозяев чересчур уж жестким и прямолинейным отказом. Уж чего-чего, а предупредительности в адрес Ш. им было явно не занимать. Тут хватало с избытком, уже хотя бы то, как его вообще допустили к аудиенции с самим господином членом Жюри, а ведь подобная честь, как он узнал уже задним числом, представлялась далеко не всякому, пусть и иностранцу. Другой вопрос- продуктивность его рандеву. Впрочем, и об этом судить пока что было рано. Не следует упускать из виду и того обстоятельства, что вся эта возня вокруг его столь незаметной персоны (включая сюда и злополучную аудиенцию) с каждым часом все больше и больше напоминала бесцельный и до жестокости непристойный фарс, словно неведомый и коварный противник то и дело расставляет на его пути ловушку за ловушкой, действуя с каким-то нездоровым азартом. А то, что к тому же этот противник - обладатель не шибко какого ума, лишь еще больше запутывает саму ситуацию. Вдобавок, не исключен и третий вариант интерпретации происходящих с ним событий - все это существует не иначе, как в фантазиях его разгоряченного преследующими его мелкими, но странными неурядицами мозга и не имеет с реальностью, ни единой существенной точки соприкосновения. Все в нём и всё он сам. Нервы, нервы... - Господин,- перебил его хаотичные попытки как-то осмыслить происходящее с ним и остальными Инона. Реальность в образе этого вечно скулящего подручного эскулапа - насколько помнится, именно Инона отвечал за все санитарные затеи и мероприятия в Гимназии и даже более, за саму аптечку, а, точнее, аптечки (на каждого учителя предполагалось по отдельной аптечке, пусть и не всегда удавалось следовать этому правилу и тогда двое учителей пользовались одной аптечкой, а остальные сдавались на хранение Тиросаки, вплоть до новых поступлений), а еще точнее - за их комплектацию в соответствии с последними нормативами - грубо заявила вдруг о себе во весь пискливый голосок,- так, значит, мы вздремнем чуток с твоего разрешения?- он успел (и когда только?) уже подстелить под себя забытое кем-то в кустах во время недавних учений по гражданской обороне войлочное армейское одеяло с инвентарным номерком одной из расквартированных в столице частей. " - Бога ради! - Ш. даже вскрякнул и чуть отпрянул в сторону, как бы застигнутый врасплох неожиданно прозвучавшей репликой. Времени про запас у него оставалось не так уж много и он засуетился,- разве я препятствую вам тут в чем то? " "…нет вам - ответил за всех хитроумный Вяко и все трое тут же усердно закивали головами в знак согласия,- да и какие меж нами могут быть споры и разногласия, к тому жен в самый канун?" А между тем - заметил про себя Ш.- мое присутствие явно смущает чем-то каждого из здесь присутствующих, даже простоватого и воздержанного чуть ли не во всем по словам все того же Иноны, Прета, то и дело отводящего взгляд свой куда-то в сторону, явно избегая встречи с моим взглядом. Но чего ради? Вопросы, вопросы, вопросы... Ш. никак не удавалось понять даже малую толику от всего происходящего с ним и вокруг. Зачем, к примеру, все трое так неожиданно сейчас смутились? Даже вопрос свой Вяко выдал нарочито неловко, возможно и оттого, чтобы скрыть собственную неуверенность. А, возможно, и наоборот. Такое объяснение его совершенно не удовлетворяло. "Причины всегда найдутся,- витийствует Инона, сбивая его с мысли,- еще древние греки, помню, утверждали нечто в этом роде, полагая разве что полем приложения являются деяния Богов и героев" "Ты...- начал было удивленный Ш., но Инона резко, словно не он только что с минуту назад клевал тут носам, и чуть ли не грубо оборвал его, потирая покрасневшую от очков и духоты переносицу. "Думай что хочешь,- сказал он,- но не пытайся понять или разъяснить себе нечто такое про нас, чего мы и сами не в состоянии представить. Иначе чем мы сможем тебе помочь?". «Ты же меня еще и учишь,- вскинулся Ш.,- мальчишка..." Но его никто не
90
услышал - все трое уже мирно храпели вовсю, свернувшись в спираль, выводя угрястыми носами невразумительную анатомическую симфонию.
17. ГОСТИ ЦИРЦЕИ. РRESTO, PRESTO!
- Homo sapiens, господа, означает на латыни человек обезьяны,- назидательно постукивает стеком по рамке пюпитера дирижер, призывая оркестр к порядку, с цифры 27 флейта, все остальные на полтона ниже. Надеюсь, нет необходимости разъяснять еще раз собравшейся тут аудитории,- широкий жест в сторону воображаемой публики,- что все это для них должно означать...
Homo sapiens. Мыслящая обезьяна или тростник.
18. ДОЗНАНИЕ ИППОЛИТА. ФАМАРЬ
- It’s a time. Настенные часы бьют время чаепития. Би-ба-бум - раз около пяти-шести. Сверь время с карманными. Би-бы-бупф - большая стрелка точно на двенадцать.
- Отвяжись,- отмахивается секретарша, корча зеркальцу рожицы,- позвонил бы в оркестровую - проверить, все ли там подготовлено. Потом попозже я тоже созвонюсь с ними и - в любом случае - к семи у Розенкранца. Вопросы?
- Да-с, пожалуй,- кивает Помощник,- хронометр - дерьмо,- стучит по циферблату длинным ногтем мизинца,- о чем мы, то бишь? Ах, конечно! Следует тщательно отследить все обстоятельства, связанные с рождением господина путешественника. Авось, повезет и удастся ухватиться за какую-нибудь скрытую ниточку. Хотя, по большому счету, я опасаюсь, что родословная его ничего нового нам не скажет и все это выльется лишь в повод для нас пошушукаться промеж своих с месяц-другой и позубоскалить. Не более того. Нет ну хорошо (заглядывая в реестр Жюри) - пишут вот: пункт 17-бис, уточнить, была ли у него мать. Это уж по твоей части.
- Пиши: мать была,- Мать была,- засмеялась секретарша, затягиваясь тоненькой, как соломка сигареткой,- можешь спустить команду - пусть проверят по записям соответствующих гражданских регистраций и хорошенько пороются в церковно-приходских книгах. Так что неплохой повод, как видишь. Давно довлеет. А вот касательно отца скажу лишь то, что слышала сама. Разные ходят слухи и. похоже, ни один из них не похож на правду. Проблема отцовства. Дело хоть само по себе и третьестепенное, но при этом и весьма непростое. И ведь как назло, эх! - брякнула она, не сдержавшись, уже под самый конец,- господин Прет...
- Зря ты так считаешь,- обиделся Помощник - поелику для нашего Ведомства незаконнорожденность объекта вовсе не свидетельствует о его профессиональной непригодности. Скорей уж об обратном, я бы сказал...
19. ПЛЯСКА КОРИБАНТОВ. ЗЕРКАЛА ПРЕДБАННИКА
- Sanctum Dei! - облаченный в парчовые ризы муж, ослеплено сияя златом, возвышенный невесомо (с намечающейся лысиной вокруг макушки), стоя в торжествующей позе, водя начищенной до блеска палочкой словно кадилом, возвещает громогласно:
- Gloria, gloria Deis!
91
Палочкой, точно розгой - вверх-вниз-в сторону, вжик! Четырехдольный метр на условном языке. Серьезный в часы терпимости муж.
- Изыди, Навохудоноссор,- азият, затянутый в пахнущие сырым мясом и конской шкурой шаровары. Тоненькая полоска усов над верхней губой под раздутыми ноздрями.
Колокола в отдалении:
- Бим-бом-дин! Бом-бим-дон! Еще раз, зазывая агнцев в сени. Приготовились:
- Ein, Zwei, Drei! Ein, Zwei!..До-до-соль.
Имеющий разум оседлает и время. Omen! Движение по кругу:
- Ба-па-пара-ба, ба-пара-ба-ба!
Скрипка осторожно змеей вползает с левого крыла. От подоконника.
- Ja, jа! Вам говорю. Вполсилы, вполсилы, едва касаясь струны смычком. И:
- Gloria, gloria Deis!
Вслушайтесь в cебя. Поет ли в вас музыка, болваны? Очень важно.
- Бо-пара-па-бам. Пауза. Taк, так и:
- Трахххххх!
Подвяжи очки ниточкой, дурень, тогда не соскользнет. Фу! Здесь нужны не Дирижеры, а пастухи с парочкой сибирских волкодавов. Или прапорщик. Вот всё, что вам надо. В качестве усатого пугала в ливрее швейцара с густо намазанными кремом скрипящими при ходьбе сапогами. Итак, заново:
- Бо-па-пара-бум!.. Трахххххххххххххх!
20. GLORIA DEIS. ГНЁЗДА ГРЕХА
- Heinrich! - пышнотелесная дева, дева Руббенса, томно потянувшись, пальчиком зазывает поджарого, потрясая бюстом,- Heinrich, mein leben! Разве не идем мы все вместе сегодня в цирк? Как в каждую пятницу, а сегодня ведь пятница! Оh, Heinrich, как так можно забыть такое? Иди же ко мне, Heinrich, mein leben!
Heinrich, одетый Галеном рыжевласый, прикрывая рот ладонью (дырка в верхнем ряду пожелтевших от никотина зубов),поет "Oh, Hauptmann, dear Hauptmann, Мари! Проказница - стрекозка...- по шутовски раскланиваясь- Achtung, Achtung! как будет угодна мадмуазель! (дама хихикает) Вот он наш друг! (тыкает пальцем в Аплита), конечно, он свободен, найдешь и ему подружку? (сально тянется губами) Кто таков? Герой! Морской Волк, так вот. Сегодня с морей-океанов. Не мешает и молодцу снять со стручка стружку. Ха-ха! Но (медленно грозится пальцем), тайна, понимаешь! Так что ни зги! Не болтай лишнего, и что вдруг услышишь - не твое! заруби на носу! (заговорщически подмигивает) Вы понни-маетте? А потом все вчетвером нагрянем к Розенкранцу. Потеха на всю ночь, а? Славно, славно!"
Дама (стаскивая лифчик): «какой Вы, право, грубиян! (хихикает) Ein, Zwei, Drei! (взмахивая юбкой, под которой ничего нет) - явись, подруга! (щелкает пальцами, из-за ширмы бесшумно появляется Гизелла) Hеrr Hauptmann, каким же насчет зрелищ? А Вам нравиться моя задница? (взмахивает юбкой, становясь на корточки. А тебе, Heinrich? По пятницам в цирке всегда случается что-нибудь забавное. И еще шампанское в буфете. Вот на прошлой неделе, крокодил перекусил надвое неосторожную зрительницу, свалившуюся за заградительный канат. Все уже прибрали, а ее окровавленные трусики так и остались висеть на сцене до конца представления, зацепившись за острый стержень, представляете? Гизелла, продемонстрируй господам свои прелести, пока те не закисли вконец. Да так, как только одна ты и умеешь. Господа, внимание! (обмахивается трусиками как веером, принюхиваясь) Ах-ах! (поет) Если завтра война, если завтра в поход..."
92
Herr Hauptmann (тот же Аплит, шатаясь, прижимая руку к сердцу): "Oh, Mammy, mammy... Oh, Hainrich! (пьяно смеется). Египетский божок в одной кадке с мексиканским кактусом. Смешно, не правда ли, господа? Знаете легенду, как произошли мексиканцы (пьяно рыгает)? От кактусов и сомбреро, ха-ха! (помрачнев) Их песни скоро завоюют все Западное полушарие, вот увидите! Сантана, Акапулько, Диего Ривера - это только начало. Долой Вонючие штаты Америк! Калифорнию - аборигенам - хм? ну и метисам. Мексике - ее исторические границы (осторожно касается рукой груди Гизеллы)- мексиканцы - наши друзья и все поголовно ходят в белых подштанниках... А я тебя помню, малышка, еще девочкой помню (Гизелла смущенно прикрывает грудь распущенными власами). Как бегали еще прятаться под стол в бумазейных штанишках. На Новый Год - как сейчас помню. А ты помнишь, Heinrich? Откуда..." (машет рукой, прижимаясь к Гизелле, Антей)
Гизелла (массируя): "Морской Волк разевает пасть, так, что ли? Тем лучше. Помаструбируйте, покамест, голубчик" (уходит за ширму).
Дама (хихикая): «Ого-го, подружка! Норов - что упрямый боров. Запаслись, на всякий марганцовкой, Heinrich? Триппер - явление нередкое в наших краях. Помассируй-ка мне пока спинку (переворачивайся на живот, подкладывая под груди подушечку). Резв ли твой жеребец, Heinrich, или заснул крепким сном в своем стойле? Фи! Вот так, так, ох-хо! Поддай пару, Гизелла! Hauptmann! Подарите мне сомбреро в день рождения!
В конце аллеи раздаются свистки, топот сапог по гравию, рев пожарной сирены. Постепенно все стихает в направлении к городскому пляжу. Все вскакивают с мест как по команде. Ужасный скрип пружин.
Все вместе (взявшись за руки): Gloria, gloria Deis! Drang nach Osten!
21. ОГОЛИВА, СЕСТРА ОГОЛЫ
Свершилось! Убрался, наконец, сопливый зануда. Оставшись наедине с собой, секретарша медленно стягивает с себя блузку и устраивается поудобней в кресле перед телевизором, отключив на всякий телефон. Запахло ногами в чулках. Сердце истомно ёкнуло, качая тепло по телу. Здесь, под левой грудью под заветной родинкой. Опояшеся грудями. Милосердный Боже, до чего же точно подмечено! Славно, очень славно. И предков, выходит, тянуло на липкое. Вытянув на низенькую табуреточку ноги хоть на пару часов ощущаешь себя наедине с богами внутри этого каменного мешка, стерегущего прохладу. Берет со столика помаду, малюет по обнаженному животику неприличное слово, мурлыча под нос колыбельную как заправская сноха: Спи-усни. Люди и суета - они по ту сторону стены. Теперь уже до понедельника - вечер у лысого Розенкранца не в счет - вялое в меру развлечение для набившего оскомину за неделю придурка, возомнившего о себе невесть что, и только потому, что держит в руках Старика из-за истории с его внуком. Придурок! Это Старик держит в руках своего внука, используя тебя в качестве жупела. Тебя, господина своего помощника, разумеется. К тому же идти совсем недалеко: отсюда - метрах в ста от ее прибежища. Что же делает дщерь Израилева, оставаясь наедине с собой и со своим телом? Тсс, не будем строить из всего девичьих тайн! То же, что и все прочие девы мира. А ... э... как там? Ведьмочка, подгадывающая на масле. Лично я предпочитаю на спицах. Сюда узелок потуже, а отсюда - новый ряд. Любит - не любит, как все просто! Шарфик для племянницы. Помощник - выдвиженец Старика из Новой волны, все они ощущают сейчас себя на гребне, но ведь наверняка же грохнутся вниз - закон той же волны неумолим, пора уж знать. Многим, очень многим из них не хватит запала и сил на второй заход. Мнящие о себе выскочки, глупцы с вялыми фаллосами – кто ж - так запросто, за красивые манеры уступит вам власть задарма? Старый пердун хоть с виду и кажется на излете, но главные ниточки продолжает уверенно
93
удерживать в своих руках. Да и член у него до сих пор хоть куда! Так что гарцуй, красавчик чик- чирик - пока твое время быть на манеже, а там поглядим! Замена Пердуну грядет еще нескоро, да и на случай там чего готовится совершенно в иных кругах, вероятней всего - тот самый злополучный внучек господина члена Жюри. Представляю, как он отнесется к бывшему помощнику своего деда и возрадуется. Ясно как божий день. Власть. Она заставляет женщину испытать сладострастие оргазма задолго до соития, да и вообще без оного. У настоящей Власти всегда твердые члены. Ах, какая круговерть, голова идет кругами. И в тоже время прав, мерзавец: скука смертная. Власть и скука всегда по соседству, потому и не бывает доброй власти, а вот благодушествующей - хоть отбавляй. Даже трахается она, Власть, и то на один и тот же манер – закрой глаза - и не отличишь одного от другого. Потому и не бывает доброй Власти - добрые - они все беспомощны. Беспомощны, оттого и добры (хихикает, засыпая невзначай).
22. ГРЕХИ МНОГИХ. АЛИЯ
- Пожалуйте сюда, господин,- рука в резиновой перчатке заучено распахивает боковую дверцу, выкрашенную в ядовитый цвет травы. От колючей изгороди отделяется бесшумной серой тенью некто в натянутом по самые брови кепи и, неловко прикрываясь газеткой, заходит в туалетную кабинку. Тиросаки, окруженный со всех сторон цепью стражников, утирая с головы пот, громко сморкается в платок. "Он? - тихо переспрашивает капрал. Кастелян, сморкнувши снова, кивает головой. Капрал делает отмашку и, пряча за пояс перчатку, отворачивается. Трое стражников заходят за спину незнакомцу и еще двое на всякий подтягиваются поближе. Похоже, что один,- с облегчением вздыхает капрал,- а ну, стой,- хватает за руку пробегающего мимо разносчика-юнца. Тот, пихаясь, вырывается из рук, скидывая по ходу чернополосый балахон, оставаясь в одних плавках.
"Я лишь хотел напиться,- бормочет опешивший капрал, комкая в руках нежданный трофей,-совсем уж бесстыдство! Ладно,- встряхивается, приходя в себя - начинаем. Захват по второму варианту, осложнений вроде как не предвидится. А ты,- он презрительно щурится на Тиросаки,- сразу, как подозреваемый будет уловлен, бегом не мешкая в кассу за вознаграждением. Назовешь пароль - Эрминия. В четвертой справа кассе, запомнил? Смотри ж, хоть сейчас не напутай, а то привлечешь еще ненужное внимание зевак, а то и кого из газетчиков. А вот и Алия; как кстати,- окликает вполголоса,- Алия!
Смуглый и коренастый, чем-то напоминающий араба человек подходит впритык к капралу, шепчет что-то на ухо. «Вы уверены? - переспрашивает побледневший капрал,- причем здесь..."" Араб испугано пучит глаза, показывая что-то на пальцах. "Понял,- светлеет капрал,- спят еще, говоришь? Сурки! Нет, трогать их мы не собираемся. Пока. Если сами, конечно, не попрут на рожон. Нельзя же оставить гимназию без ключевых педагогов перед самым началом занятий. Не дело. Ты еще здесь, гаденыш? - замечает застывшего на месте Тиросаки,- Жена Лотова! А ведь чем-то ты мне по нраву, парень! Невдомек чем именно? Вот ведь совестливый, обращается он снова к Алии, тот натужено смеется, хлопнув себя пару раз для убедительности по ляжкам,- пытается отвертеться, мерзавец этакий, от вознаграждения, представляешь себе? - теперь уже смеются и подтянувшиеся к месту остальные,- так не пройдет, парень, бери от государственной казны, что тебе причитается, с нее не убудет. Вот ведь паскуда! Не ты первый, не тебе уж быть и последним. Чем все твои предшественники тебя похуже? Вот, сам видишь. Послушай, да стоит ли так убиваться из-за какого-то вшивого иностранца, когда штаны залатаны? Да его, к твоему сведению будь сказано, успела заложить-перезаложить добрая сотня наших достопочтенных горожан, и знаешь, кто в числе первых прискакал - дружок твой разлюбезнейший, Претом зовут кажись - не к ночи будь помянут. Лично ж твой донос - говорю тебе для того, чтобы ты так не убивался впредь, поступил в наш участок еще утром и тут же был зарегистрирован под номером 63. А сколько таких участков, как наш рассыпано по острову! Не он крайний, не он последний. Не вижу причин, с чего бы тебе не поступить как со спокойной совестью на твоем месте не сделало бы 9 из 10 наших благонадежных граждан, так что убери с лица выражение вселенской скорби - таким, как ты не к лицу. А от вознаграждения отказываться и вовсе негоже - деньги то причем? Как ты думаешь, за что оно выдается?3а донос? Вот уж дудки! Во-первых, государство не может исходя из соображений высокой морали поощрять материально проступки, о которых заявляет само как о морально недостойных, ибо в один прекрасный день спросится и с него. И, во-вторых. Решись оно на подобный шаг - как тут же окажется банкротом. А выдается оно тебе именно потому, как ты единственный среди всей этой неразборчивой компании ябед и доносителей, подверженный сомнениям и упрекам своего внутреннего мира- своего рода эталон по данному эпизоду и вознаграждение тебе выдается в качестве компенсации за понесенный моральный ущерб. Общество просто обязано его тебе оплатить в соответствии с действующими расценками, разумеется, именно за то, что твоё имя выбрано единственным, которое будет предано Официальному оглашению. Впрочем, проступок твой навряд ли задержится надолго в людской памяти, ибо она коротка и не желает знать сомнений и прочих атрибутов неспокойного знания, доверься моему опыту. Не более трех недель, заверяю тебя, Ш. Да если и не так - разве ты не сам говорил, что - людское порицание затрагивает только внешнюю стороны поступка и не затрагивает сути самой души Преступившего. Суть же эта в твоем случае банальна до неприличия, скромный ты наш кастелян. В жизни твоей она обозначена занимаемой тобою должностью, каковая ни при каких обстоятельствах не может быть подвергнута людскому суду - иначе миру придется обходиться без кастелянов. Благородство, порядочность - поверь мне, все это пустой звук в то динамичное время, которое мы переживаем. Видел бы ты хоть краешком глаза, что чинят за стенами, отделяющими их от рядовых граждан, получившие мандат власти и учти, я-то знаю об этом далеко не понаслышке. Власти - трофическая сфера, где царят отчаянный разврат и беспробудная подлость - иначе там не выживешь. Мы же с тобой - нечто наподобие деревянных манекенов, которых дергает за ниточки один из младших по ранжиру кукольников, которого в свою очередь дергает следующий за ним по рангу кукольник, того - следующий и так до самой вершины пирамиды кукольников (или манекенов - смотря кто откуда смотрит). Имеет ли пирамида вершину - не знает никто, кроме Верховного Кукольника, да и тот лишь постольку, поскольку лично его никто не дергает. Остается один вопрос, существует ли вообще Верховный Кукольник. Заметь, вопрос этот остается открытым для всей пирамиды, кроме, может быть одного ее члена, да и то неясно, знает ли об этом он сам. Возможно, пирамида эта и в самом деле оканчивается Богом, как полагал, к примеру, отец Игнасий, слышал о нём? А может и неприметным каким-то бродягой, наподобие нашего путешественника. Одно лишь известно достоверно - кем бы он ни был (если есть), сила его соизмерима с мощью библейского Бога, по крайней мере, мало в чем ему уступает. Главное - чтобы выдержали нити, но это - совершенно другой вопрос, скорей из сферы физики. Здесь мы подходим к проблеме Ткача,- Алия передернулся весь и странно как-то искоса посмотрел на капрала,- впрочем, нас с тобой,- спохватился тот,- все это мало касается, главное, что мы во всем этом должны для себя учесть предельно простой принцип - чти своего непосредственного начальника и если ты ему угоден, то, значит, потратил свою жизнь не впустую.
Словоблудие капрала сливается с перезвоном колоколов и плывет, невесомое, над холмом с лысой верхушкой, обрамленной белокаменной чашей циркового комплекса, пламенеющего в обращенных к западу окнах огнями заходящих солнц (по числу окон - в каждом окне по солнцу). Потрясающий акустико-визуальный эффект. Господин, пожалуйте с нами, просим не поднимать ненужного шума и не аппелировать к толпе до окончательного
94
прояснения всех спорных моментов. Не волнуйтесь - разъяснение и вердикт не заставят себя долго ждать, но и не будут скоропалительны.
23. САВЛ У ПОРОГА. ТЕНЬ ДАМАСКА
Приходя, не возникай неожиданно на пороге чужого дома, а, возникнув по необходимости - постарайся поскорей исчезнуть 6ез особого шума. Что-то не склеивается тем не менее концами, отчего и зудит, безостановочно под ложечкой. Верная примета. Точность фраз и формулировок - удел поэтов и чиновников, в этом они схожи до умопомрачения. К тому же и те, и другие относятся, так сказать, к служителям. Хм, неважно кому служишь, важен тут глагол. Кто сказал первым? Похоже на Шекспира, но явно не он. Или вот еще ...как его там?.. одним словом. Das ist? Еще один день, примечательный отсутствием каких-либо серьезных происшествий - так, обычная чесотка, зуд по пустякам. Да и сама история с чудаком путешественником - себе то уж можно в этом признаться - скорей всего на все сто притянута за уши, что ровным счётом ничего не значит. Мы рождены, чтоб сказку воплотить в событие. Но... Чиновник, даже зевая, умудряется при этом влиять на судьбы сограждан, чем в чём-то напоминает ангела (тот, правда, не зевал, по крайней мере, Библия и прочие источники хранят молчание по этому поводу - ни единой ссылки на сей счет), но... Уж не сходит ли он с ума, подумал Помощник, подобные мысли и разглагольствования наедине с самим собой - симптом подозрительный. Впрочем, время от времени допускается, как, например, сегодня, можно позволить себе слегка расслабиться, выпустить вожжи (ненадолго только) и наблюдать как бы со стороны за копошением куцых отрывков мыслей и фраз, сплетенных в серо-бурый с оранжевыми разводами клубок. Порой это кажется забавным, порой не вызывает никаких эмоций, кроме глухой досады и бессонницы. В целом же все живёт своим ходом, если б не одно тревожащее душу наблюдение - мысли с каждым разом все более и более выхолащиваются, становятся примитивней и площе. Всякие там статьи затрат в калькуляциях тайных операций, нуждающихся в соответствующем обосновании (слово "интрига" отсутствует в лексиконе нормального чиновника - ведь и рыба, тварь водяная не имеет ни малейшего представления о той среде, в которой обитает до тех пор, покамест ее не вышвырнет штормовой волной на влажный от этой самой среды песок), заигранные мотивчики шлягеров, обвислые груди канцелярских шлюх. Иногда разве, словно свежей струей всколыхнутся глухие воспоминания о первых самостоятельных шагах по жизни - как всё тогда было просто, легко и ясно - о том как отработал три года в приходской гимназии помощником учителя по дисциплине, а по сути - мальчиком на побегушках до тех пор, покамест один из более-менее удачливых сверстников не вспомнил ни с того ни с сего о нем и не замолвил словечка перед... Сейчас не упомнишь даже, кем до того серой и невыразительной показалась ему фигура первого его начальника - да тот, в сущности и был никем - нечто бесформенно-пучеглазое, втиснутое в безукоризненно отутюженный двубортный пиджак серо-мышиного цвета с неизменным обязательным атрибутом - синий в полоску галстук. Чиновник среднего уровня нижнего ранга с крайне ограниченными перспективами роста, но надежно занимающий отведенное ему место - прочно и по праву. Имена таковых, как правило, так и остаются в невостребованной строке отчетно-статистических ежегодных канцелярских книг Центрархива, хранящихся с неизвестно какой целью в подвалах Городской Ратуши. Невостребовано, собственно говоря, Историей - в быту все это ничтожества - достопочтенные отцы семейств с многочисленным потомством в сыновьях и внуках, в чьей памяти надолго запечатлевается розовощекий образ добродушного дедушки. И по праву! Труднопредставимо, но и верно ведь то, что без таких вот ракообразных, скрупулезно фиксирующих в порождаемой ими документации подряд все нужные и ненужные факты и события не было бы и самой Истории! Так память фиксирует, не запоминая, мельчайшие детальки, ибо без этого процесса она не запомнила бы и главного. История- это память о главном, которого попросту нет без этих самых деталек, при этом совершенно неважно, насколько она соответствует реально происходившим в прошлом событиям. Ибо любое мало-мальски значимое событие, оставившее след в истории разными наблюдателями воспринимается по-разному. Уффф!.. Приятное ощущение лени захлестывает Помощника ласковой волной, расплываясь по всему телу приятным по - кошачьему теплом, добираясь до самых укромных пор души и тела. Фи-фа-фифочка - на ум приходит вдруг воспоминание о секретарше, оставшейся, как и подобает преданному борцу за высоконравственные устои в обществе, одной в огромной приемной господина члена Жюри. Высокая фигура, туго обтянутая по всем ее прелестям разноцветными кусками материи - мода, похоже, чем дальше - все больше и больше от все тех же устоев - поступь времени тяжела и неумолима как памятник безвестному полковнику. В особенности та ее самая трехцветная итальянского флага юбка с сексапильным вырезом вдоль бедра. В чем-чем, а в женщинах он никогда не испытывал недостатка и на свой манер ценил и уважал их. Тем более был непонятно, откуда взялась его затхлая закомплексованность, мешающая наладить отношения с секретаршей потесней. Психоаналитик господина члена Жюри, обследующий в рабочем порядке раз в год по заранее утвержденным графикам служилый состав аппарата, с каждым новым разом все удрученней дергает головой после осмотра и записывает что-то, прикрывая ладонью, в обтянутый дерматином гроссбух - в своих наблюдениях он подотчетен строго одному господину члену Жюри. Да, в женщинах нет недостатка, разве что вкус от них какой-то пресный как у болотной рыбы, что ли. Что там еще? Ничего, скука. Даже операция с Ш., от которого он так загорелся поначалу, после своего интригующе бодрого начала как то неприметно и монотонно выродилась, потускнела, опустившись до уровня заурядного дорожно-транспортного происшеотвия.0дним словом, не стоило и городить огород, но сейчас уже не вернуть содеянного, хотя по этому поводу достаточно лишь замолвить словечко перед... Просто так дела не делаются и любое дело, раз начавшись, должно быть доведено до своей, пусть надуманной, точки - золотое правило чиновников, нарушение которого равнозначно отступничеству от касты. Допустивший подобный проступок, становился на весьма скользкую колею изгоя, движение по которой не сразу, но рано или поздно неизбежно приводила ослушника к полной жизненной катастрофе и отлучению от всех Списков. Дело же Ш., судя по последним оперативным наблюдениям, вроде как, слава Богу, вот-вот так или иначе очутится на финишной прямой, но есть и настораживающие обстоятельства - до сих пор так и не единого симптома сбоя, что не может не вызывать тревоги - когда дела такого ранга обстоят чересчур уж гладко - значит, будь готов к крупным неприятностям, если не провалу. Помощник зашел в мелочную лавку, истребовал телефон. Его проводили в стеклянную каморку, подтащили впопыхах раскладное кресло. Он наугад набрал номер. Гизелла - в положенном месте, секретарша - на вахте, Нелли - дура набитая. Смазанный механизм интриги работал бесшумно, как часы, не требуя внесения каких-либо корректив. Отлично спрогнозировано вплоть до мельчайшего пунктика. Мысленно он поздравил себя с тщательной проработкой деталей операции. Главное, подумал он, точно предугадать направление и силу первого толчка, далее дело движется как бы само собой, не требуя приложения дополнительных усилий - как по маслу, аккуратно укладываясь костяшками ниц в причудливо заданный заранее узор, воплощение изначального замысла. Особенно изящно удался фрагмент с подключением к делу дирижера, придавшего разворачиваемым событиям изысканный привкус двусмысленности и многослойности действа. Блестяще, ну и что с того? Разве не та же самая скука по утрам после пробуждения, ощущение заурядности и безысходности и без особых надежд на перемены? Впрочем, завтрашний день сам о себе позаботится, не надо забегать вперед. Сейчас же - attention! - время, отведенное им на расслабление на исходе. Вот-вот... Он
96
натягивает берет по самые уши из опасения быть узнанным случайным прохожим и, не поблагодарив, выходит на улицу. Останавливает проезжающее мимо пустое такси. «Снова к Розенкранцу,- догадался таксист - о знаменитом синем берете в шоферской среде ходили легенды и поэтому водителю не стоило особых усилий разобраться в невнятном бормотании "загадочного" пассажира. За холмом прогремел гром, тяжелые свинцовые тучи, поблескивая каплями дождя, лениво стягивались к вершине. «Не мешало бы,- подумалось ему напоследок - подкинуть подачку труженикам просвещения на ремонт здания к началу учебного года. Но только с умом, тактично исключив любые намеки на меценатство - возомнивший вдруг о своем особом предназначении учитель - точно гусь, искупавшийся в корыте, вне всяких сомнений привлечет к себе внимание хулиганов Прессы, что крайне нежелательно. Мозги у этих интеллигентов уж точно набекрень, а поведение зачастую непредсказуемо, в особенности на фоне прочих социальных групп населения и если уж приходится заигрывать с ними, то разве что наверняка и с соблюдением всех предписанных мер предосторожности. Помощник выглянул в окно. На пустынном перекрестке юркнула долговязая тень и скрылось в подворотне. Город казался мертвее обычного. Дома, расположившиеся рваными шеренгами, лишь усиливали гнетущее впечатление затерянности в этом бездонном мире. И, тем не менее, это был его Город, его Жизнь, его Остров и, кто знает, возможно, последний из оставшихся в Мире.
24. ЭДИП. ЗАКОН БЛИЖНЕГО.
"...и ощутил тяжести Греха."
Moon in all. Луна у стыка. Полнолуние. Impossible fоr move. Очень важно в нужное время не знать лишнего: знание - тормоз на пути действия. Один из многомудрых, само собой, китаец по происхождению, заметил как-то вскользь, что сам по себе, в сущности, опыт вреден, поскольку, приучая к подобному, отбивает всякую охоту к предосудительным с точки зрения рассудка поступкам, в зыбкой и неверной сфере которых единственно и возможно (в ту еще пору!) обрести шансы на крупный успех (в самом тексте указано "просветление") в пропорции один на тысячу разбитых в кровь носов. За неимением иного обратимся к классикам. Свежий пример, пропахший нафталином. Истоки трагедии Гамлета в избыточности того, что известно Принцу - именно это является причиной бурлящих в его крови мнительности и сомнений, парализующих действие. (0братный пример - Фортинбрас). Перед нами типичная картина колебаний разума, толчок которым в сюжете придан сценой свидания с Призраком в самом начале пьесы. Нетрудно восстановить возможный ход событий, не затащи его пара придурков из караула на залитые лунным светом крыши Эльсинора, окаймленные каменными зубцами башни. Перво-наперво - завершение образования в одном из престижных заведений Священной Римской Империи - уж Гертруда настояла бы, вряд ли Клавдий стал бы тому помехой - не уступающих по значимости своего времени какому-то там Гарварду. Затем положение Принца и Фаворита при дворе - деликатно предупредительное отношение сюзерена к своему племяннику, как ни утверждай обратного Шекспир, просто колет в глаза на протяжении практически всей пьесы (отставим на минуту в сторону беспочвенные, ничем не подтвержденные обвинения в адрес короля, высосанные из пальца автором), вплоть да самой кровавой развязки (уж норвежская агентура постаралась тут на славу), когда несчастному Клавдию фактически не оставили никакого выбора. Но даже и тут в его отношении к Принцу ощущается горьковатый привкус ущемленной гордости, отягченной закомплексованностью бывшего придворного провинциала, ибо и сама Дания не что иное, как большая провинция по отношению к континентальной культур-метрополии. Клавдия ведет подсознательное ощущение неосознанной вины пред лицом одетого во все черное Принца (намек?) и приводит в конце действа, как к личной гибели, так и краху государства. Не исключено, разумеется, и определенное влияние Гертруды на развитие событий, но, во- первых, его нетрудно свести все к тому же банальному подсознательному ощущению, а, во-вторых, королева и сама в некотором роде жертва морального террора, развязанного свихнувшимся отпрыском (от физического его удерживает разве непонятный запрет, наложенный... призраком!). В любом случае, первопричину следует искать в событиях в королевском саду, но именно они вынесены автором за скобки сюжета (бродячие актеры) и здесь дело обстоит далеко не так просто, как пытается убедить нас светоч британской драматургии. Такое впечатление, что Шекспир просто не рискует по непонятным для нас причинам донести до сведения современной ему общественности всего того, о чем ему то ли известно, то ли он интуитивно догадывается. Вполне вероятно, ему просто не хочется разрушать выверенный, как ему кажется, сюжет пьесы, коей суждено стать бессмертной (чего он, впрочем, никак пока не может знать). А на то, что такое отношение к вопросу об исторической правде в чем-то и оскорбительно нравственным и моральным устоям тогдашнего, да и нынешнего общества, ему откровенно начхать - уж в этом не может быть никаких сомнений.
Вернемся, однако, к прогнозу возможной судьбы Принца. Завершение образования, несомненно, стыкуется с династийной обязанностью- заключением высоких брачных уз исходя из понятий целесообразности и в угоду переживаемому политическому моменту. При этом кандидатуру Офелии вовсе не следует полагать к тому времени отсеченной, несмотря на существенный разрыв в их социальных статусах и двусмысленное отношение к ней самого Гамлета, в чем, вне всяких сомнений, наличествует и ее доля вины. Не секрет ведь что по ходу пьесы именно ее неумелые заигрывания и сомнительного характера интрижки, основание которым - разве лишь гипертрофированное представление о себе самой, как о женщине- вамп (лапа инстинкта) с одной стороны и по добродетельному преданной сестры и дочери (сквозной мораль-социальный аспект) с другой оказываются в немалой степени причиной семейной катастрофы древнего дворянского рода. Симптоматичен в связи с этим известный язвительный выпад принца (касательно монастыря), таящий в себе немалую толику проницательности и яда под покровом стилистически пошлой формы. И, несмотря на это, тем не менее, при воображаемом развитии событий, Офелия имела бы неплохие шансы на успех, в немалой степени благодаря весьма благожелательному к ней отношению королевы, в чем так и проглядывают рожки родственной души, получившей правда, несколько иное прижизненное воплощение. Но довольно о нюансах женского аспекта проблемы, вряд ли здесь существенному, поелику так или иначе он нашел бы свое разрешение - не Офелия, так иная, много ли разницы? Ибо брак есть брак и наследнику просто должно обрести себе пару, неважно какую - лишь бы во благо королевства. Как венец жизни Гамлета при нормальном ходе событий видится вступление на датский престол уже в зрелые годы - после мирной кончины благодушного Клавдия. По нашему мнению, неплохой бы получился государь - представьте только себе на миг сорокапятилетнего Гамлета, вышагивающего со скорбящим достоинством в первых рядах после катафалка дяди. Как убедительно показывает фрау Шлиман в увлекательнейшей монографии "Тайны датского двора. От Хлодвига до наших дней", изданной и переизданной ограниченным тиражом совсем недавно в Португалии, детей от собственного брака у Гертруды и Клавдия не предполагалось - здесь, в крайнем на то случае, постаралась бы мать-королева, чье - безответное материнское чувство к отпрыску от первого брака - и это несмотря на однозначно проскальзываемую ненависть к супругу и тирану (имеется в виду отец Гамлета, пусть это и не вполне однозначно) - выраженное в повышенной нервозности целого ряда сцен их одновременного присутствия (пью за тебя, мой Гамлет!), придает ей очарование потревоженной львицы, готовой при случае, пустить в ход острые коготки и зубы за благополучие своего чада. Фрау Шлиман с присущей ей феминистской непосредственностью ставит под сомнение сам факт причастности Клавдия к дворцовому перевороту, имевшему место в королевском саду, перекладывая вместе с тем всю тяжесть ответственности и величие поступка на хрупкие плечи Гертруды, чем и объясняется, по ее
мнению повышенная нервозность королевы. При этом отважная фрау, весьма, надо заметить, смело отталкивается от выдвинутой одним малоизвестным автором идеи о сексуальной несостоятельности Клавдия, что, впрочем, представляется нам не столь и невероятным (вспомним, хотя бы то, что для сорокапятилетнего Клавдия - тому имеется пусть и сомнительное, но, тем не менее, историческое свидетельство - хотя соответствующие церковные записи, которые окончательно пролили бы свет на этот темный в истории королевства вопрос, сгорели при пожаре, но имеется вердикт о коронации, в котором приведена ссылка на утерянную запись - брак с Гертрудой первый в его жизни) поскольку браки из политических побуждений зачастую мало сочетаются с их физиологическим фоном. При всех запутанных мотивациях поступков Гертруды одно вырисовывается довольно четко - ее безумное желание сохранить престолонаследие для родного чада, с которым связаны, между прочим, и надежды всего её обширного клана. Возможно, пишет мадам Шлиман, брак Гертруды и Клавдия как раз и призван утаить от общественного сознания истинный облик и значение того, что произошло в злополучном саду - не потому ли Принц избирает для себя маску безумца и мстителя, лишь бы не допустить огласки и слухов и, более того, стремясь по возможности поскорей занять отцовское место, направляет развитие событий всякий раз в сторону, приближающую в реальности интригу к кровавой развязке, мало чем уступающей фирменной бойне. Только ли властолюбие движет им - вопрошает фрау Шлиман, откровенно, намекая на мотив инцеста, спорный с нашей точки зрения. И все же, стоит нам только провести параллели происходящего с историей Эдипа, как многое в Эльсинорской трагедии предстает перед нашим изумленным взором совершенно в ином свете. Вовсе не исключено,- вещает фрау Шлиман, точно вещая птица Гамаюн, что настоящим убийцей венценосного супруга Гертруды, скорей всего по неведению - последнее не суть столь важно - является сам Принц Датский, не узнавший в переодетом садовником принцепса отца, точь-в-точь как позднее спутавший с Клавдием несчастного сановника (эпизод с ножницами). Таким вот образом на и без того кровавую драму англичанина ложатся зловещие отсветы древне - греческой трагедии, давая обильную пищу архетипам современных психоаналитиков - эффект, не снившийся ни одному драматургу мира, начиная с самого отца европейской трагедии Эсхила. Одним словом, слова, слова, слова, как говаривал сам Принц.
Теперь касательно мадмуазель Офелии. Дочь, сестра, отвергнутая любовница рассматривается фрау Шлиман через призму искаженной триады, вариации традиционной мифологической конструкции Евы (дева – супруга - мать). Интриганство юной нимфоманки не требует для фрау доказательств и, тем не менее, она - жертва, отвергнутая и униженная, быть может, в единственно светлом (не без задней, впрочем, мысли, но скажите начистоту - где вы видели явление, коему не была бы присуща своеобразная двойственность, а порой и многогранность? Природа не терпит прямых линий) ее девичьем стремлении. Роковая зацикленность на обладании половинкой Датского трона и Ложа оборачивается для неё в конечном итоге обильным кровопусканием в ее собственной, стоящей в общем то особняком от основной колеи сюжетной интриги семейке. Не следовало бы ей упускать из виду, что при ее то обстоятельствах любая знакомая ее круга будет норовить подставить ей ножку, не говоря уж об официальных придворных дамах. Нашептал же кто-то Гамлету, вряд ли обошлось без того, о чем у автора так и не нашлось слов при написании своего сюжета, вновь и вновь скромно умалчивающем о скрытых пружинах механизма действа в угоду своей версии и публике. Уж не по наущению придворных шептуний Гамлет со слепым упорством тычет ножницами в портьеру, неумело разыгрывая перед матерью ярость помешательства? Легко, конечно же, поддаться искушению завязать все концы на Клавдии (как, впрочем, ничтоже сумнящеся, и поступает англичанин), но зададимся для себя скромным вопросом - а на кой ляд Клавдию вся эта ненужная кутерьма как вся четко выстроенная конструкция обращается в рыхлый песок? Версия Шекспира явно притянута за уши и отсутствие в пьесе каких-либо намеков на иные возможные подводные течения наводят нас и фрау Шлиман на мысль о возможности чисто женского заговора (в противном случае придворные кумушки вряд ли удержали бы свои раздвоенные язычки на замке). Поразительно, однако, не отношение к богатому подводными рифами материалу Шекспира - касательно его предвзятого отношения давно всем всё ясно, а то, как многоопытный убеленный сединой царедворец не учуял грозящей его клану опасности. Ему бы приструнить по-настоящему дочь, услать ее подальше от дворца - хоть в круиз вдоль Африки с каким-нибудь Васко де Гамой, но и он глохнет и слепнет перед засиявшей вдруг перед ним перспективой - возвести в обозримом будущем на Датский трон своего единокровного внука. Не потому ли, не заботясь особо о серьезной обоснованности предлога, Полоний в спешном порядке отстраняет от дальнейшего хода событий собственного сына и брата Офелии, усылая его на учебу, а по сути - подальше от дома. А между тем, как подсказывает нам развитие сюжета, именно простодушному Лаэрту удается более-менее терпимо ориентироваться в лихо закрученном узле интриг и далеко непростых взаимоотношений, единственная и конечная цель которых, как бы хитро ее не маскировали сами участники событий - обладание абсолютной властью. В немалой степени благодаря (и, не смотря на) отсутствию внутренней тяги к оной, Лаэрт - единственный, который пусть и ценой жизни, но с незапятнанной честью выходит из кровавой резни, спровоцированной вокруг Датского Трона. Вся эта неприглядная грызня в верхах в поисках призрачной Жар-птицы завершается тем, чего и следовало ожидать с самого начала - утерей Данией государственного суверенитета. И если Гамлет при этом, как замечено ранее, жертва избыточной осведомленности, то Лаэрт - типичный мученик чести и долга, чего не скажешь о его сестрице, воскрешающей в памяти образ знатной римской матроны эпохи заката и Империи. О, многострадальная Дания, судьба твоя, что и говорить...
Непричастность самого короля Клавдия к садово-дворцовому перевороту косвенно вроде как подтверждается материалами архива верховного главнокомандования норвежского экспедиционного корпуса, однако, учитывая кровную заинтересованность норвежской стороны в подобного рода аргументах для обоснования в глазах мирового сообщества факта оккупации территории независимой соседней и тоже европейской державы, подобного рода факты вряд ли можно рассматривать в качестве достаточного основания для окончательного прояснения роли короля Клавдия и степени его сопричастности к исторической вине цареубийства и ослабления обороноспособности страны.
Отрывок, процитированный нами из эссе, опубликованного в "Городском Вестнике" и подписанном неким Анонимом, по мнению ряда независимых друг от друга обозревателей свидетельствует о начале широкомасштабной идеологической компании на Острове, цели которой ввиду скудности имеющихся у нас фактов, а также происшедших непосредственно вслед за этим событий покамест неясны. Можно сказать лишь одно - подозрительная возня в официальной прессе по поводу публикации литературного в целом эссе сильно напоминает начало антиконфуцианской истерии в Китае времен культурной революции. Чтож, потерпим и еще, покамест дальнейшее развитие событий не расставит окончательные акценты в переживаемом всем обществом политическом моменте. Не было бы лишь поздно и история, выплывшая на свет божий как фарс, не вылилась бы в реальную трагедию репрессий с массовыми человеческими жертвами, ибо кому-кому, а именно Истории, как ничему иному, свойственно в мановение ока обращать невинную улыбку младенца в оскал зверя с полной сменой всех декораций. Ессе Homo. Такова природа.
100
25. БУЛЫЖНИК И ГАЛЬКА. ФАЛАНГА.
-Тиросаки! - хриплый окрик Прета, сколько ржавчины в его голосе! –настигает кастеляна врасплох. Что ни говори - вот оно, рядом. Тиросаки испугано шарахается в сторону, поправляет картуз. Рыжебородый, приподнявшись на локоть, щурит спросонья глаза от солнца, обложенный с краев похрапывающими коллегами. Тюрбан на голове Иноны съехал набок, прикрывая наполовину разрумянившееся, по-детски безусое лицо, отмеченное печатью беспечного блаженства. Все мы во сне похожи на идиотов, либо на мёртвых,- только и успел подумать Тиросаки, как голос рыжебородого зазвучал с новой силой. "Ты никак, пьян,- сказал - он, грозно насупившись,- шатаешься повсюду, как флюгер на крыше ретуши, позор! Объясни мне толком, что стряслось и не отводи глаз в сторону. Смотреть прямо! Кончай выкобениваться, говорю я тебе, все мы рано или поздно проходим через обязательный обряд, ты понял? В нашем случае это просто неизбежно. Сродни аттестации - на том и держимся, что бы на нас могло опереться все оставшееся общество. Все эти громкие слова о славе Отчизны ничто иное, как пустой вздор, слова, брошенные на ветер, не будь таких как мы с тобой, учителей, то бишь. Донос - слово иного рода - гадкое и яркое как сама жизнь и глупо, поверь мне сокрушаться, потешая себя упреками совести, растравляя мозги себе и другим сожалением об утерянной невинности, ибо без ее потери нет и самой жизни. Утеря невинности и есть тот самый приводной ремень, приводящий во вращение колесо времени. Яблоки Евы и Ньютона - какие тебе еще нужны примеры? Неужели тебе не понятно, что хлюпики наподобие нас с тобой не в состоянии изменить что-либо в порядках, заведённых от начала веков? Копаться же в их причинах или почему именно так, а не этак - это тебе не прогулка по воде на быстроходном катере, это, скорее, затхлое болото, полное комаров и прочей гнуси. В том, что с тобой сегодня случилось - а об этом я сужу по одному твоему обескураженному виду, дьявольски знакомое состояние и ошибиться тут невозможно - нет ничего предосудительного. Взгляни на это как на экзамен на гражданскую зрелость и тебе мигом полегчает. Пойми же, глупец, причитающиеся тебе деньги и есть компенсация от государства за утрату невинности, гуманизм властей, если хочешь - ведь могли бы и не дать! Но в нормальном государстве, как у доброго хозяина- все учтено, взвешено и внесено в соответствующий гроссбух. Всему свое место и время, вплоть до последнего камушка на городском пляже и потому, если что тебе положено, то ты просто и не задаваясь размышлениями обязан взять его, дабы не стать помехой Закону и людям. Отчего, по-твоему, так мирно похрапывают эти двое, в то время как мы с тобой бодрствуем? Пара таблеток элениума, оброненных невзначай в пиво и нет проблем, ибо так тому быть и положено согласно начертанному начальниками плану. Сон этот - доставшаяся на их долю роль, а почему - нам с тобой знать об этом не положено - за всех нас думает господин Помощник. Так стоит, ли ломать себе голову? Ты, может, еще спросишь, к чему в таком разе потребовалось прибегать к снотворному - прикинулись бы спящими и всего-то делов! Но, разлюбезный мой брат и кастелян, разве тебе неизвестно, что даже самая талантливая - а нашим то соням, сам знаешь не хуже моего, в смысле таланта комар ухи покусал - игра актера не сравнится по глубине, в том числе и мистической, и накалу с естественным ходом вещей. Игра губит нашу национальную идею в зародыше, обращая ее в фарс и насмешку по святому и там,- он поднял кверху указательный палец, Тиросаки заворожено проследовал взглядом,- в верхах стали уже сознавать это. И это - во благо. Подумай сам, каково бы тебе пришлось потом в гимназии, знай эти два лоботряса, что мы с тобой сейчас обсуждаем? Представил? Так разве не гуманен, не говоря уж об общественной пользе, сам факт их принудительного усыпления, ведь только так они не будут иметь ни малейшего понятия насчет твоего доносительства. Донос - штука интимная, брат кастелян. Я вот, к примеру, бдю, ибо роль моя во стократ постыдней, но ты об этом не должен болтать
101
налево и направо, ибо мы отныне повязаны с тобой одной по существу ниточкой и ниточка эта - господин путешественник. Почему же ты бодрствуешь в таком случае, предвижу я твой вопрос. Чтож, должен же кто-то конкретный добудиться этих двух олухов, когда наступит тому время. И вот он я. Еще относительно твоего доноса. Неужели ты так глуп и наивен, что полагаешь, будто этого потенциального шпиона - а каждый иноземец и есть потенциальный шпион - отпустили бы с острова просто так, за здорово живешь, не будь твоего доноса? Ах, Тиросаки, Тиросаки! Ты необходим лишь постольку, поскольку требуется соблюсти знаковый ряд формальностей, дабы не вступить в конфликт с международным правом. Не ты - так сыскался б иной, добровольцев и без тебя хватает, тем более что за услугу платят. Так почему бы тебе самому не попользоваться случаем подзаработать? А потому, прошу тебя как старший, кончай ерепениться и выбрось из памяти день сегодняшний, ибо время его на исходе. Ведь случись что с тобой - где нам сыскать еще столь достойного кастеляна? Да и кого ради, дозволь спросить, все твои треволнения? Из-за какого-то вшивого иностранца, подозрительно смахивающего на заурядного бродяжку? Кто он тебе, сей раззява, человек без роду и племени? Не к лицу нам сомнения, членам гильдии преподавателей первой на острове гимназии, ибо мы, как никто иной, несем ответственность за глянец на нравственно-воспитательной ипостаси правящего режима. Сеять доброе и разумное в сердцах и умах, перемазанных домашним варением карапузиков - наш почетный долг и обязанность. А потому не тяни с получением причитающейся тебе суммы денег - давно пора устроить небольшую товарищескую вечеринку, да и промедление с получением компенсации может вызвать у властей ненужные на твой адрес подозрения, добро бы, касалось, тебя одного, но ведь нет же, и ты об этом знаешь. Пятно ляжет на весь коллектив, подумай об этом. Надеюсь, мои поучения сослужат тебе добрую службу. Вот и славно, на вот, выпей,- Прет, протягивает кастеляну запотевшую флягу и, достав из кармана видавший виды блокнотик, ставит напротив выведенной красным фломастером фамилии Тиросаки еле приметную галочку. Следующий по списку - Инона. Здесь, пожалуй, свои трудности, - подумал он,- юнец зачастую непредсказуем и действует под наущением момента. Иди, иди,- помахал он дружелюбно Тиросаки,- и без тебя тут полно забот. И помни - порядок превыше всего. Сам господин Помощник - раб Порядка, так что и говорить о мелкой наподобие нас с тобой сошке?
26. УХО РАБА. ВЕПРЬ
Пара переодетых в цивильное легионеров, пахнущая слегка химчисткой, зайдя со спины, деликатно подхватывают клиента под руки. Со стороны чисто подзагулявшие на празднике. Путешественник было, дернулся, но его мягко, но резко осадили. "Комендатура под боком,- доверительно шепнул подоспевший к месту человек в хаки, судя по нашивкам- Korporal, рассеяно теребя рукоятку кортика, болтающегося свободно на привязи,- простая формальность. Много времени у Вас не отнимет, вот увидите". Кто-то из собравшихся за спиной зевак вызывающе хмыкнул и закашлялся в сторону, как бы поперхнувшись дымом. "Цыц вы,- разозлился Korporal, грубый его окрик сразу после шёпота неприятно резанул по слуху, словно прямо над их головами разорвалась шумиха,- нашли время для шуток, глядите, как бы не пришлось отменить сегодняшнего праздника,- он помахал над головой, мятой бумажкой с огромной сургучной печатью (которую, впрочем, незамедлительно упрятал в кармашек, сложив ее бережно вчетверо),- имею на то полномочия". Бумажка возымела действие - словно и не простая канцелярская бумаженция, а чисто папская булла с анафемой - хихикавшие немедля растворились в толпе. "Такое вот быдло,- вздохнув, пожаловался капрал, возвращаясь к Ш. точно к закадычному другу. Арест,- а у Ш. не было и тени сомнений на сей счет - точно сблизил их, его и капрала, слил их на некоторое время в нечто единое с четырьмя брючинами и парой сопровождающих. «Отныне и присно, до самой сдачи с рук на руки начальнику,- с удивлением подметил вдруг Ш., - я и этот верзила связаны узами покрепче родственных и это – невзирая на принципиальные, в чем-то даже антагонистические различия в наших положениях. Интересно, дошел бы до моего тюремщика смысл этих слов, выскажи я их вслух? Навряд ли, и, тем не менее, дело обстоит именно так. Даже пожар или какое стихийное бедствие не в состоянии разорвать невидимые нити, протянувшиеся вдруг между нами, до того ощутимые, что, кажется, приглядись повнимательней и увидишь их воочию. Странные какие, однако, ощущения!" За спинами приваливших отовсюду гуляк (они, громыхая велосипедными цепями и выкрикивая нечто непотребное, околесицу, короче, быстренько выстроились в две аккуратные шеренги, освободив, таким образом, узкий проход - словно изготовились для детской игры в ручеек - до самых чугунно-узорчатых ворот Дворца Радости и Печали метрах в ста от их места) Ш. вдруг померещилось чье-то знакомое лицо, словно осунувшееся до неузнаваемости. Э, да ведь это же Прет! - непонятно чему порадовался он. Рыжебородый гигант и на самом деле с решительным видом, пыхтя и фыркая для убедительности, прокладывал себе сквозь толпу дорогу, распихивая собравшихся горожан локтями, а то и пуская в ход кулаки. Судя по скривленному гримасой рту, намерения его были самые что ни на есть отчаянные. Для начала Прет как бы невзначай зацепил кулаком по уху одному из стражников и совсем уже было замахнулся на второго, как капрал, не вытерпев, вмешался и сам в возникшую на пустом совершенно месте потасовку, да к тому же стиль рьяно, что Ш. пришлось наспех ринуться в свалку. "Успокойтесь, господа,- крикнул он, отталкивая пыхтящего как небольшой паровозик великана в сторону,- благо еще Инона, но ты то, наставник умников, должен понимать, до чего неуместна твоя выходка. Ничего они мне не сделают, даже притронуться не посмеют, как бы им того не хотелось. Разве сам ты не видишь? Не таков мой масштаб - не по зубам. Так что уходи отсюда поскорей и успокой коллег". Стражники обрадовано закивали головами как бы в подтверждение его слов, притом с таким усердием, что один из них чуть было не вывихнул себе ключицу. "Очень нам надо,- фыркнул обижено Korporal, утирая расстегнутым рукавом со щеки чей-то плевок,- люди мы подневольные, делаем что прикажут. А приказано нам всего то доставить этого господина,- он ткнул пальцем в Ш.,- к дирижеру Оркестра, куда он сам, по нашему умозаключению пытается попасть. И, заметьте, безо всякого принуждения. Мы же лишь ускоряем события. Это ведь Ваши билеты,- он помахал двумя клочками синей плотной бумаги прямо перед лицом Ш.,- вот видите? Но приказ, тем не менее - приказ и его невыполнение без особых на то уважительных
причин чревато для нас весьма неприятным служебным расследованием, не силком же мы его
тащим,- выкрикнул он в толпу с болезненном надрывом,- друг мой,- обращаясь напрямик к Ш. - скажите всем честно, разве мы причинили Вам хоть какое-то неудобство?" "Нет, нет что вы - засмущался путешественник, заливаясь багровым румянцем, разве я утверждал нечто подобное? " "Послушайте, Прет, - обратился он снова к рыжебородому, стоящему в сторонке в откровенно выжидающей позе,- поверьте, нет ровным счетом никаких оснований тревожиться за меня из-за пустякового задержания. Так пошел же вон отсюда" Спокойная рассудительная речь путешественника возымела, наконец, на толпу и Прета свое умиротворяющее влияние. "Только возвращайтесь в таком случае поскорее, господин...- согласился учитель, разжимая с явным сожалением кулаки,- а мы уж постараемся к твоему приходу зажарить одного, или нет, даже двух петухов, и озорно подмигнул стражникам. Что за петухи, Ш., так и не понял, но засек на себе умоляющий взгляд капрала и счел за должное воздержаться от подробных расспросов. Странно,- но он даже почувствовал облегчение, наблюдая за удаляющейся против движения толпы знакомой мускулистой шеи. "Вот же увязались с утра, - пробормотал он под нос, но так, чтобы капрал все расслышал,- прилипалы. Если б не Вы..." Капрал понимающе кивнул. Сидящий на ветке филер закончил рисунок с натуры, захлопнул планшетку, закинул ее за плечо и с усталым, но довольным выражением лица - от того что избавился, наконец, от нудного
103
задания - осторожно пополз с дерева вниз. "Известное дело,- хмыкнул один из стражников,- учителя гимназии. Молва о них и не такое судачит. Одному лишь дивлюсь - что общего у Вас, столь рассудительного и респектабельного господина, с этими подонками?"
"Неплохо бы минеральной воды,- затосковал вслух Ш., перебивая ненужные расспросы,- в глотке сухо как в пустыне Гоби, переволновался, что ли, из-за этого дурня? Капрал достает из кармана пузатую синюю флягу и, сделав глоток-другой, с явной неохотой протягивает ее Ш. Несмотря на нежное, почти расслабляющее свечение раннего вечера — небо таков бирюзовое, чистое, словно выскобленное щетками доброй дюжины уборщиц - духота, накопившаяся за день в каменных порах, выползла наружу, вызывая обильное потовыделение у гуляющих. Кажется, еще напряг хоть на один градус, и добрая половина скопившихся на холме горожан, включая и стражников, не выдержав, забегает в одних трусах, плюя на приличия и предписания для общественных мест. "Добрались, наконец,- бормочет под нос один из стражников - который помоложе, доставая из-за пазухи чистый носовой платок. Обмахнув им Ш., он бережно утер с его лица пот. "Надо б поторопиться,- засуетился, заметно нервничая, Капрал - времени до представления с кот наплакал, прибавьте-ка шагу, ребята." Все заторопились и спустя уже минуту приятная прохлада, зияющая зевом полутемного холла, поглотила их дружную компанию без остатка. "Точно в чреве кита, - заметил седой стражник, явно потруднивая над молодым. Все засмеялись, даже капрал, хоть и слегка с натуги. "Такова жизнь,- философски отозвался он,- стоит лишь переступить за порог, как все вокруг меняется разом и кардинально."
27. СОВЕТЫ ЛОКИ. МАЛЫЙ СИНЕДРИОН
- Изыди, болваны,- в сердцах ругнулся помощник, показывая Розенкранцу замусоленный рисунок с оторванным уголком,- вот, полюбуйся! Бармен кинул скучающий глаз на бумажку, обнюхал ее со всех сторон и со вздохом нацедил в стоящие перед ним кружки пива. "Толком и шагу ступить не могут, чтобы не засветиться,- ворчит помощник,- хорошо еще рисунок попал в нужные руки. Хотя,- он запнулся, сдувая с пива пену,- за исключением этого факта, а, точнее, вопреки ему, следует признать, что господин Прет в целом грамотно справился с поставленной ему задачей. Догадывается, видимо, о благодарственном вердикте в его адрес от Большого Жюри. Предполагается поручить ему в самое ближайшее время задание, пусть и несложное, но изящное и чрезвычайной важности. Впрочем, Вы и так о многом догадываетесь сами, мой дорогой Розенкранц, не пойму даже, как Вам это всякий раз удается, но,- подносит к губам палец,- об этом деле - молчок!"
- "И вострубил в трубу ангел,- Розенкранц напыщенно сбивается на патетику, вздернув к потолку средний палец, едва не задев при этом подвешенный на шнуре фонарик,- надеюсь, господин Прет не возгордится сверх всякой меры? Было бы прискорбно..."
- Да ну Вас, не до шуток мне, Розенкранц,- сердится Помощник,- слушайте дальше. Конечно же, господин Прет успешно справился с поручением, никто и не спорит. Но отдельные детали, уже под самый конец, вызывают во мне некоторое недоверие к его особе. Обратили внимание на странную фразу, слетевшую с его уст? Ну, насчет петуха? Так я и думал! Фраза эта не дает мне покоя. Что хотел он сказать этим? Не напоминает ли она условленный сигнал, а то и пароль? Но вполне может обернуться и банальной, ничего не значащей фразой при расставании. Не секрет, что странные слова зачастую сказываются на проверку вовсе не тем, что имел в виду доносящий, полупьяный бред, к примеру, или плоская шутка. А каково же Ваше мнение, Розенкранц?
Розейкранц чешется в затылке. «Вчера,- начинает он не спеша, - возвращаясь с базара - ты ведь знаешь, я, как и прежде хожу по утрам на рынок...Н-да. Так вот, возвращаясь с рынка, натолкнулся я на одного плешивого из их учительской компании. Ну, ты помнишь этого? Они, педагоги, правда, почти неотличимы в своих традиционных бурых куртках с капюшонами, которые носят и зимой, и летом, снимая их, наверное, разве что в постели, да и то сомневаюсь малость, но по лысине порой можно отличить одного от другого, особенно, если не накинут капюшон. Так вот, плешивый нес как раз с базару пару жирных зарезанных каплунов, завернутых в старую газету. Может это подтолкнет Вашу мысль на кой-какие идеи? А, рrороs, не кажется ли Вам, господин Помощник, что наши просветители душ народа ведут себя в последнее время, как бы выразиться поточнее - эээ... не в надлежащей мере нескромно? - Помощник отмолчался, и бармен потому продолжил,- я имею в виду, что их зачастившие, чуть ли не ежедневные попойки становятся постепенно пищей для анекдотов во всех прилегающих к гимназии кварталах. Так, может, причина заключается в том, что им слишком много платят? Мне говорили, не припомню уж кто, может и Вы, господин Помощник - по тридцати баксов за ерундовый донос."
"Оставь,- обиделся Помощник,- платишь же не ты, а наша канцелярия и платит столько, сколько считает нужным господин член Жюри, а я, да будет тебе еще раз известно, занимаю в отношении патрона лояльную позицию,- (с тридцатки процентов по полтора - это сколько за год набегает, сволочь,- думает бармен),- так что же тебя волнует? Или ты считаешь, что настало время пересмотреть расценки и за твои услуги? Послушайся доброго совета, перестань считать деньги в чужих карманах. Так будет лучше для всех, а для тебя, пожалуй, в первую очередь. Зла, по крайней мере, во всем этом я не вижу. Меня сильно забот иное,- признался он со вздохом,- на носу начало учебного года, а тут даже сопляка Инону чуть ли не каждый день засекают пьяным вдрызг в табачной лавке. И это - в полдень! Что же думать про остальных? А ведь Гимназия - один из наших важнейших перевалочных пунктов, вот что и тебя должно заботить, а ты все про деньги.
- А чего же ты ещё хочешь? - пожимает плечами бармен,- раз у людей завелись шальные деньги, они и пускают их на ветер. Как можешь ты запретить им это? Еще великий Дарвин - а Дарвин и действительно был велик, как бы ни лезла из кожи вон наша пропаганда, черня его имя. Так вот, великий Дарвин - правда, мало кто воспринял во всей полноте его величие, ну, так я вот о чем: один из этих немногих великих Дарвин заметил однажды, что предком человека была неразумная обезьяна. А теперь вдумайся, не торопясь: от обезьяны! А обезьяна, друг мой, и есть обезьяна, а не тигр - или даже затюканная лошадь. Что лошадь, свинья и то...- он безнадежно как-то махнул рукой, а отсюда, кстати, как следствие, и обезьяньи замашки у простолюдинов - природе то не прикажешь. И дело тут порой проявляется в самой распоследней мелочи. Ведь что такое удар кулаком по уху стражника, если не пошлая бравада пьяной обезьяны, возомнившей себя богоподобным существом?
- Ну, ты и загнул,- до пяток души развеселился помощник,- дал маху с зашибленным ухом, будто тебя это там двинули. Я не интересуюсь даже, откуда тебе то об этом стало известно. Есть куда более серьезные обстоятельства во всем этом. Заметь, как удачно вписывается во времени твоя злополучная затрещина в общий контекст плана по разработанному в Жюри сюжету. Просто гениальная находка! И - если сам господин член Жюри успел уже одобрить данный непроизвольный фрагмент и, более того - подчеркнул при этом его оригинальное звучание, то не к лицу нам, верным его слугам, критиковать мудрое решение патрона... Но есть тут одна червоточина, момент, так сказать, тревожащая меня более обычной меры. Каким образом там при этом очутился тот самый филер, ну который влез на дерево? Очевидцы, а их немало, в один голос подтверждают, что видели даже не одного, а двух(!), причем все попытки составить фоторобот этого второго не имели успеха. Кто-то ведет игру по-крупному, как тебе
105
кажется? Намыкаешься тут до трусиков, а, тут и ты со своими шуточками... Гляди, как бы не твои проделки во...
- Разве всего заранее предусмотришь? - успокаивает по-приятельски Розенкранц, - послушай, уже сам факт, что рисунок в наших руках не примечателен ли сам по себе? Дай-ка его мне, пока вся эта история не наделала много шуму,- ловко и грубо выхватывает из рук опешившего помощника листок и, скомкав, кидает в камин. Рисунок вспыхивает и через секунду - другую обращается в горстку сизого пепла. "Вот и все,- облегченно вздохнул Помощник,- прямо целая гора с плеч. Осталось лишь переговорить с наблюдателем, чтобы замять окончательно это дело и в том я не вижу для себя ни на грош сложностей. Предложу ему на худой конец денег..."
- Ну, раз так,- доволен очередным поворотом беседы Розенкранц, обрадовавшись тому, что верно был понят,- звони скорей своей секретарше, а я нацежу нам еще по бокалу. Завтрашний день прояснит многое, но то будет завтра, а сегодня...
Мелодично звякает колокольчик в прихожей.
28. СОВЫ СНОВ. КОСТЁР ХАРОНА
Учителя настойчиво продирались сквозь заросли практически вслепую, на ощупь, хоть время и не было поздним. Но поелику они каким-то непостижимым образом умудрились таки сбиться с главной тропы - а все паршивец Вяко, ему, дескать, знакома в этих местах потаенная тропка, выводящая аккурат чуть ли не к зданию гимназии, а также его полупрозрачные намеки на якобы приятельские отношения с офицером генштаба, от кого, мол, такие вот сведения и с кем даже спускался как то на спор чуть ли не в детстве, а потому, хоть запомнил тот крутой поворот, но впоследствии по причине пьяного своего состояния все это напрочь вон из головы, а сейчас как увидел, так по башке и шарахнуло, одним словом, признал ту тропку, даже куст акации и стрелку-указатель с неприличной буквой на ней, убедил, короче, мерзавец - то их занесло невесть в какие дебри, где до их премудрых голов дошло, наконец, что вовремя не поинтересовались у Вяко, каким таким образом, черт дери, у него такие таинственные сведения, когда здание Гимназии одиноко белеет своим толстокожим облицовочным мрамором стен на одиноком пригорке, окруженном со всех четырех сторон однообразными рыжими пятиэтажками из кирпичей местного обжига на добрых полторы морских мили по радиусу, а до лесопарковой зоны там не менее семи-восьми трамвайных остановок. Одним словом, все настолько подустали и были так измотаны наполненным незаурядными происшествиями днем, что мечтали лишь об одном и том же, (сам Вяко не представлял собой исключения) - вдруг непостижимым образом очутиться дома, под защитой привычных, пусть скучных, стен и скинуть перво-наперво с себя ненавистную обувь и чтоб... На ночь учебные классы без особого труда превращались в уютные дортуары, несколько, правда, на казарменный манер, но при данных обстоятельствах о большем и не мечталось, тем паче, что исподволь привыкаешь ко многому, не говоря уж о том, что условия быта даже при таких унифицированных условиях были более чем сносны в сравнении с большей частью населения, довольствующегося стандартными на манер гамаков подвесками плюс к тому цветной телевизор с дистанционным переключателем и традиционные ужины при свечах в главной столовой, обильно сдабриваемые на ночь разбавленным газировкой спиртом...Не секрет, что кое-кто из-них всерьез задумывался насчет обзаведения семейством; Велофеймар, их коллега, тот, к примеру, и вовсе глаз положил на Гизеллу - благо условия содержания позволяли... Но сейчас, сейчас их мозгами владела единственная мысль - добраться и поскорей, а там пусть душевая и хоть холодные котлеты на ужин - о петухе, столь опрометчиво обещанным Претом, никто и не помнил. Короче, коллеги, не чуя под собой ног, без особых возражений, не раздумывая, клюнули на легкомысленное предложение Вяко, за что и расплачивались теперь блужданием наугад в сгущающихся потемках, чертыхались, уклоняясь от норовящих царапнуть по лицу колючих веток. В довершение ко всему - точно черт водил сегодня их за руку – они ухитрились забраться в самую гущу какой-то чахлой чащи. Глухой полумрак, окружавший их отовсюду, гудел тысячью тревожных голосов, шорохов и всхлипов. Русалки и лешие,- задумчиво выдал один их них на очередном повороте. Все промолчали - было не до слов. Высоко над их головами в верхушках многолетних дерев мельтешили небесно-голубые заплатки, коих явно недоставало на что, чтобы хоть какую малость подсветить дорогу заплутавшим путникам, хлюпающим практически наугад по прошлогоднему перегною. Скорей уж,- не вытерпел первым самый юный, загундосил своим девичьим дискантом. Прет, напротив, чувствовал себя куда уверенней - выносливый гигант с угрюмой решимостью на лице выверивал шаги с хладнокровием глиняного истукана - ни дать ни взять - шагающее изваяние идола - воспринимая происходящее с ним как отдельный малозначительный фрагмент жизни, временные неудобства которого рано или поздно чем-нибудь да закончатся, ибо шли они все время под гору, разве что отклонялись чуток к западу, а, значит, так или иначе в весьма обозримое время (гора то невелика), но волшебство горы, а вместе с ним и спуск, должны будут закончиться и они выберутся к самому подножью, окольцованному широкой асфальтированной дорогой. А там уж до знакомых мест и оттуда до гимназии пусть и не рукой подать, но нет и никаких неопределенностей. Как все это проделать, вопрос разве что времени. Инона тем временем ухитрился растереть до крови пятки и плелся теперь позади, опираясь на подобранный с земли сук с выпирающими шишечками древесных натёков... Остановись,- крикнул вдогонку Вяко Прет,- малец поотстал малость, не мешало б устроить на время привал. Вот сволочь, - выругался вяло Вяко,- впрочем, так или иначе вряд ли выберемся отсюда и за полночь. Кто бы жаловался,- буркнул себе под нос Прет, не желая подливать масла в огонь. Ухнула сова, другая. Вот те раз, - удивился Вяко,- в такое время и совы? Ослышалось, - отозвался Прет и тайком взглянул на часы,- да и пошто тебе знать, как ухают совы? Мало ли какая нежить. «Бог с тобой,- нехотя соглашается Вяко, а у самого заскребло, заурчало в желудке от пробудившегося голода, уговорил, но на десять минут, не более. Вместе с прохладой заметно добавилось сырости. «Огонь,- заорал вдруг Инона,- вон за теми кустами, видите?» «А и взаправду,- озадаченно пробормотал Прет,- малый, да зоркий!» Спустя четверть часа коллеги уже стояли у опушки, исцарапанные, валившиеся с ног от усталости, но довольные донельзя. В центре заросшего дикой травой пространства грелись, усевшись плотным полукругом вокруг костра, бродяги. Запах печеного картофеля соблазнительно щекотал в ноздрях изголодавшихся коллег, вызывая обильное слюновыделение и спазмы. В руках у старика, сидящего на самом почетном месте, мелькнула початая литровая бутыль, незамедлительно пущенная им по кругу под одобрительное кряхтение собравшихся. Чуть в стороне ото всех чернела тучная фигура, оказавшаяся при внимательном рассмотрении легионером при полной амуниции. Время от времени легионер, поддавшись чуть вперед, отпускал, судя по самодовольно-разухабистому выражению на лице, сальные шуточки в адрес кого-то из сидящих, в ответ на что бродяги отзывались дружным хохотом. Гы-гы,- гнусавил старик,- го-кха. А вы кто такие? - заметил он вдруг подошедших. "Ассалейкум ассалам,- пробасил Прет - во имя Аллаха единого и неделимого уделите приют страждущим путникам." Бродяги, перекрестившись, потеснились, впустив в кружок педагогов - вид их и в самом деле вызывал сострадание и жалость, особенно молодого Иноны. "Говоришь ты складно, откликнулся, подслеповато щурясь, старик,- что ж, подсаживайтесь, раз уж сели. К полуночи и вовсе будет не до приличий". "А что такое? - встрепенулся Вяко,- как это понять - не до приличий?» «Успокойся,- ласково просипел старик — судя по тому, как все его слушались, он был среди убогих явно чем-то наподобие старосты,- люди вы, я вижу, неплохие и учтивые, но заметно отсутствие опыта. Да-а,- губа его чуть передернулась, обнажив неровный верхний ряд
107
пожелтевших от курения зубов, - насчет приличий... я имел в виду возможное значительное похолодание и только лишь. Да вы и сами в этом убедитесь через какую-нибудь пару часов. Ну да ладно притерпимся-притремся как-нибудь, тем более, если на ночь, как вы утверждаете. Если, конечно,- он ласково и вопрошающе поглядел на легионера, застывшего в стойке Улисса с веслом в руках,- господин начальник не имеет ничего против. «"Помолчал бы уж, дед,- недовольно поморщился стражник,- стану я еще ломать из-за вас себе голову."
"То-то, назидательно произнёс старик,- землица тут, учти, общественная, а, следовательно, и наша. Прав я?" "Прав, прав, поспешно отфутболил от себя легионер, явно избегая возможной пикировки, - пусть себе ночуют, раз ночуют. Что мне, жалко, что ли? 0дна ночь в конце-то-концов, ничего не меняет, а люди они на первый взгляд вроде как мирные. Только вот, предупреди своих новых друзей, чтобы не буянили особо и не пели голышом песен, иначе сам знаешь, что мне предписывают Закон и Устав." Румяные щеки служаки излучали достаток и сытое довольство собой, какие только и возможны у людей, уверенных в том, что находится в ладу с Законом и совестью.
-"Мои внучек,- горделиво подбоченись, представляет старик,- выбился, вот в люди, ну и важничает, мерзавец." Легионер нелепо, по-детски как-то краснеет и поддается назад под защиту тени. "Мы тихие,- поспешил заверить всех Инона,- вечно это глупец суется не в свое дело, поморщился с досадой Прет, но промолчал,- это вот (указывает пальцем),-господин Прет, наш главный наставник, а тот, слева - господин Вяко, доводящийся мне братом. Знали бы вы, какой он мастер составлять гербарии!" "Последнее - излишне,- назидательным тоном отозвался старик,- а ты, небось, Инона?" Инона остолбенел - откуда старику известно его имя? За костром послышались ехидные смешки, потянуло дымом и копотью. "Они тихие,- подытожил старец, обращаясь к внуку,- я их знаю,- затем, выдержав паузу секунд в десять, добавил,- есть ли ко мне вопросы? Вот ты, Никодим."
- Я вот считаю,- начал худой и долговязый и замер.
- Ну-тка,- подгоняет старик,- ну же. Что ты считаешь? "Считаю комаров на твоей попе,- рассердился долговязый, утирая сопли краем тельняшки,- в эти дни особенно в эти дни. Разве ты не знаешь?"
- Не з-наю,- признался, хихикая, старик,- а ты, коли знаешь, не тяни резину.
Совы заухали вдругорядь.
29. ХМЫРЬ И БЛУДНИЦА. ГЕФЕСТ РОГОНОСЕЦ.
- Фанни? - в мутных зрачках Аплита тоска удава. Медленно расширяются под воздействием падающего сбоку света, строго выдерживая фокус. Пьяно: Но Фанни, Фанни!
- А чему ты дивишься,- лицо Галена невозмутимо, застывший полотняный экран, покрытый водонепроницаемой эмульсией: гладкое без единого изъяна, смуглые тени скользят по нему, уходя в затемненный угол,- она ж дружка притащила следом, да ты знаком с ним, тот самый, что ходил в ординарцах при его Величестве... не грызи ноготь! Короче, весь город о том судачил месяца с два, потом, конечно, всем приелось. А ты, что и в самом деле не знал?
- Ты говоришь! - голос чуть звенит от возмущения,- все что угодно, но Фанни? О, притворщица- Funny-Blue...
- Люди делают карьеру, старина,- Гален сосредоточено ковыряет вилкой в омарах,- пока ты тут возишься со своей залатанной субмариной. А что ей оставалось, посуди сам. К тому ж тем более, что такая протекция. Да и парень ее оказался не промах - заправляет вовсю, прикрываясь именем Патрона. Поговаривают, правда, что в последнее время промеж них точно кошка какая пробежала, но ты особо тому не верь. Если двое долго вовремя работают в одном помещении, то чего только не напридумают на их счет люди! Добавлю еще, что по
108
нынешним меркам парень этот опасней целого дозора стражников будет,- возводит руками,- так что при случае будь осторожней, не давай особой воли рукам. Но... - поворачивается к повисшей на шее взлохмаченной девке - придержи свой язычок, милочка, разговор наш не для посторонних ушей, поняла? Знай же...
- Но как же так,- удивляется Аплит,- и почему именно со мной? Ты же прекрасно знаешь, что значила для меня в свое время Фанни! Господи, неужели тот хмырь с вечно набитыми печеньем карманами? Кто другой, поверь, не было б так обидно, но этот, этот... Скажи, что я ослышался, Гален.
- Успокойся, дружище,- мохнатая лапа, соскользнув с бедра девки, ложится растопыренной пятерней на плечо друга,- знал бы заранее, что это так тебя взволнует... Ну да ладно. Нет, комерад, разве могу я скрыть от тебя правду, ты ведь сам как-нибудь догадался бы. Уж лучше сразу сказать, как есть: ты не ошибся. Да что с тобой? Возьми себя в руки! Из-за какой-то девки...
- В руки-ноги,- хрипит Аплит,- и это советуешь ты - в руки! О, Гален, до коих пор небесам сносить твое словоблудие? Посоветуй лучше - как записаться на прием к тому хмырю. О, злополучная судьба мавра, какой стыд!
Небеса, как им и предписано, безмолвствуют. Гален орет что-то в ухо - не разобрать слов и, возвращаясь к прерванному разговору (проститутка резким рывком распахивает блузку, пуговки, звякая, разлетаются по углам) - это не смешно, мон ами, найди и поскорей, чем прикрыть свои пухлые груди, не до них нам пока. Мон чер, мой тебе совет - ты ж знаешь, что и я по долгу службы толкаюсь временами со многими другими в коридорах у власти и вынес оттуда многое такое, чего у тебя нет и в мыслях. Там за день такого наслышишься... Смотри и слушай, что я тебе скажу, ты слушай, слушай - выбрось из головы эту блудницу и выпьем по новой.
Бармен скрывается за ширму. Проститутка спускает колготки.
30 . KING HEROD`S LONELY... ФАВН НАСТОРОЖЕННЫЙ
-Sehr Gut,- розга дирижера, описав в воздухе замысловатую дугу, со свистом ложится в протянутую ладонь, приглашая путешественника усесться поудобней. Кресло деревянное, жесткое, с высоким, обитым медью подлокотником. Американский,- с неохотой признает дирижер, - в свое время, до отмены смертной казни был электрическим, где-то в Иллинойсе, сейчас - кажется, реликвия. Веха истории, так сказать. К сожалению, отсутствует один подлокотник, но на втором все наглядно. Видите - здесь эти пряжки? С их помощью приговоренного во время экзекуции привязывали к стулу во избежание возможных повторов процедуры. Сидение, что и говорить, не из удобных, но, к сожалению, не могу предложить ничего иного. Мои музыканты и те ютятся кто на нарах, кто на лавочках, а кто и прихватывает из дому с собой табурет. А уж права на кресло заслуживает тот, кто ни разу не сфальшивит на трех репетициях кряду. Если таковых оказывается больше, двое к примеру, то они сменяются через каждые полчаса - кресло-то одно. Так что будь добр и довольствуйся тем, что есть. Капрал! - начальник караула вытягивается в струнку,- вольно, вольно. Если угодно, можете спуститься в фойе, там, в баре, прохладно и имеется свежее пиво. Команду можно распустить, на сегодня она нам не понадобится. Впрочем, и Вас, мне кажется, мы задержим ненадолго.
- Ich denken...- лопочет капрал, тушуясь под добрым десятком направленных на него пар глаз с чисто профессиональным безразличием. Лицо его медленно приобретает пятнистую окраску. Шуршание босых ног в соседней комнате и еле ощутимый запах вспотевших подмышек. Хлоп-хлоп, не теряй головы, холоп. "Я полагаю, - голос срывается на визг,- мои функции как начальника конвоя на этом должны быть исчерпаны, а потому..."
- Позвольте,- хладнокровно прерывает - дирижер,- то, о чем вы заявляете, меня совершенно не интересует. Никто не удосужился известить меня о чем-либо в этом роде! Я и без того рискую немалым, отпуская конвой, а потому, если при Вас не имеется письменного предписания, то и разговор окончен. Марш в Бар до моего вызова!
"Прошу Вас, продолжайте,- дирижер учтиво склоняет голову в сторону задержанного, как только возня с конвоем стихает,- Вы только послушайте!" Розга властно вздымается вверх. Запела труба - тихо, приглушонней, как бы издали. Звуки ее, сходясь и расходясь, монотонно перерастают в рев меди. Уловили переход в доминант-септаккорд Бартока? - в голосе дирижера смешались бахвальство, торжество и гордость, торжествующий хам, напевает, размахивая прутиком,- Друм-ба-бу-боммммм! Вот то место, ощущаете динамику пауз? Achtung!
Незаметно, крадучись выползает из ничего мелодичный перезвон арфы, держась некоторое время вровень с трубой и ведя мелодию в контрапункте. Затем - через строго отмеренные промежутки времени - один за другим подключаются все новые и новые инструменты, а спустя пять минут начинают дребезжать стекла. "Эффект как в "Болеро", - кричит возбужденно дирижер, наращивая темп. И вдруг все стихает, остается лишь чуть ощущаемое дребезжание стекла. Но нет, дерзкая арфа продолжает свою партию на самой грани слышимости, словно пытаясь донести до мира весть о таинственном свершении, подбивая на то и своих собратьев, время от времени издающих отдельные звуки. И - о, счастье. Сента! - вопит дирижер,- помните, похожее место есть у Вагнера? Ха-ха! А знаете, что из-за си-
бемоль в тринадцатом такте у администрации Цирка сложилось o композиторе предвзятое мнение? Представляете? Дело дошло аж до стычки с архиепископом Байретским, чей славный потомок стоит сейчас перед Вами. И не думали об этом? Тогда Вам придется поверить мне на слово, а как же иначе? Вслушайтесь в музыку, разве она не взывает упорно к уплате долга крови? Нет, нет, никто не убит, все это одно лишь искусство, а насчет убийств звоните господину Помощнику или обратитесь в полицию. Вы слушаете меня? Ведь умалчивая об этом, Вы мне по существу предлагаете конфликтовать с самим архиепископом: драматические переходы а-1а Барток, аранжировка, дикий ритмический рисунок ... все его говорит о том... Одним словом, имеющий уши да слышит. Многое, очень многое можно узнать непосредственно из самой музыки, если Вы не обделены случайно слухом. Ну, не прав я разве? Если нет, то скажите прямо, в чем именно я ошибаюсь."
И возникает между ними нечто, определенно напоминающее доверие.
Ш. с самозабвенным видом вникает (или делает вид, что вникает) откинувшись на спинку кресла с приспущенными веками. Семь цветов радуги - семь нот: до-ре-ми-фа-соль-ля-си. Какие сравнения! Каждый охотник желает знать, где сидят фазаны. Отсюда: до-до-соль - каждый, каждый, где. Память овцы о своем ягнячестве. Сен-Санс,- продолжает кричать дирижер, упорно пытаясь продраться сквозь собственный оркестр,- что нам известно, об этом удивительнейшем из французов? Ничего, к нашему стыду, кроме пошлой фразы Шопенгауэра насчет обезьян, Африки и французов, высказанной совершенно не к месту и не вовремя. Век невежества. Вы только вслушайтесь! Чувствуете, как плавно скользит по поверхности прозрачных вод лебедь, выгнув вопросом выю? И как он в то же самое время гадит -прямиком в озеро, не выходя на берег? Сравните теперь с Чайковским - трам-пам-пам-пам парам-пам-пам! Ни намека на кал, словно лебедям вообще не пристало испражняться. А что Вы хотите - автор знаменитого па-де-де и сам отмечен печатью гpexa по меркам своего, добродушного в целом, века. И потому всякий раз подсознательно уклоняется от выражения всего того, что общество его времени принимает за непристойность. Нелегко быть правдивым, если ты вынужден скрывать ото всех собственный, даже пустяшный, изъян. А все интеллектуалы- недотепы, поднахватавшиеся знаний из университетов и базарных книжонок в угоду Молоха Слова и потому не желающие и слышать о столь приземленных вещах как фекалии и моча, лежащих, собственно говоря, в основе основ самой жизни. Ну, раз у нас пошел такой разговор, то и о деньгах, разумеется. А как вам этот отрывок? Конечно же, Сен-Санс! 0дно лишь имя его полно чарующих вздохов, именно этот композитор... Э-э-э, как я мог забыть? Сен-Санс - Чжуан Цзы европейской музыки, непревзойденный даос темперации и обаятельнейший дервиш вокала. Какой космический размах в этих хрупких, обыденных, казалось бы, трезвучиях. Одно имя его... впрочем, я повторяюсь. Хотите знать, в чем трагедия Петра Ильича в отличие от того же Сен-Санса? Трагизм Чайковского имеет гораздо более глубокую подоплеку, чем это может показаться на первый взгляд, ибо он - символ злосчастья всей российской духовной элиты, пораженной грибком верноподданнически самодержавного уклада быта, производящего в душе любого русского необратимые изменения, сконцентрированные в двух словах awoß und chaläwa. Любого - от последней батрачки до министра внутренних дел. Во благо или во вред? Нам не дано знать этого, кроме того, что они - иные.
И далее все в той же тональности. Первыми сдают оркестранты. Вначале осторожно: и робко, косясь украдкой на неподвижную розгу в застывшей руке, под конец—осмелев и нарочито громко шаркая ногами, они, выстроившись извилистой вереницей, словно улетающие гуси, покидают яму, хлопая напоследок дверью, пока, наконец, Ш. и дирижер не остаются наедине с-глазу-на-глаз.
- Und jetzt eben,-выпячивая впалую грудь, точно сам и был той самой лебедью из Сен-Санса - чисто вожак, предводитель стаи - выкрикнул дирижер, пристально вглядываясь в сизое марево сумерек, мерцающее за окном,- Mein jugendlich Freund! Не имею чести знать, в чем Вы там провинились перед нашими властями, да и не хочу, если признаться, но поскольку Вас доставили в это отхожее место... Бог мой, не обращайте внимания, на то, что я несу, но неужели Вы думаете, что видели перед собой музыкантов? Это этот сброд? Святая наивность! Заблуждение, друг мой, одно сплошное заблуждение. Думать так про этих дантистов гармонии и ассенизаторов духа способна лишь чистая и наивная душа, заблудшая в наши края по ошибке. Возьмем, к примеру, арфу. Племянница одного из членов Жюри, талантам сей особы, и мартовские коты позавидуют... или вот, флейта - тут ходатайствовал сам господин Помощник. А ударные! Господин главный Брандмейстер добровольной пожарной дружины собственной персоной! Та да дам тадам! Вон, полюбуйтесь,- он подошел вплотную к перилам и глянул вниз. Яма - ямой, - подумал еще Ш., но расположена она весьма оригинально, надо признать - сверху арена,- внизу огромное пространство, отведенное под крохотный бар и в глубине снова перила, уводящие уже невесть в какие земные глубины. Лестница в подземный мир. Снизу доносился приглушенный гул возбужденных голосов-музыканты, столпившись у стойки, наперебой пересказывали друг другу услышанные за день новые непристойные - судя по их сальным лицам - анекдоты. Особенно выделялся среди них могучий господин главный Брандмейстер - тот умудрился взобраться на спинку одного из кресел и, размахивая для равновесия невесть откуда взявшимся вязанным чулком, пародировал движения дирижера, декламируя при этом во весь голос обрывки сонетов Петрарки. "И это быдло,- поморщился, точно от взыгравшейся вдруг язвы, дирижер,- мнит себя цветом островной музыкальной культуры! Лопочут точно гуси, наклевавшиеся вымоченных в вине ягод, всяческий бред. И это еще далеко не все, на что они способны, корибантово семя!"
Семь холмов по числу гусей. Город семи холмов и семи врат. Гуси, спасающие тонущий в ночи город. По одному гусю за холм... Позже все они пошли на печеночный паштет ко дню рождения госпожи Ванды, знатной матроны в туго обтягивающем пышный бюст сари. Жены господина Помощника и внебрачной дочери господина члена Жюри. Га-га-га - на семь бед столько же ответов. На что тут жалуется, интересно, этот напыщенный фанфарон, похожий в своей распущенной навыпуск поношенной блузе на палача и художника одновременно? Тот
111
же любитель дармового паштета, разве что в позолоченном ошейнике. По пастырю и стадо, по шайке и пахан. Неча пенять на зеркала... Флейта - язык не поворачивается назвать этот безобразный огрызок с просверленным рядом дырочек, торчащий из кармашка сюртука лысоватого коротышки этим нежным именем, известным еще со времен Чжуан Цзы (вспомните - Флейта Гор и Земли). А барабан! Залатанный наспех кусками гофрированного картона, оттого и непристойные звуки при ударах. Дуф-пфу...словно выпускающий выхлопные газы инвалид.
-... а господин Помощник,- хозяин, увлекшись собственным монологом, готов болтать до упаду вплоть до самого начала представления, благо, слушатель попался покладистый,- всякий раз грозится урезать и без того скудные ассигнования на нужды оркестра. Рано или поздно он своего добьется - чего бы там, но упорства ему не занимать. И что потом посоветуете делать? Извлекать ртом соответствующие нотам звуки? Прекрасно! Не мешало б попробовать еще кое-чем — на это святое дело немало найдется виртуозов. Возможно, все и к лучшему, как говаривал на проповедях в узком кругу покойный архиепископ Байретский - избавимся раз и навсегда от иллюзий касательно роли и значения культуры в исторической перспективе развития человека и Мира. И чего, спрашивается, ради? Не кажется ли Вам, что современный усредненный человек не так уж далеко отстоит от своего же усредненного пращура? Так, шажка на полтора, да еще - и неизвестно в каком направлении. Разве что аккуратно бреет по утрам щеки и предпочитает хорошо прожаренный бифштекс сырым бананам и орехам...— дирижер запнулся, переводя дух, и с опаской покосился на Ш. - не спит ли тот? Удостоверившись в обратном, он вобрал в грудь побольше воздуха и, решившись, наконец, продолжил с новой силой. Признайтесь,- выпалил он, грозно вращая зрачками,- верны ли слухи, что именно Вас собираются назначить на мою должность? Скажите честно, Вы принадлежите какой-то партии или креатура лично господина Помощника? И не прибегайте ко лжи во спасение, очень прошу Вас - куда как достойней разом испить до дна чашу позора, чем пить ее мелкими глоточками как лекарство. Как Сократ. Что скажете?
Ш. встряхнулся, отгоняя подступавшую к векам дремоту - болтовня, дирижера измотала его вконец,- впервые слышу об этом,- сказал он, потягиваясь,- Креатура! При чем здесь я, ведь я даже не из местного конгломерата и, как иностранец, не имею никаких прав на участие в местных политических презентациях. "Не Вы один,- буркнул недоверчиво дирижер, упершись в пол глазами. «Нет, нет,- поспешил успокоить дирижера Ш.,- заметив, как мигом посерело и обмякло лицо собеседника,- что Вы такое несете? К тому же мир моих увлечений и интересов, смею Вас заверить, лежит совершенно в иной плоскости."
31. ЙОРИК НА ПЕРЕПУТЬЕ. ВИНОГРАДНИКИ ГОГА
- Byе-вуе, бедный Йорик,- радушно улыбается Розенкранц, игриво трепля Помощника по щеке,- Фанни появится через час с лишним и просила передать, что занята с Хрычом - срочно, но ничего серьезного. Еще беспокоилась чего-то насчет Аплита, прослышала, что вернулся. И. мол, ты обещал ей взять что-то такое на себя, ты вроде как знаешь - или что-то в этом роде. Вобщем, всё.
- Пустяки,- кривится Помощник,- подготовь-ка на него повестку назавтра. Вызову- разберусь и всего то проблем. Знаком я с нашими героями - главное, не попасться им под горячую руку, в кабинете же их спесь как ветром сдувает. Скажешь, чтобы не беспокоилась. Героизм пасует перед ковровой дорожкой и это неоднократно проверенный жизнью факт. Покойный Стратег хорошо знал об этом и все равно не уберегся. Помнишь Стратега Розенкранц? Розенкранц смеется,- то-то, помнишь. Хочешь на пари? Морской Волк и пару слов не свяжет толком во время приема, промямлит, разве поначалу какую-нибудь несуразицу. В этом плане, скажу тебе, сама Фанни доставляет мне во стократ более неудобств своими кошачьими повадками. Уж до чего старый Хрыч рассеян и неприхотлив, но и он что-то для себя унюхал - в последнее время мне не очень и просто стерпеть его порой такой подозрительный немигающий взгляд. Словно тебя в упор разглядывает усохшая мумия из глубины своих тысячелетий. И ведь знаешь же, что ничего за этим не кроется, пустота внутри и тем не менее... Послушай-ка,- оживился вдруг помощник, хлопнул аж себя по лбу в порыве нахлынувшего вдохновения,- а, может, все это и к лучшему? Что мне сейчас вот пришло в голову,- ой ли, со злорадством размышляет про себя Розенкранц, так тебе и поверим, случайно пришло и сразу так делиться? ну-ну! - а не женить ли путешественника на Фанни? И вместо двух дураков одна сплошная головная боль? Умен, ох умен на своя и наши головы,- Как ты считаешь, будет ли старый Хрыч прыгать козленком и реветь от восторга? А уж Фанни тогда хрен отвертится! Впрочем, лет этак через десяток она, может, и аллилуйю воспоет в мой адрес. Вот увидишь - Глори, глори, аллилуйя - за вовремя проявленную заботу. Так вот, мой дорогой Розенкранц - годы, друг мой, что всадники Чингисхана - не знают пощады.
- Poor, old Fаппу,- подавился пивом бармен и икнул,- так и представляю себя нашу славную Фанни верной женой очкарика - в руках спицы по вечерам у батареи парового отопления. Ха-ха! Путешественник, что и говорить, нахал, конечно, изрядный, но и южанин и без теплых носков ему тут зимой просто не выжить. Славный северный край! Что и говорить, забавная получится семейка. Значит, хочешь на меня его сбагрить? Говори уж, говори...
- Дурак ты,- разозлился помощник и постучал по столу пальцем,- все это голые пока мысли, к тому же натощак. Стал бы я иначе тут с тобой ими делиться! Так что поубавь восторг. Чем еще думал с тобой поделиться? Ну да! Нацеди-ка еще пива,- протягивает пустую кружку,- предок мой взял за привычку являться ко мне во снах. А пиво то у тебя дрянное,- осуждающе качает головой,- льда тебе жаль, что ли? Не пойму никак, значит, что еще ему надо, чтоб хоть с того света оставил меня в покое. И однажды на днях как-то заявился в нелепом длинном до пят балахоне - ряса какого-то там Мельхиседека, дал поносить, значит. Да, и с жалобой на самого Хрыча, представляешь? Впрочем, напомню, если забыл - в свое время они были по гроб неразлучны, неразлей вода просто, еще при жизни отца. Ну и гроб разделил их как кошку с собакой. Мельхиседек этот, говорят, впоследствии спился окончательно, пьет, видно, по сей день,- пьяно хмыкнул, - чего они там не поделили - уж не знаю, да только Мельхиседек не последовал тогда его примеру. Так он меня донимает во сне, теперь уже по самую селезенку по утрам чую - ноет, и ноет, а все бестолку. Слов разобрать не могу. Знаю, что про Хрыча что то, но что? Особенно всякий раз после новолунья. Аж до тошноты...
- А ты пробовал обратиться к психоаналитикам,- напустив на лицо серьезное выражение, подзуживает бармен,- они тебе такого понарасскажут - мигом старик твой сдрейфит. Вся их шайка кормится буквально людскими снами. Кто-кто, а они уж наверняка должны знать ответы на донимающие тебя проблемы, только готов будь к тому, что все твое нутро разложат по полочкам, выскоблят и, засунут обратно, да еще сдерут напоследок безбожно, увидишь, какой тебе выставят счет за фирменное живодерство, гнусные сволочи, одним словом. Впрочем, тебе они явно со скидкой, а то и вовсе - в знак уважения. Ну, так я прослушал, что там твой предок, значит, со старым Хрычом?
- Да кто их разберет,- поморщился помощник,- в чем там было дело. Да и пустые сны все это. Может и было что-то промеж них в свое время, а, может, мне только так хочется, то есть моему подсознанию. Заблудился я что то, Розенкранц. Прошлое так похоже на сны! Чем больше времени разделяет вас, тем меньше ты о нем помнишь. За исключением десятка двух выдернутых из общего контекста эпизодов, причем непонятно по какому признаку. Вот оно, это прошлое и обрастает легендами и домыслами, которым хочется верить. Порой и не отличишь его - то ли было, то ли приснилось. Ведь как оно на самом деле обстояло, теперь нипочем не узнать, да и надо ли? Слышал, сны отражают порой тайные желания и страхи, но как узнать какой которого конкретно? Иногда мне кажется, что я что-то помню, что и матушка моя каким- то концом была замешана в ссору между Хрычом и предком. Думаю, оттого, что видел ее портрет как-то в ящике стола у старого Хрыча. Хотелось бы верить, что все это бредни моего растревоженного рассудка, не более, но ты ведь наслышан о моей истории напрямую. Только не отнекивайся на сей раз, Розенкранц,- он неожиданно хватает бармена за воротник,- гляди у меня, если проговоришься в чем, не рассчитывай тогда на снисхождение.
- Mein Got,- крестится бармен, задевая коробочку домино. Костяшки, жалобливо позвякивая, вываливаются на пол,- о чем Вы? Какая еще - матушка? Я даже и не знал, была ли она у тебя, Йорик! Но, тсс...
Пьяная возня и шум на улице смолкли. Затем замолотили кулаками в двери, грохнули пару раз, похоже, сапогом. Начинается,- обреченно вздохнул бармен,- займи столик, Йорик, пойду открываться, время. Чего ломитесь? - кричит, направляясь к порогу,- сейчас отопрем. Иду! Ну, чисто гоги какие!
Вместе с вечерним ветерком в бар вваливаются порядком нагрузившиеся Гален и Аплит с налысо постриженной проституткой. "Ага! - вопит, икая, Аплит,- едем все на уборку виноградников, чтобы вовек не иссякло вино,- заметив Помощника,- вот он, мерзавец, хватай его,- качнувшись, - Фанни! Что ты сделал с моей девочкой, признавайся, канцелярская крыса! - замахивается, но спотыкается на ровном месте и еле удерживает равновесие, застывает с согнутой в локте рукой,- где она, я тебя спрашиваю, урод? Людоедская морда!
- Уймись! - бармен с Галеном с трудом оттирают адмирала подальше от столика Помощника,- раз уж пришел в культурное заведение, так и веди себя подобающим образом. Никто не умыкал твоей Фанни, а если она и избегает новых встреч, так ищи причину в себе или в ней. Не перекладывай греха на невинных. Причем здесь мой клиент?
- А вот и притом. Это он, он, я знаю,- с придушенным хрипом стоит на своем Аплит,- но ради Гертруды, ради тебя, старый мой знакомый,- пытается чмокнуть бармена в лысину,- на сегодня, так и быть, отменяю расправу с этим слизняком. Водки же бармен, водки и много! И сопляку тоже,- кивает презрительно на Помощника,- поедешь со мной в этом году на виноградники, Розен?
В светлом прямоугольнике ведущей на улицу двери тихо возникает видение секретарши и остолбенело застывает перед открывшимся взору зрелищем. Бармен из-за спины делает украдкой знаки и она, сняв туфельки, чтобы не стучать набойками, бесшумно проскальзывает на второй этаж. В руках у нее пятнистый ридикюль и надкусанная с краю булочка, заправленная котлетой. Проститутка хрюкает в кулачок.
- Может и действительно, не такой уж ты сквалыга? - вопрошает задумчиво Аплит, рассматривая облитого потом помощника через рюмку с прозрачной жидкостью, затем выпятив нижнюю губу - точь-в-точь Муссолини на виселице, переводит взгляд на граненый графинчик,- а,- заморыш? Ну-ну, прибодрись, не бойся папаши Аплита: сегодня он пирует со всеми без разбору. Но назавтра не советую попадаться мне на глаза. И не беси меня, уяснил? То-то и ладно.
Он рывком вываливает из кармана кучу засаленных фоток с обнаженной моделью. Все та же Фанни,- разве что чуть помоложе и в самых невообразимых возбуждающих позах,- вот, полюбуйтесь,- швыряет их в воздух и слеза, капля солоноватой жидкости, скупо сползает вниз по небритой щеке,- это она, она, ведьма! Едем все на виноградники. Изнасилуем ее там в кустах по очереди. Все люди кобеля и сучки. Смелей же, братья!
Фотографии, лениво кружась в воздухе, опадают на пол. Одна из Фанни - прямо на стол перед помощником, пышные груди в синяках, распустившаяся лоза на месте вагоны. Мерзость,- брезгливо кривит губы помощник, пряча фотографию в карман.
114
- Мы так любили друг друга, так любили, так,- захлебывается слезами Аплит, зарываясь лицом в пухлые, пахнущие медом груди Гертруды, едва прикрытые полупрозрачным куском ткани,- смотрите, не жалко! О, Mein Got! Племя готов и каннибалов!
- Тю, готов,- цедит сквозь зубы бармен, дотрагиваясь до плеча проститутки,- а Ты подбери-ка с пола фотографии, как уснет, подложите ему под голову пуфик и пошла вон! Это тебе за труды,- протягивает бумажку в тридцать крон,- достаточно?
- Конечно, конечно,- краснеет стыдливо шлюха,- Вы очень щедры, господин Розенкранц. Я понимаю... а может?
- Только не сегодня,- улыбается бармен,- а вообще - то...
32. УЗНАВАНИЕ. ГОНЕЦ ИЗ СИТТИМА
-Поди-ка! - удивленно щурится третий по счету по левую руку старца, близоруко всматриваясь в заросшего Прета,- сдается мне, друг, где-то уже тебя видел. Не ты ли был у Дворца Радости и Печалей, когда там ловили шпиона?
Ухнула сова. Лица бродяг чуть заметно вздрогнули, впились иглами глаз в кучерявого, молча требуя ответа. Чуть заметно, правда, качнувши шеями, но неприятно. Легионер ступил на всякий, на шаг вперед, предусмотрительно подняв обрушенный Иноной сук - тот единственный из сидящих не повел бровью - его с головой сморила усталость. Он, прислонившись к обросшему мхом валуну, мирно похрапывал с ангельски отрешенным видом, облизывая во сне пересохшие губы. Вяко безучастно вперился глазами в лижущие языки пламени, застыв в неподвижно-неестественной позе на корточках- с руками в карманах куртки, сжатыми в кулаки. Ветер ссыпал шелуху шишек на их головы. Никто не пошевелился. «Начинается,- подумал с тоской Вяко,- всякий раз что-то этакое. Непредусмотренное. Сыт по горло".
- Ух-ух,- заухало совсем рядом вдругорядь, наполняя полумрак на опушке страхами и тайной,- ух-ха!
- Не я,- хладнокровно, не моргнув глазом, парирует Прет, заслонясь от фонарика ладонью,- убери фонарь, ублюдок. С чего взъелся? Не знаю я твоих шпионов. Обознался, приятель.
Ничего не изменилось. Бродяги по-прежнему застыли истуканами, соблюдая молчание. Сборище глухонемых. К чему? - прикидывает про себя Вяко,- какая-нибудь мелочь, зазубринка, искорка сразу же опрокинет ситуацию в ту или иную сторону, но как подобрать необходимое слово?
- Конечно же, обознался! - захлопал вдруг в ладоши старец и все с облегчением загалдели, словно получив, благоволение. Каждому вдруг захотелось хлопнуть дружески по плечу Прета, по спине или, на худой конец, подмигнуть по-приятельски с противоположного края костра. Шум разбудил Инону и тот, вытаращив от удивления глаза, с непонимающим любопытством озирал "сие преходящее". "Обознался, бешеный он у нас,- поясняет, хихикая, старик,- кличку даже дали такую - бросается без разбору на всяк новенького. Опомнись, Влас! Разве может столь респектабельный господин,- тычет пальцем в Прета,- быть на побегушках у какого-то шпиона? И не стыдно тебе возводить на людей напраслину! Господь не одобрит твоего поступка, берегись! Да что я с тобой толкую - сам не разберешься, что ли? Поостынь только. Погорел же однажды, дурень, так какая муха укусила тебя за задницу снова? И ведь на чем погорел, додуматься только! - бродяга обижено шмыгнул носом, но никто уже не обращал на него внимания, а тем более - старик, разгоряченный собственным краснобайством. Он продолжил, обращаясь непосредственно к Прету,- показал в доносе на самого господина
115
Помощника! Но доброму ослу, видать, ничто не в науку - при случае вертит головой по-прежнему. Да кто тебя сейчас слушать станет, пьянчугу и оборванца... разве я не прав ...господин эээ... учитель? Дурак ведь и есть дурак, разве с него что сыщешь? 3амри, а то погоню от костра. А ну, признавайся, что попутал в сумерках и проси у господина учителя прощения!"
- Обознался я,- угрюмо бормочет коротышка, устраиваясь на посыпанной пеплом подстилке, но в глазах его злобно сверкнул огонек,- была толчея, ну я и ... видел я того типа на самом солнцепеке, вот черт и попутал. А ты, старик, как что, бьешь по больному...- и заплакал.
- Но, но,- грозно надвинулся на доносчика легионер,- утихомиришься ты, наконец, скотина? Не забывайся! На кого зло таишь? А коли так коротка память, так мы ее тебе подлечим,- вертит в руке дубинку,- я тоже, как и ты, был при этом, значит и я, по-твоему, пособник шпиона? Да и с чего ты взял, что поймали именно шпиона?
- Внучек, внучек,- замахал руками старик,- что было - то было. Успокойся. Что толку зря обижаться на убогого? Бог ему судия и товарищ, вспомни притчу об Иове. Может и не виноват человек в том злополучном доносе? 0н же хотел как лучше - кому ж из нас неизвестна жадность Помощника? Случилась промашка - так с кем не бывает? Однако, парни, время к полуночи, пора уж на ночлег.
Легионер пристроился неподалеку, расстелив на траве плащ. "Большая медведица,- говорит он, освобождая рядом с собой место для старца,- вон еще, смотри!"
- И все же, мне до конца непонятно,- бормочет коротышка, укрываясь залатанной шалью,- как же так, что он ничего не слышал, ведь спустились то сверху все трое! И при таком- то шуме?
- Подойди поближе,- манит пальцем Прета старец,- опустись-ка, сделай милость - не терплю кричать в ночь,- и протягивает руку, ладонью книзу. Что? - не понял Прет,- в чем дело?
- Милейший,- смотрит старик, не мигая,- с вас причитается плата за ночлег. Это - наша опушка.
Легионер приподнялся на локте, смотрит нарочито в сторону. Вздыхает.
- Тридцать тугриков,- говорит старик,- по десятке с носа. И потом - не дразни коротышку, прав я, внучек?
- Вот,- пихает, не глядя, Прет все, что осталось в протянутую руку,- это все и я ухожу.
- Спокойной ночи,- шепчет старец,- в добрый путь. Да хранит Вас ангел. Вообще то ожидали мы другого, но рады и вам. А за коротышку не извольте беспокоиться. Если примется за старое - загляни к внучку, 37 участок, запомнил?
Прет уходит не оглядываясь.
Сова ухает в третий. Совиная ночь.
33. ОТПУЩЕНИЕ ГРЕХА. СОПЛИ ПРАВЕДНИКА
- Охранник! - взревел дирижер,- нет нужды в задержанном. Отведите его к помощнику.
Капрал поперхнулся пойлом. Да они все с ума посходили! Пиво - мерзость, во рту словно кошки наследили. Никаких указаний по своей линии насчет задержанного до сих пор так и не поступило. Как, в таком случае, отнестись к распоряжениям лица, по сути, явно гражданского? Пусть, правда, это и сам дирижер, но ведь субординация с другой стороны... Ведь даже само задержание проводилось не по форме, а под честное слово со звонка знакомого адъютанта. Гребут, сволочи, каштаны из чужого огня да чужими руками, случись что - инициатива нижних чинов, произвол, административное взыскание, а то и похуже - лишь бы прикрыть собственную задницу. А попробуй не выполни - такое начнется! Фаст рискнул и где он теперь? Доставить до помощника и баста. Легко сказать. Вот и конвойных распустил, как же теперь, самому вести, что ли? Да еще сегодня, в пятницу, когда жена дома как с ножом к горлу - поехать на пару дней к теще, с полмесяца как хворает. Подумаешь, валяется в свое удовольствие, одной прислуги - три бабы не считая повара. А заикнись насчет - похуже любого начальства. Так что не избежать очередной потасовки, лишь бы посуду не била. Мысли его снова переключились на дирижера. Да кто он таков, чтобы так вот, нахрапом, встрянуть в его личную жизнь по одной своей прихоти, да еще и в пятницу? Беженец, один из фаворитов Помощника - говорят разное. Тьфу ты! Сплюнул с досады. Нельзя было отпускать конвойных - в этом он действительно дал промашку. Так нет, его еще и потянуло опрокинуть стаканчик - другой, когда запросто можно было сделать ноги. Вот и допрыгался до серьезных неурядиц. А с другой стороны - к теще они вряд ли уже поедут, так что есть и светлые стороны, но их все-таки, если все тщательно просуммировать и подытожить - несравненно меньше. Пошли,- произносит он вслух, грубо толкая Ш. в спину. Виновник его злоключений стоял рядышком, смирнехонько попыхивая в ожидании дешевой сигареткой - ну не иностранец, а точно агнец на заклание в ожидании острозаточенного жреческого ножа. "Уж если я в чем и виновен,- обиделся он,- так не пред Вами же! Можно подумать, что это я задерживаю Вас насильно!"
"Нет,- сконфужено отвел глаза капрал, негоже вымещать накопившееся за неделю на задержанном, ведь и его держат здесь насильно, не по своей воле. "У Вас проблемы,- догадался участливый пленник, обратив вдруг внимание на сгорбившуюся, увядшую за сумбурный день ромашку в петлице капрала. Наверняка у этого человека семейные неурядицы, нечто вроде тесной квартирки, а то и по найму или сварливой жены. А тут еще и начальство допекает! Ромашка, ромашка, сколько в тебе лепестков? Чет - нечет и только? "Хотите,- продолжил он,- дам Вам слово, что не сбегу никуда за ночь. Идите спокойно себе домой, а утром зайдете в отель "Три Пророка" или куда в другое место, в забегаловку Розенкранца, к примеру, идет?"
- Отпустить Вас никак не можно,- мрачно отозвался капрал,- но человек Вы, вроде, как я погляжу, порядочный,- отношение к Ш. явно менялось на дружелюбное и этот факт не мог не ободрить путешественника, - я понимаю, что Вы вряд ли знакомы с нашими порядками, вопрос лишь в том, справедливо ли это обстоятельство вменять Вам в вину? Но не наше это дело, верно? Вот что мне пришло в голову - приглашу ка я Вас к себе, вместо того, чтобы мотаться по отелям, а поисками Помощника займемся уже с утра, идет? Жене скажем, что Вы - мой старый приятель по полицейскому училищу, а ныне – человек свободной профессии, баба моя глупая, на это клюнет, вот увидите. Говорить Вам не придется, все выскажу я, Вы только поддакивайте мне время от времени и все будет ладно. Старуха она у меня, не скрою, подозрительная, поворчит - не без этого, Вы же знаете это чертово семя. Войти в наше положение - ни-ни, а с Вами - положение хозяйки ее обяжет, если не расколемся по глупости, конечно. Если только удастся с Вашей легкой руки избавиться от поездки к теще - век буду считать себя вашим должником,- Ш. улыбнулся, - они и у Вас на континенте такие же злыдни? "Интернациональное явление, - подметил Ш. Сержант с готовностью закивал,- и вот еще, возьмем водки и конфет, только скажете ей, что Вы купили, ладно? Что с Вас взыщется? Словом, заморочим бабе голову!
- Хороший ты парень,- засмеялся Ш.,- конечно же, еще и закуски прихватим. А вот насчет тещи - сомневаюсь, что выгорит, по своей знаю. Как звать то? - Корнелиус,- улыбнулся в первый раз за вечер капрал,- жену же - Офелия. О времена! Вот дочка, умница,- достает фотографию, похоже, из той же серии, что видел у помощника, протягивает Ш. С фотографии лукаво улыбается хитрое знакомое личико. Со вздернутым носиком и веснушками. "Взрослая уже,- голос потеплевший, добрый - маета с ней, признаюсь, но все равно приятно. Выдам вот замуж, там и подумаю, как уйти на пенсию. Пропади тут все пропадом с их безопасностью. Жаль, что ты иностранец, за тебя бы посватал. Парень ты, я погляжу, стоящий, раз взялись за тебя крепко...
- Что Вы там копошитесь,- крикнул сверху дирижер,- живо руки в ноги и вон наружу. Срываете мне репетицию!
- Ладно, ладно,- ворчит капрал,- уходим уже. Ты там не очень-то, а? Кто не знает, что ты тут самый что ни на есть нуль без палочки, то бишь без господина Помощника? Был бы человеком стоящим - сидел бы на своей родине, не зарясь на чужой хлеб, крот музыкальный!
- Gо, gо,- силком выволакивает его наружу Ш.,- охота тебе с ним связываться! Настучит еще Помощнику.
- Плевал я на них,- взрывается капрал,- и на него, и на самого Помощника, и на кого повыше, если потребуется. Что они мне сделают? Мало того, что я - опора режима, так я еще и человек из народа, то есть, вдвойне опора, а такие в стране наперечет. К тому же все документы мои в ажуре, не то, что у этого слизняка... Я, если допекут, доберусь и до самого главного, и они об этом знают,- он погрозил кулаком в сторону оркестровой ямы,- Я - Народ,- заключил он с решительным видом,- много ль мне, как народу, надо? Но на хвост свой наступать никому не позволю, амба! Со мной следует быть учтивым, они себе это четко должны представлять. Иначе же - страшен народ во гневе и это для них поважней всех их надуманных уложений и законов.
118
ГЛАВА ШЕСТАЯ. ВРЕМЯ КОНЦА. ФИГУРА ЛОДОЧНИК
* * *
И всего то на грош. Страсти для Розенкранца.
При случае потянет и на два. Во-первых, Тиросаки. И еще капралу - за оказанное гостеприимство. Лица островитян так бледны - поведал тот, находясь в изрядном подпитии (до самого рассвета; по штофу на человека плюс холодная баранина на закуску плюс...), ибо попойки здесь не прекращаются ни на сутки, за исключением особых дней, объявляемых заранее решением Ратуши. Пьют практически все - а иначе то как? Да и к чему блюсти воздержание? Грустно. Ну и еще (этого мнения придерживаются в основном ушлые головы, господин член Жюри, к примеру - путешественник, кажется, имел честь встретиться с ним вроде как при подобных обстоятельствах - весьма, весьма неустанный гражданин, не хватает слов) из-за возможных чахлых испарений (вон там, загляни за валуны, видишь? Светящаяся полоска, вроде как бы от прожектора). Прибрежные отмели заболочены донельзя, дно просто заляпано и переляпано склизким илом. Зеленая протоплазма. Доходит местами до полутора метров глубины, а то и выше. Так что начиная с определенного момента - никакой живности, кроме личинок синих червей и окаменелых яиц птеродактилей, ждущих своего часа. Ну и лягушки - куа, куа. Возможно, спиваются от постоянного запаха гнили, а, может, и обратное - кого сейчас чем убедишь? Яйцо куриное, к примеру. Кому омлет, а кому - цыпленок, сударь, все зависит от выбранной жизненной позиции. Ученые талдычат свое, ссылаясь на данные лабораторных исследований, полиция тем временем апатично фиксирует ежемесячный прирост преступности в замалчиваемых от народа сводках, похороненных в сейфах холеных чиновников Ратуши и в архивах, а в итоге население развлекается на свой лад и вовсю, как разумею - себе же и на погибель. Ave Maria (перекрестились, и сплюнули). Газеты, язвительно хихикая, стравливают народ на чиновников, тех же - против собственных континентальных коллег. Дурной запах, что и говорить, словно наелся чесноку на гнилой желудок- ы-ык! Кабатчики, те, ясное дело - жиреют, пользуясь под момент. И потому понятно, что правительство поглядывает на творящийся гнусный разврат, разгул и падение моральных устоев общества сквозь пальцы. Кому-кому, а ему то и вовсе все это до фени, было б из-за чего огород городить! Такова вот действительность с ее неумолимыми законами.
- Место,- Ш. вздрагивает,- подобрано искусно,- с одобрением отмечает подобравшийся незаметно задами помощник,- именно отсюда отчаливают большие пароходы. Но кто Вас тому надоумил?
Безлюдный промежуток песчаного пляжа. Словно тщательно отутюженный полуквадрат носового платка одного из населявших в древности землю великанов. Повсюду рыхлые следы невидимок - человечьи, собачьи, лапки чаек. Деформированная приливами пасть запущенной сливной некогда трубы, кусок метров до десяти в длину и в полтора человеческих роста в диаметре. Со стороны моря облепленная остатками водорослей, ракушек и зеленым мхом и донельзя изгаженная человеческими фекалиями изнутри. Местность отсюда простреливается до полутора миль в глубину, считая от океана, почти до самой каменной гряды - останков форпоста крепостной стены, разрушенной еще при римлянах."Вам не холодно, сударь? - Весьма любезно, мерси, шёнен данк." Чиу-чау-чэ. Плач томящейся по буре птицы. Плоть от плоти острова с каменным истуканом башни на холме Фисгамен (тот самый парк, место встречи с прекрасной масарянкой - кувшин, неловкий Инона, фонтанчик с питьевой водой и дозоры, дозоры, дозоры через каждые десять метров. Особенно много снующих в штатском. По всему парку. Wonderfully.
- Понимаю,- ухмыляется помощник. Рот от уха до уха. Чтобы лично во всем убедиться потребуется не менее месяца восстановительных работ, а ведь еще предстоят и поездки! Нет, нет. Ш. и в самом деле крупно повезло с выбором места - дюны, волны - бррр!- помощник зябко передергивает плечами, ежась под порывом ветра. Ажур!
Непросто заставить себя почувствовать как бы пред взыскующим взором хранителей правосудия, один из которых стоит сейчас рядом, укутанный в плащ из ворсистой шерсти. Трудна уже сама мысль об этом, невольно вызывающая щекотку под ложечкой и тошноту. И потом разойтись - каждому в свою сторону, в свой укромный уголок, незаляпанный, по возможности, Историей. Той самой, что состоит на учете компьютера в приемной Старика. (Мысли, навеянные морем).
Необходимо время как следует все обмозговать, продолжает помощник. До последней мелочи. Хотя куда уж на первый взгляд проще - купи себе билет и часа через три-четыре ты уже на континенте. Как в дрянном сне. Согласен ли Ш.?
Вопрос, повисший в тумане. Каменный столб у входа в гавань напоминает расплывающимися очертаниями стылую жену Лота. Нимфа Atlantis. Ассоциация с умыслом. Каково оно, море, в своей собственной текучей действительности? Question on question, but no answer. Безжалостный палач или нечто небесно-голубое, как на мореходных картах? А может и то и другое в зависимости от случая? Воды ея, точащие остров, перемалывающие из года в год сушу в песок и ил. Бесшумная работа времени. Что человеку то надо? Прилив - отлив. Экскурсанты Луны.
- Look!- хрипло отрывисто. Передает: белое, сложенное вчетверо, испещренное мелким корявым почерком. Смотри. Обычное донесение. От кого? Неважно, хотя хотите о заклад? Будете поражены, узнав имя автора. Знаете, сколько подобной чепухи набирается за неделю? Десятки килограммов! А за год? Откуда только берется столько бумаги? Пишут кто о чем горазд. Ergo - мир в очередной раз заметно подурнел. Как и водится - к исходу века. Неписаная традиция. Прочли? Любопытно, не правда ли? Словно речь идет о ком-то другом, улавливаете мысль? Верните, это не для истории. Для истории пишут талантливые писаки, чьи имена обычно хранятся втайне от толпы. Скажете, вымысел? Чего же Вы хотите? Во-первых, в архивах можно найти все что угодно, в том числе и доносы, находящиеся в полном соответствии с официальной историей - надо просто правильно произвести выборку. Что бы осталось от мира, опубликуй мы десятую часть того, что храним в архивах? Правильно, ничего бы не изменилось, а знаете, почему? Во-первых, все обо всем отлично знают и без архивов, и, во-вторых - никто бы не стал их читать, ибо кому нужна такая - История, история бесчестья и позора? Человек желает быть о себе иного мнения, и кто осудит его за это?
Чернила синие, расплывшиеся в трех местах, возможно, от пота. Знакомые полудетские каракули. Ибра Гим, Ким, Рам. Его вчерашний день, изложенный в трех эпизодах. Описано основательно, хоть и неумело (в плане стилистики) - как в сочинениях выпускных экзаменов. В конце - трилистник над тройкой неумело вырисованных скрещенных шпаг и надпись по латыни, заглавными буквами: EPG0 SUM. Одно слово неразборчиво (капля пота). Пара фраз насчет Гизеллы. С опохабленным оттенком как у засидевшегося девственника и еще кое-что о билетах. Определенно, его подозрения насчет Тиросаки оказались беспочвенны.
EPG0SUM, представить только, почерк юнца. Бедный Тиросаки...
Имя для Истории,- усмехается помощник, умиленно складывая на груди руки крестом как покойник,- наивный простак, поверивший в силу денег. Глупо, но колоритно. Не находите? Вам, надеюсь, известно, что и он выставлял свою кандидатуру на казначея при гимназии? 0х уж, эти деньги! Приманка дуракам. Действительность жизни шутя обходится без них, хотя такая действительность доступна не каждому и не всякий раз. Далеко не каждому. И все же, приоткрою слегка завесу - сугубо для Вас,- делает выпученные глаза,- действительность начинается там, где кончается влияние денег и имеет два полюса свободы - нищие и правительство. Все остальное - заложники между ними - все эти финансовые воротилы, мещане, казнокрады, певички, клерки, промышленники и даже пролетарии. Вводя в обиход деньги, власти тем самым осуществляют коварнейший подлог, отвлекая внимание от главного. Бумажка и есть бумажка, пусть и со степенями защиты - обычная иллюзия силы, не более. В то время как истинная власть на деле делится между правителями и нищими, причем я бы поостерегся утверждать, какой из полюсов перевесит. Ведь не секрет, что чем сильнее правительство, тем настойчивей оно пытается избавиться от конкурента. И кто же из мыслителей, скажите на милость, задумывался над этим вообще?
Ишь, выискался умник,- думает Ш.,- иллюзия денег, правительство, нищие! Единство борьбы противоположностей. Заумная спираль извращенного Гегеля. Ну и ловкач! Какова же твоя позиция, прихлебник у власти? Res? Рыбачий поселок!
Рыхлый песок изрыт следами, ведущими, собственно говоря, в никуда. Начинаясь у приземистого дощатого строения, где кончается город, они обрываются у самых границ волн. Здесь, на распахнутом всем ветрам клочке пространства, лишенном укрытий (если не считать обгаженной вдоль и поперек трубы) вихлястый Помощник - что ущербное видение позавчерашнего сна. Стоит, бедолага, засунув в карманы руки, и беззаботно насвистывает марш тамплиеров. Выжидают чего-то. Ну и будь здоров себе на радость. Море, тусклый осенний пляж и помощник на фоне. Тщательно укомпанованный факт действительности. Багатель с фальшивым румянцем на щеках. Непотребная девка. Фу! Колокольный звон.
- Не думаю, чтоб имело смысл оттягивать с отъездом,- потная шея помощника покрывается рябью морщинок,- разумеется, никто не гонит Вас пока с острова против Вашего желания - здесь Вы вольны выбирать - можете принять или отклонить любое, а не только данное предложение, даже если самому Жюри придется не по душе Ваш выбор. Взять хотя бы моего Пердуна. Знаете, что сказал он мне в напутствие, прямо перед моим сюда приходом? Да здравствует Римская Республика! Каков распердяй, а? Только мой Вам совет - постарайтесь не переусердствовать, дабы не перегнуть палки. Всесторонне и тщательно продумайте свой выбор, ведь от этого зависит не только Ваша жизнь и карьера, - он подмигнул, или Ш. показалось? - Вы ведь виделись вчера с Дирижером?
Дирижер... Нахлынуло. К чему это он? Если Ш. и виделся с дирижером, разве он отрицает этот факт? И потом, не сам ли Помощник, пусть через посредников, но явно давал ему то и дело понять, что правители Острова не прочь заполучить Ш. в качестве директора Гимназии? Что же послужило причиной столь заметного изменения отношения к "почетному гостю"? 0т него явно пытаются избавиться - как же иначе понять все это? - но зачем? Глупый вопрос! Тайные пружины местных интриг так или иначе останутся для него за семью печатями - чтобы понять их, следовало быть островитянином от рождения и плоти. И в этом они с дирижером весьма сродни друг другу, хотя, понятное дело, их теперешние статусы несравнимы. Возможно, именно это его сходство с Дирижером и насторожило помощника, а, может, и кого из более влиятельных персон? Знать бы об этом наверняка и подробностях с самого начала... Сейчас же — а что сейчас? Вчера, сегодня, завтра - разные формы этого самого "сейчас", но что это дает ему практически? 3ависит ли от него хоть в какой-то мере дальнейший ход событий? Навряд ли. Но отчего, в таком случае, волнуется Помощник и насколько будет правильно полагаться на его слова?
-Итак,- подбивает итог Помощник (о чем это он?), - надеюсь, не потратил на Вас своего времени впустую? Считал и считаю обязательным для себя долгом поставить Вас официально в известность, что в планы высшей Власти не входит чинить Вам препятствия - в чем бы то ни было. Да и кем Вы себя, в самом деле, возомнили? Это я говорю сейчас с их позиции. Еще вопрос - с чего это я с вами здесь валандаюсь? Впрочем, неважно. Главное, чтобы Вы раз и навсегда усекли для себя - все, что Вы бы не решили по данному поводу, любой Ваш выбор - будет воспринято Властями с соответствующей тому долей уважения и не более. То, как поступаю я сам, - лишь попытка намекнуть Вам насчет их невысказанных желаний, но ведь и я могу ошибаться. Вы меня поняли? А если поняли, то нелишне б было постоянно помнить об этом,- и протягивает Ш. донесение Иноны,- вот, сохраните на память...
Рука сухая и шершавая как кошачий язык. Глаза цвета извести и морской пены - невзрачные и с зазубринками вокруг овала зрачка. Колючие и грустные в одно и то же время, как у еврея из Моссад возле Стены Плача... Русые волосы северянина. Как бы там ни было, спасибо и ему за добрый совет и участие. Но тем не менее...
- Если у Вас возникнут затруднения,- продолжает помощник, запихивая в рот остатки очередного сэндвича,- смело обращайтесь за помощью. Многого не обещаю, но спешу заверить, что приложу все свое усердие в разумных, разумеется, пределах. Хотя, подчеркиваю особо - в том, что касается меня лично - не вижу никаких причин для Властей для того, чтобы чинить Вам препятствия, если только решения Ваши и поступки будут исходить из глубин Вашего сердца.
И уходит прочь, сутулясь, прикрываясь от дождя газетой. Тhe pure throughout dog. Все люди - заложники,- думает Ш.,- заложники заложников собственных заложников. И несть тому числа.
И вострубят свое в положенный день и час. Кто знает?
* * *
- Вы слышали, какие глупости болтают в городе насчет Тиросаки?
Вопрос Прета - с порога столовой. Длинная зала с расписными лавками для сидения, наполненная утренним гвалтом. Все приутихли, уставясь в тарелки со снедью. Утренняя трапеза, подкрепляющая утробы коллег. Пенсне Вяко блеснуло яростью, поймав лучик, и потухло. А разве он не среди нас?
Слышали, выходит.
Все как по команде повернулись туда же.
Место Тиросаки в углу за отдельным столиком. Возле самой печки. Брезгливый донельзя - всегда в одиночку. Разве что только на торжественных возлияниях, да и то норовит тогда занять место с краю. Одинокий прибор накрыт свежей салфеткой. А что такое?
- Звонили из комендатуры,- озабочено сообщает коллегам Прет, усаживаясь на свободное место возле Иноны,- позор не позор, а неприятностей, похоже нам не избежать. Сам черт знает, что на уме у этих тронутых одиночек.
И накладывает салату горкой. Тянется за перечницей.
- Касса,- выдохнул с присвистом Пилфип,- на месте? Кто видел?
- На месте,- успокоил Прет,- более того, похоже, у нашей копилки завелись собственные средства. Только вот в чем проблема - кто знает, где Тиросаки хранил квитанции?
- Возможна недостача, господин? - спрашивает робко Дрейна,- не иначе как...
- Ничего подобного,- сказал, как отрезал кудрявый,- я же ясно сказал - денег больше, чем должно, разве вы не поняли? Но не в этом дело. Раз уж это случилось, то в бумагах, если кто понимает, должен быть полный порядок. Ведь полиция как пить дать заинтересуется вещами потерпевшего, а значит, и сунет свой нос в копилку. Ничего страшного, разумеется, отвечал за кассу Тиросаки, но представляете себе, какие толки пойдут про нас в народе? Да еще в преддверии учебного года! Как все это ужасно некстати. Да, вот еще что, кто из вас видел Тиросаки последним?
И посмотрел вопросительно как бы на Инону.
Юнец прикусил от смущения губу, залился цветом. Продолговатый помидорчик, и перцем не назовешь. "Да многие,- беспечно отозвался кто-то из коллег,- ведь все мы собрались тогда вместе за поминальной трапезой, если помните. А потом он сразу же и ушел по делам в город, заплатить за аренду, кажется, а, может, и за свет. И все."
- Коллега Веймат?
Луч света, выискав дырку, прорвался, наконец, в залу. Заиграл, торжествуя. Дзинь-дон - проехал трамвай.
- Угу,- подтвердил угрюмо лысый, давясь рыбой,- хоть мне и показалось странным - неделей раньше, неделей позже - что за спешка? Но он именно так и сказал на прощанье - внести плату за аренду. Вот я и подумал...
- Спасибо,- с чувством откликнулся Прет,- хорошо, когда коллеги думают. Не мешало б почаще.
- А что случилось? - обиделся Веймат,- с утра какие-то намеки. Говори толком...
- Нашли повесившимся,- лаконично сообщает Прет. И- пауза. Тишина что озерная гладь. Одни беззвучные отражения и тени. Кто-то громко зевнул. Протяжно, с надрывом.
- Не исключено, что повесили,- добавляет Прет,- так, по крайней мере, считает полиция. Они пока разбираются, но ничего хорошего тут нам не светит, к чему бы они не пришли. Только одно вот - деньги...
- Конфискуют,- убежденно произносит хриплый голос из середки,- что бы там не произошло, полиция не преминет воспользоваться походя - разве они не люди? К тому же на их стороне и правосу...
- Не будем пока загадывать,- возражает Прет,- и вот что мы с Иноной надумали...
* * *
- No, Nein и Нет,- говорит Газелла, отхлебнув глоток,- Вы то и сами так не считаете. Задумайтесь о последствиях.
Табурет пискнул, накренившись градусов на десять под тяжестью тела. Мертвая кожа о живую. Прохлада от вентилятора почти не спасает от духоты, хоть и доставляет некоторое облегчение, так сказать. Полнейший штиль. Бармен молча протер фужер, долил на треть, поставил на блюдце, напевая под нос нечто несуразное. Ш. полез в карман, но замешкался. "Днем не курят,- бросил бармен, оторвавшись от любимого мотива. Господин член Жюри строгим отеческим взглядом взирал благосклонно вниз с прямоугольника, очерченного четырьмя покрытыми грубой резьбой и ядом бронзы планками. Если смотреть с правого боку, то через некоторое время начинает казаться, будто портрет чуть заметно ухмыляется. Иллюзии
таверны.
- А это? - выдавил, запинаясь, из себя Ш.,- показывая конверт,- знаком ли тебе этот почерк? Ну?
Гизелла со свистом прихрюкнула. Кажется, господин путешественник подзабыл, тянет она, чуть картавя, с кем ему приходится иметь дело. Да они там, если понадобится, сварганят хоть подлинную подпись самого Фридриха Барбароссы на плане "Барбаросса", а то и или императора династии Мин; с их то техникой - это плевое дело, и раз уж господин Помощник что-то там утверждает, то делает он это не без определённого умысла, надо полагать. Причем намерения его, она голову даст на отсечение, как пить дать гнусны по обыкновению. Все эти штучки-дрючки хорошо ей знакомы - благо, проходили на примере Йасемолы, далеко и ходить не надо. Конечно, Ш. имеет себе право затребовать экспертизу, никто ему не посмеет чинить препятствия, но,- она усмехнулась,- во-первых, ему, как иностранцу, вряд ли будет выдано на руки заключение, скорее обойдутся извещением на пустой открытке с изъявлением всяческой благодарности, ну а если и выдадут, то как он определит, что оно подлинное? И во- вторых, даже если письмо, подкинутое господином Помощником в столь навязчивой форме, и окажется подлинным, то что это доказывает? Да ничего ровным счетом. Начнем с того, что доносы на острове дело обычное, их пишет чуть ли не каждый третий житель (исключая, правда, из рассмотрения крестьян - они, как правило, малограмотны, да и не до того им с их повседневными деревенскими заботами), и в этом здесь не видят ничего зазорного: сегодня я на тебя, завтра ты на другого, а там и на меня кто, понимаете? В действительности, вреда от этого крайне мало, если он есть вообще - там же тоже не дураки сидят и знают подлинную цену всем этим писулькам и приобщают их к делам только в случае, если это действительно необходимо, а заодно проверяется благонадежность граждан - по количеству доносов, включаемых таки в делопроизводство. Да и с чего это Ш. взбрело в голову, что донос касается именно его личности, а не, скажем, дирижера - тот ведь тоже, кажется, иностранец? И почему, вообще, иностранец, разве об этом где-нибудь сказано прямо в тексте доноса? Показаться может все что угодно, но это вовсе не причина для негодования и, тем более, паники. Она вовсе не хочет сказать, будто тем самым утверждает, что заинтересованные в доносе стороны не ознакомлены предварительно с подоплекой вопроса, а, следовательно, распрекрасно понимают, о ком идет в доносе речь, но ведь и это не говорит нам само по себе ни о чем конкретном. Как бы то ни было, у Ш. нет оснований выдвигать собственные обвинения, покуда он не будет обладать реальными доказующими фактами, а письмо это таковым никак уж не является. Одним словом, иметь в виду следует, но заявлять об этом вслух недопустимо. Ведь на кой ляд,- она так думает,- Ш. усложнять самому себе жизнь? Разве что юнец и на самом деле ему приглянулся, как толкуют здесь уже многие? - она робко и лукаво посмотрела вдруг на Ш., тот чуть заметно вздрогнул,- ну, так Бог с тем, чем конкретно может повредить ему этот дурацкий донос? Она, Гизелла, ясное дело, не одобряет подобных отношений между мужчинами, но вполне осознает права иной точки зрения, просто не надо все перекладывать с больной головы на здоровую. Существуют же на свете и лесбиянки и она, как женщина с современным взглядом на жизнь, не может не знать об этом, что ж,- она с грустной улыбкой посмотрела на Ш.,- если ему так уж нравятся мальчики, с этим ничего не поделаешь, но в таком случае, пусть они расхлебывают все это меж собой, ей же, Гизелле, все это без особого интереса...
* * *
- Так - так-так,- брезгливо морщась, цокает языком стражник, переворачивает носком сапога ногу, едва подцепив тело,- и в коем же часу обнаружено сие бесчестие?
Рыжеватые чуть глаза, застывшие как с похмелья. 0т солнца. Шушуканье в толпе. А-у! - окрик постового, спешащего на подмогу. Толпа застопорилась, вяло переругиваясь. Шорох газет под покойником от ветра напоминает звук лопающихся дождевых пузырей в лужах. "Герр Аплит,- стражник почтительно стаскивает с головы каску,- у Вас имеются какие соображения по поводу? Разрешите!"
И подтягивается на носках, вытягивая выю. Жирную с бисеринками пота. Таращит по- тараканьи глазки.
- Судя по окоченелости - в шестом часу,- сухо выкладывает факты адмирал, размахивая зажатой в кулак трубкой как кадилом,- тревогу забил наш вахтенный, обнаруживший висельника. А теперь, если нет ко мне вопросов, прошу разрешения удалиться - через четверть часа у нас поднятие флага на палубе. Кстати, забираю с собой и веревку - видите на ней корабельный номер?
Две шестерки дробь семь, обведенные чернильным кружком. Стражник нерешительно поднимает правую руку.
- Не положило крайней мере еще сутки, господин Адмирал - согласно методики сбора улик, параграф 18-ый. Но мы можем выдать вам взамен справку по форме С. Стоимость веревки, полагаю, можно взыскать с растяп, допустивших факт ее выноса из камбуза. Заметьте, не первый уже случай на Вашей субмарине, Адмирал. Содержимое карманов уже рассмотрели? Последний вопрос к постовым. Молодые совсем ребята, явно из новобранцев. Переглядываются, переминаясь на ногах, и выталкивают вперед коренастого брюнета со сросшимися бровями. Синклер Вайсмюллер скажет.
- Hier! - вытолкнутый рвет зубами целлофановый пакетик,- удостоверение личности, два фантика от конфет, квитанция из химчистки - одна, записная книжка с телефонными номерами - одна, презервативы – початая пачка, фотография полногрудой блондинки, оголенной до трусиков - одна 3x5, постоянный пропуск в цирк на текущий сезон с использованными корешками - всего на тридцать крон, мелочь 70 пфеннигов карта подземных коммуникаций северо-западного района, шариковая авторучка - одна. Все согласно прилагаемой описи. Заверено корабельной печатью и дата.
- Давайте-ка сюда,- стражник бесцеремонно тычет пальцем в грудь Вайсмюллера,- а сами оттащите труп в подворотню и скажите дворнику, пусть займется им надлежащим образом, и, если не хочет лишиться места,- смотрит на часы,- чтобы успел до приезда спецбригады, она уже выехала. Остальные пусть составят рапорты о происшествии и разгонят зевак. Еще один пусть сообщит в гимназию - похоже, что потерпевший - тамошний казначей. Пусть кто-нибудь из них, желательно старшой, явится поскорей на опознание. Да, и еще пусть учительская паства не разбегается до вечера, возможно, их показания потребуются следствию. Герр Адмирал, можете следовать на мостик.
* * *
Бар пуст, не считая Розенкранца. С уходом Гизеллы - вот уже минут как двадцать - одни лишь тени прохожих перечеркивают потолок, внося хоть какое-то разнообразие в дремотную оцепенелость заведения. Пусто и тихо. Воробьи у порога купаются в пыли, ища зерна на прокорм под неусыпным наблюдением жирного кота на подоконнике. Дзинннь! - зуммер разрывает тишину надвое. «Вас,- протягивает бармен трубку,- Вы ведь господин Ш., не говоря уж о том, что единственный посетитель на данный момент. Газеты, кофе?
* * *
Agnus Dei!
Тихие лица коллег в зале с приспущенными шторами. Рассеянные ухмылки вразброс. Всяк входящий приветствует прочих молчаливым кивком. Domine Res.
- Кончено,- заявляет Прет, меря собравшихся тяжелым взглядом из под кустистых бровей. Трубка как маятник в кажущейся дряблой руке - налево, к сердцу, вниз - по дуге и обратно. Тик-так, на сей раз он ушел от нас окончательно - так решили в канцелярии члена Жюри. Мне только что звонили оттуда и знаете кто?
Молчание братства. Все ждут слова. Звонок из канцелярии - значит, дело серьезное, этим не шутят. Итак?
- Ладно,- ломает паузу Прет,- не будем испытывать терпения друг друга,- кажется, сам Помощник заинтересован в его скором отбытии. Вам ясно?
- Не помешает дождаться Гизеллы,- рассуждает вслух Вяко,- кажется, и Дрейна придерживается того же, верно?
- Тьфу ты,- сплевывает Дрейна,- черная моль всю ночь снилась. Весь день с утра всмятку.
Темно и тихо. Как в келье. Коллеги, рассевшись на лавочке вдоль стены, чинно зевают, прикрывая рты салфетками. Дрейна сверлит взглядом братьев, потом щелкает костяшками пальцев. Ну и дела,- качая головами. Ну, ну, ну...
- Теперь жди, начнется,- огрызается Дауи,- всякие пакости со стороны властей сокращение штатов и прочая волынка. Чума на их и наши головы! А кто начал? - бесцеремонно тычет пальцем в Дрейну, передразнивает,- Учитель, учитель! И где ты видел, чтобы иностранец был вдруг учителем? Гувернером еще так себе, ну дипломатом, ну дирижером на худой конец, помощником при советнике, но учитель? Кому еще охота копаться в нашем дерме по собственному желанию кроме нас самих. Ты хоть его удостоверение видел? Вот, а говоришь!
- Но мы же проследили за ним до самого входа,- запинаясь, оправдывается Инона,- таскались следом как проклятые до самой вершины, чего более? И повсюду одни положительные реакции на тесты, даже с масарянкой обошлось как нельзя лучше, а ведь именно на ней спотыкнулся в свое время дирижер, если помните. Естественно было предположить потому, тем более, учитывая рекомендации Помощника...
- И что же твой помощник,- ехидно подкалывает Дауи,- а ныне, получается, бьет отход? Пробы! Несерьезно как то, знаете ли.
- Стой,- хлопает себя по лбу Прет,- ну, конечно же, козни дирижера. И как мне раньше не пришло это в голову? Стоило постараться отвадить мерзавца от хода событий. Дирижер, вот кто подпортил нам все дело и все, заметьте, чтобы уклониться самому от уроков по пению. Прескверная натура, способная на любую пакость ради собственного покоя. Бедный наш Тиросаки!
- Довольно! - морщится Вяко,- похоже, ты подзабыл, что холм прямо-таки был нашпигован легионерами и стражниками? Терпеть не могу тараканов на помойке... Что же, по-твоему, нам еще оставалось делать? Не знаешь? Вот именно, и я так же. Займись-ка лучше делами Тиросаки, раз уж так оно вышло и не морочь всем голову своим задним умом. Ведь по миру пойдем, коллеги, если выпустим из рук и казну вслед за казначеем. Кстати, кто-нибудь догадался составить меморандум в полицейский участок?
- К чему ты клонишь? - грозно уставился на говорящего Прет, кому как не тебе известно лучше прочих, что дело наше - заниматься воспитанием молодой поросли островитян, а не вступать в препирательства со слугами Закона? Ишь о чем вспомнил - меморандум! В клозете они видели наш меморандум! Платим подоходный - и баста! К чему усложнять себе жизнь заботами, в коих не фига не смыслим? Кстати, примите все к сведению, что к нам направляют новенького взамен Тиросаки. Некоего Власа. Так мне сказали из канцелярии. Кто-нибудь слышал о нем? Навязывают тут всяких на нашу голову, в любом случае попрошу всех быть с ним на первых порах настороже и не распускать особо языки. Особенно это касается тебя, Инона и тебя, Мелофейвар. Липните всякий раз как муха на сладкое, а говно приходится расхлебывать всему коллективу. Как знать, уж не проштрафившийся ли он стражник, а то еще пуще - офицер безопасности, на время отстраненный от служебных дел в порядке наказания? Всякое бывает, не так ли, рассудительный мой Вяко? А вот,- обрадовано и искренне,- и мадмуазель Гизелла!
* * *
Вопросы и вопросы...
Будка на кривом углу перекрестка, выкрашенная синей масляной краской. Крикливо, как чулок шлюхи. Окно заколочено двумя планками, образующими повернутый на 45 градусов крест. Объявление, прикрепленное к заслонке кассы кнопками как минимум еще с прошлой недели, успело приобрести желто-бурый оттенок от соленых ветров, непрестанно дующих с побережья. Текст, однако, на удивление Ш. несколько изменен - может буквы поистерлись и приобрели иное начертание - необходимо все же знать язык, чтобы уловить изменение. И еще одно, уже наверняка - прежнее "30 мин." жирно перечерчено губной помадой и сверху фиолетовыми чернилами приписано что-то неразборчивое, кончающееся восклицательным знаком. Что еще? Новые гвозди на досках с серебрящимися на свету шляпками (золото Рейна, погруженное в деревенский пруд). Медленно. Обрывок афиши шлепает о тумбу при каждом новом порыве ветра. How to go Итак...Перекресток на распутье. От дождя до дождя. В витрине магазина напротив - меховое манто, попорченное молью. Ниже - реклама порошка от насекомых. Дихлофос.
Снова долговязый, обмотавшийся дырявой тельняшкой с небритой под тон физиономией. Пучеглазо прошагал мимо, едва не задев за локоть. Обернулся, хихикнул, изъев напоследок взглядом. Король Чума. Две еле различимые черные плошки, размером-с-наперсток. Каркнула, вспорхнув с над. Время жатв. Грехи отцов, равно и долги, наследуемые потомками. Море греха и похоти запаяно в сердце сим сиром. Костыль по случаю - неспокойно ныне в миру, каждый норовит вырвать сучок из глаза соседа. Обладатели глаз, проходящие мимо, погружены в созерцание собственных обыденных забот. С запашком сладострастья. Тревога дней наших: шарик вот-вот лопнет у всех на глазах - трещит по всем меридианам. Стрелки Биг-Бена не мешало б отправить в переплавку - на десяток стилетов по нынешним меркам уж как-нибудь потянет.
Заботы людей... А у него, как видите, свои заботы. Бугай-метрдотель в который уже раз направляет по несуществующему адресу (как, впрочем, и любой - попробуй, обратись к кому на улице с вопросом). Публика, пропитанная подозрительностью к иностранцам. Впрочем, их понять несложно - не так уж часто на остров наведываются чужеземцы. С другой стороны, непросто себе представить, чтобы в центральной гостинице города, кишащей, кстати - о, ужас! - насекомыми, не предусматривалось какой-нибудь пусть самой захудалой службы для обслуги запросов иностранцев. В подобного рода государствах - а Ш. перевидал их на своем веку предостаточно, чего стоил один круиз по странам Юго-Восточной Азии - именно так и обстояло. Куда проще пойти на ничего незначащие по существу уступки заезжим (да еще и подзаработать на этом!), чем нарваться на международный скандал из-за пустяков. Но, как говорится, не лезь в чужой монастырь со своим уставом - вышибут зубы! Ш. громко зевнул, предвосхищая наступление часа Лени. Лень обычно накатывала на него волнами - порыв за порывом. Коты и те, похоже, выдохлись от полуденной духоты. Следовало наведаться сюда пораньше, но что поделаешь, если сначала тебе битых полтора часа морочит голову, причем исхода из лучших побуждений, помощник большого местного чиновника, а затем и Гизелла в баре у Розенкранца. Похуже дрянной липучки. А ведь ему то и надо было, что промочить просохшую глотку после пустой беседы на берегу. Словом, помощи ему ждать неоткуда, кроме как от того же Помощника или придурковатого метрдотеля - а кого еще он знает в городе? Учителя? Ш. досадливо поморщился. Но ведь должен же кто-то знать на этом Богом забытом острове, клочке протухшей суши, адрес ларька или будки, где торговали бы авиабилетами. Вопрос, в сущности, сводится к тому, как напороться невзначай на такого.
* * *
- Экселенц недоволен Вами,- смеется секретарша,- с утра не в духе. Снова что-то по дому, говорят, на сей раз с дочерью. Так что будь с ним сегодня помягче, что ли. И еще Вам звонили из бара. Гизелла, кажется? Та сучка с бледно-матовыми сиськами. А Вы все, как водится, задами да задами, господин Помощник?
Помощник бегло просматривает утреннюю подборку. Отчеркивает в блокнот пару сообщений. Среди прочих - донос Иноны. Старик Стариком, но идти неподготовленным негоже. "Если спросит,- кивает на обитую кожей дверь,- скажи, буду через пару минут. Для других - ушел в парикмахерскую,- подмигивает, - а покамест завари-ка мне кофе и покрепче. Чуть сахару, сама и реши сколько- сколько не жаль. Кстати, не было пока новостей про висельника? Нет еще? Ну и прекрасно. Труп, следовательно, покамест не опознан.
Звонок, сирена, свист. Чайник.
- Живо,- шепчет испугано секретарша, прикладывая к губам покусанный мизинчик,- старик не любит повторяться. Он, как помнишь, велел мне незамедлительно...
- Нишкни,- ругнулся помощник, поворачивая дверную ручку,- не произноси никогда вслух того, о чем можно пожалеть впоследствии. Будь осторожна, в случае чего - никуда не убежишь: ты на острове. И еще - предупреди Розенкранца. Пусть будет наготове.
Звонок повторяется. Секретарша со стоном выпускает из рук шаль...
* * *
- Господин Путешественник?
How do you do, my Lоrd? Ржаводева, покрытая розовой хламидой, улыбается, открывая зубки. Клыки оборотня. Розовообнаженная плоть язычка - самый кончик. Личико по эллипсу (навряд ли со знанием) обляпано- тяп-ляп! - дешевым макияжем. Знакомый уже монголоидный разрез глаз над выпяченными скулами - вчерашняя? Время летит убого, точно хохотушка от Розенкранца (дебелая, кстати, телка, одни только просвечивающие сквозь ткань соски, торчащие уголками чего стоят - Розенкранц знает дело!) Как ее там - Нелли? Нел Ли? Ли Нел? Не Ли? Ле Лин? Язык проглотишь! А ему то что за разница? Был человек - так и останется в прошлом; у девок оно так: чистые души, развратные манеры и вечно в дурах. Каждый берет свой хлеб - кто силой, кто - обманом, а кто и так. Ему, Ш., здорово повезло еще и нечего тут стесняться. Глупости! На мгновение Ш. почувствовал вдруг зависть к размалеванной путане - той пусть хоть и мимолетная, но радость. Может, еще и малыш дома дожидается. Ладно. С чего он так разнюнился? А вот чего - он бросил исподлобья взгляд на синюю будку. Кресты прочно торчали на месте. Глухо.
- А Вы не пробовали постучаться, господин Путешественник,- улыбается ржаводева,- у нас, знаете, зачастую чего не достать напрямик, на самом деле завались навалом - стоит лишь постучаться с черного хода. Правда, малость переплатите, но Вам то что за проблема? Все лучше, чем топтаться без толку точно огородное пугало, раздуваемое ветром. Ну же, решайтесь!
* * *
-Bruder Prett! - Грубый женский голос, записанный на пленку и многократно размноженный добрым десятком развешанных по всему зданию громкоговорителей вперемешку с эхом,- Вас ожидают в комнате для бесед.
Праздная толчея избранников. Инона, буйно-помешанный, скользит по паркету, размахивая рваным рукавом. Из нагрудного кармашка халата торчит ручки инвентаризационного штемпеля и кончик пастушьей дудочки. Вяко и Дрейна, уединившись у доски, спорят о чем-то, выводя поочередно мелом замысловатые значки. Из уборной раздается хохот. И - братец Прет!
- Сестра Гизелла! - приторно разыгрывает изумление кучерявый, плотно прикрывая за собой двери,- какие нужды завели Вас в сей храм? Я весь во внимании,- щелчок пальцами,
-сказать, принести лимонаду?
-Спасиб,- небрежно бросает девица, чуть заметно поведя бровью - без нужды. Времени у нас мало, так что приступим лучше к делу,- увлекает его за собой к зеркалу, тиская за поясницу,- так полагает Розенкранц и это вынуждает - всех нас утроить, удевятерить усилия. Надо внести ясность кой в какие вопросы, пусть это кому-то и может показаться неуместным. Но ты ведь не хочешь оставить коллектив без субсидий в начале года?
- Не возьму что-то в толк,- хлопает ресницами Прет,- что от нас то хотят? От меня - скажем, так. Разве мы когда-нибудь хоть на йоту уклонялись от бесчисленных предписаний, инструкций, а то и просто служебных записочек? Чепуха, и ты прекрасно знаешь, что дело не только во мне и моих коллегах. И даже вовсе не в них. А вот того же не могу сказать про...
- Обойдемся без диспутов,- морщится недовольно Гизелла, ее вздернутый носик расцветает крупинками веснушек на свету,- пойми, не желаю я что-либо понимать. По крайней мере, сейчас, на пороге предстоящих действий. Твои коллеги - возможно, дело и не в них. Не знаю. Но ты ведь особая статья и не надо прикидываться непонятливым. Напомнить? - она нервно размахивает выцветшим петушиным пером, зажатым в кулачке,- что скажут коллеги, разузнай они про твои проделки в соседском курятнике? Проняло? Ну, наконец-то,- прячет перо в сумочку,- тогда сразу приступим к делу. Мне поставили ясную задачу и требуют теперь четких действий. А потому, хоть для тебя это и связано с глупыми моральными предрассудками, постарайся на пяток минут воздержаться от пошлых комментариев - в нашем случае они совершенно бесполезны и, более того, вредны, поскольку лишь затягивают время...
- Послушай-ка,- раздраженно огрызается. Прет,- мне не впервой иметь с тобой дело и если ты пытаешься меня припугнуть, то усилия твои яйца выеденного не стоят. Нет, ты полюбуйся на себя, разворачивает ее лицом к круглому зеркалу, оправленному в крашеную бронзой раму,- всякий раз все те же песни. Смени пластинку, мочалка. Почему бы твоему Розенкранцу, или как его еще там, однажды не пожаловать ко мне самому, коли уж так его допекает? А то, что между нами всякий раз происходит, куриные твои мозги, попахивает - тебе так не кажется? - попыткой допроса через посредника. А потому не жди от нас добрых всходов и не оправдывайся по-глупому значимостью поставленных перед тобой задач. Уверяю, наших - да и твоих - проблем не решить вот так, сходу, и целой серией подобного рода встреч. Не такой тут требуется подход, ох, не такой.
И качает осуждающе головой, дергая за ручку бочка. П-р-р-р! Фарфор.
- Довольно! - резко хлопает ладонью по столу Гизелла,- юродствуешь, как всегда, братец Прет? А кто ты таков? Сам взгляни на себя в зеркало, ослушник! Запишись на прием в Ратушу, раз ты так смел и умен. А коли нет, так хоть слушай, что говорю тебе я, Гизелла. В наши дни и шагу не ступить без дополнительных указаний и уж ты то об этом прекрасно осведомлен. Дело и без тебя довольно щекотливое, а тут еще считайся с их, видите ли, уязвленным самолюбием! Взгляни на меня посмелей. Разве лицо мое покрыто паранджой как у твоей мусульманки? Пойми, наконец, дело вовсе не в мимолетном капризе идиота Розенкранца. Все, что мельтешит перед нашим взором - маски, прикрывающие истинное лицо безумия и безумия, к сожалению, неизлечимого, имя которому Сумерки Жизни. Итак, первый вопрос - догадываешься ли ты или кто из твоих коллег, что на самом деле случилось с вашим казначеем?
- В самых общих чертах,- мямлит опешивший от нежданного натиска. Прет - ей-бо, девка - сущая кобылица,- да и то только из телефонного сообщения - от одного из Стражей. А разве имеется и другая точка зрения? Все ведь и так предельно ясно - организация мы официальная, а потому для нас нет и не может быть иных точек зрения, кроме как официальной версии.
- Больно уж ты прыток,- смеется Гизелла, отводя руку наставника,- но ведь так только ты говоришь, и это понятно. А так ли думаешь ты про себя, когда остаешься наедине, замурованный в броню из стен и дверей, надежно зачищающих братьев от мира? И скажи мне по-честному только - с чего я должна быть уверена, что это не один из твоих коллег, подкараулив несчастного казначея в темном переулке, избавил ударом кулака по черепу себя и вас от нескольких, как ему могло показаться, проблем разом? Включая, кстати, и кассу. Разве наш среднестатистический учитель не скор на зависть и самосуд? Или казна гимназии сама по себе не является самодостаточным мотивом для подобного поступка? Не смотри на меня так. Много ты понимаешь в женщине!
- Вона ты как,- присвистнул Прет, отпрянув от собеседницы,- раз так, то чего же ты медлишь? Зови сюда стражников, понятых, свидетелей и вяжите Инону или кого другого на выбор. К чему все эти увертки вокруг да около? Стоишь! Сказать тебе, в чем загвоздка? А в том, моя милая,- что ни ты, ни Розенкранц, ни твой господин Помощник сами давно не верите собственной брехне. Казна! А ты вот порасспроси об этом кого иного - Инону или Дауи, к примеру - чего из одного меня то тащите жилы? Что, ты думаешь, они тебе ответят? Верно, девочка моя, именно так. И не строй тут из себя недотрогу, ты же знаешь, что я о тебе думаю и не я один. Хватит. Вот ты уверяешь меня ...впрочем неважно. Скажи лишь одно: неужели ты и в самом деле веришь тому, что причиной всему - несчастный случай? А может, и не Тиросаки он вовсе, тогда что? Тиросаки - следствие, а не причина и потому - изначально чист. Да, Тиросаки порой бывает груб, не отрицаю, но что с того? 0н - один из нас и не следует строить удивленные глазки по поводу того, что наше корпоративное единство поважней всех ваших предложений и лживой логики. Не случайно никого из нас до сих пор так и не пригласили для опознания трупа...
- Еще успеете,- устало заверяет Гизелла, отряхивая юбку,- покамест же Властям все ясно и без Вашего корпоративного мнения. Понадобится - вызовут, на этот счет можешь не волноваться. Дивлюсь же я тебе, Прет. Сдается мне, ты уж прости, что я напрямик - что на сей раз вляпались вы в неприглядную историю. И в такой вот ситуации - знай же, пока мы с тобой тут мило развлекаемся, неопознанный труп казначея находится на пути в криминальную лабораторию для детального обследования со вскрытием – столь легкомысленно отворачиваться от протянутой руки - неважно, чьей - поступок, мягко говоря, неоднозначный. Я не говорю уж о том, что нам прекрасно известно про твою уловку с почерком одного сопляка. Да мне просто смешно, если хочешь знать. Кой кому просто на руку закрыть глаза на обстоятельства происхождения одного известного нам с тобой донесения, а ты корчишь тут из себя невесть какую невинность, да еще даешь волю рукам. И перед, кем! Право, Прет, оставался б уж ты в своей рыбачьей артели, может и дослужился б под старость до старосты, воспитатель умов человецев!
* * *
- Смелее,- торопит ласковый шепот,- здесь люди. И, похоже, ждут именно Вас.
Попасть в сторожку непросто - Ш. приходится пригнуться, став чуть ли не боком. Посыпалась штукатурка. В помещении было темно и тихо. От всех углов несло тухлой сыростью. В слегка освещенной свечой нише валяется на раскладушке, некто, укутанный в морскую шинель. Хилое пламя выхватывает из мрака гладко выбритое, на удивление, лицо и прямоугольный краешек тельняшки. В глазах - настороженное терпение удава. "Знакомьтесь,- представляет Нелли,- судя по всему, капитан уже наслышан про Ваши проблемы. Так что давайте и напрямик."
- Проблемы для того и существуют, милочка,- самодовольно резюмирует капитан, принимая сидячее состояние,- чтобы их решать. Проблема, не имеющая решения - не проблема, а тупик, и с этим мы стараемся не иметь дела,- и смеется, как китаец на пачке чая,- хотите кипятку?
И разбрасывает по столику, не глядя, чашки, сахарницу и ложки. Включает плиту. Неброско.
Ш. пожимает плечами, ежась от холода. Чего же еще?
- И значит, насчет билетика,- напоминает капитан, разливая по чашкам кипяток,- сахару? Кусок, два?
- Возможно,- уклоняется от прямого ответа Ш. Обстановка явно не располагает к доверию. Время определиться покамест вроде как есть, потянуть, а там - как получится. Неплохо уяснить для начала, кто этот человек, носящий на себе форму капитана дальнего плавания (якорь и глобус на рукаве вроде как подтверждают наблюдение). Как могло так случиться, что такой человек приторговывает билетами как зауряд-спекулянт? Нелли говорила, правда, что-то насчет "черного хода", но, как не верти, увиденное не укладывается ни в какие рамки пережитого им опыта, хотя ничего невозможного, конечно, в этом нет. И все же. Пенсионер полковник, полоумный старикашка, с трясущимися от возраста руками - куда бы ни шло, а тут - на тубе, подозрительно моложавый субчик с двойным рядом орденских планок. Орел ВМФ! Странные устои странного острова. Недомолвки здесь тянутся длинным шлейфом с первого же дня - когда он был, кстати? Вот и Помощник - наговорил ранним утром с три короба, а что он сказал в сущности? Ничего ровным счетом, общие фразы, заверения - пустая болтовня, одним словом. Все говорят, но слова получаются как ватные - в них глохнет всяческий осмысленный звук. И при этом - нет слов - весьма разлюбезные. Чисто мираж. А ведь все, что ему требуется - один единственный билет на обратную дорогу - неважно, самолетом, пароходом или еще как. Предупреждали же его на континенте - не тяни там резины из-за обратного билета - так нет же, обязательно надо было проявить своеволие. Смех один - вот неделя, как он мечется по- черному, а к цели все ни на шаг, хотя и инстанции им обхожены самые что ни на есть.
Имеющий да расслышит.
Капитан тем временем покончил с чашкой, потянулся по новой, не забыв подлить и подружке. И теперь он и Нелли, причмокивая, потягивали дымящийся пахучий напиток прямо из блюдечек, выжидающе поглядывая с интересом на Ш., словно давая немного времени, чтобы придти в себя, но вместе с тем и не особо тянуть с делом. "А ведь я только сейчас усекаю,- выпалил вдруг капитан, утирая обшлагом рукава лоснящиеся губы, о чем пытался предупредить меня Помощник! Не правда ли, в нашей затянувшейся паузе присутствует некая наполовину мистическая крупица со зловещим оттенком?" "А с какой еще стати,- фыркнула Нелли, пуская пузыри в чай,- поручать ему тебе это дело, коли не так? Ш. так и не понял, о чем шла речь - о нем ли, или о чем ином, загадочном и сугубо интимном между этими двумя? Но если так, то причем тогда помощник? - мелькнула мысль,- хотя, с другой стороны, любо-дорого смотреть, до чего непосредственно чувствуют они в обществе друг друга, пусть и при свидетеле. Неспроста все это. Вот и про Помощника упомянули - вроде как просто к слову пришлось, но далеко не случайно, судя по загадочной ухмылке, появившейся при этом на лице капитана. Нет, нет и еще раз нет. Решение держаться настороже - самое верное в его
положении и он не отойдет от этого ни на дюйм, чего бы ему, тут не заливали. Билет билетом, но предосторожность не излишня. К тому же помощник пока не отвернулся от него окончательно.
* * *
- Очень хорошо,- Старик удовлетворенно откидывается на спинку кресла, жмуря от блаженства глаза,- видите, немного усердия и с информацией у нас, похоже, все наладилось. Имеете что возразить?
Многое, но как скажешь? Пусть уж лучше другие. Уж свое мы как-нибудь успеем.
- Опасен, опасен,- загалдели с четырех сторон. Лампа задрожала, заморгала, но удержалась на тумбочке. Обошлось. "Включите вентилятор - приказывает Старик,- они что у Вас, шей не моют?" Чихнули из третьего ряда и пошло по реакции. У прохода зашикали, засуетились. Человек у дверей кисло фыркнул. Toto benе!
- Прекратили,- властно выкинул вперед ладонь. Старик,- никуда не годится! В такой обстановке верного решения не принять. Предлагаю избрать президиум и ведущего, как положено. Мнения?
- Your Majesty! - Помощник плотоядно облизнулся. Посмотрел по сторонам - спокойно все вроде. Бодро выскочил на помост, держа в левой руке заготовленный заранее список,- извольте ознакомиться с проектом по Вашему предложению. Если Ваша Светлость имеет какие добавки или замечания...
- Делайте уж как заблагорассудится,- вяло махнул рукой член Жюри,- только делайте, Помощник - Вам все карты в руки. Сообщите мне,- смотрит на часы,- минут через сорок о результатах.
И уходит за кулисы, придерживаемый по бокам адъютантами. Тщедушный и низкий, чуть горбясь. Аплодисменты.
- Well,- потирает деловито руки Помощник, опуская всех кивком на скамейки,- господин Аплит, будьте добры, присоединяйтесь. Ваше место среди нас, в президиуме. Вот как раз и свободное кресло, Более того, Вам и слово - сегодня у нас Вы председателем. Впрочем, может, у кого есть возражения,- обводит, хмурясь исподлобья, зал пристальным взглядом,- нет? Вот и прекрасно. В таком случае приступим, господа. Господин председатель...
* * *
И предстал пред ним. И тот спросил его.
- Простите за назойливость,- извиняется капитан,- но Вы - иностранец? Dо Yоu sреасk English? Sprechen Sie Deutsch? Гаварим русски?
Из его ли уст вопрос его? Навряд ли. Капитан ведь проговорился - невольно или сознательно - про то, что заранее был предупрежден помощником. Так о чем сия печа? Отчего такая тоска на сердце, в чем причина его недоверия к морячку? Не легкомыслие ли полагать, что встреча его с Нелли у заколоченной будки на перекрестке дело рук случая? Разумеется, никто его специально не выслеживал, но разве в том была необходимость? У будки он оказался не случайным образом, а по наущению худосочного метрдотеля, что означает, что о его вероятном местонахождении было заранее известно и Помощнику, а в таком разе чего стоит кому-то оказаться на нужном месте в нужное время? А ее поцелуй, до сих пор алеющий на щеке остатками помады - не знак ли тому, третьему, наблюдающему, возможно, за ними из убежища, скажем, за афишной тумбой, знак, означающий нечто заранее обусловленное промеж них? Но кто же в таком случае капитан - подставная утка, офицер контрразведки или на самом деле жалкий спекулянт? Хо-хо! Вопрос вопросов. Ловушка для наивных иностранцев. Только на этот раз он за здорово живешь не отдастся.
- Так Вам нужен билет до Тронхейма? - с раздражением вопрошает смотрящий, лицо его аж буреет с натуги,- какого дьявола, Нелли, привела ты ко мне этого типа? Это ж полоумный...
- Ты говоришь,- возражает Ш.,- шпрехен ду шприхен. Возможно и да, куда вы торопитесь? Мне требуется время как следует обдумать Ваше предложение, в частности насчет того же Тронхейма. Необходимо все тщательно взвесить, перед тем как...
- Послушай,- закипает капитан, сбиваясь на "ты",- девка упросила меня, моя девка, ты понимаешь? Подсобить тебе - такое уж у нее золотое сердце. На кой мне иначе, посуди сам, мотаться сюда через весь город, чтобы очутиться в этой слепой кишке, да еще в компании с придурком? Но меня попросили, передали через нее на словах - а ей я верю, только поэтому, ты понял, сморчок? Хотя, честно, познакомившись с тобой поближе, я уже начинаю сомневаться, так ли все было на самом деле, как она мне передала,- как бы покончив с неотложным, он снова вернулся на Вы,- Вы - страшный человек, и знаете, чем? Вы сеете в сердцах сомнение уже одними своими манерами и это - опасней всего, с чем мне доводилось иметь дело. Конечно же, в просьбе, что мне передали, речь о Вас шла осторожно, взвешено, я бы сказал. Но что натворил ты такого, иностранец, что заслужил подобное к себе внимание, такое, что сам господин Помощник, этот занятой донельзя человек, не прочь от тебя избавиться, не возбуждая лишних пересудов? Ещё раз заклинаю тебя,- он ткнул пальцем в грудь Ш.,- скажи напрямик. Ты ли тот самый иностранец?
Свело мышцу. "Я,- заскрежетал зубами Ш.,- стали бы они там суетиться, да еще и настаивать на этом? Пораскинь-ка сам мозгами."
Мозгляк. Цвета соломенной шляпы твои лик. Выцвел от солнца. Весь твой мир у твоих ног. Мир твоему дому, чтобы он рухнул. Как при землетрясении. Промысел!
- Итак, ты признаешься, что иностранец,- с удовлетворением фиксирует достигнутое капитан,- так и запиши, Нелли. В таком случае позволь поинтересоваться, что тебе понадобилось на нашем острове в эти смутные для мира времена?
Намек. Дурная голова из ничего выстроит лабиринт попрочней Миносского. Поделом тебе, строитель. Амен!
Вы говорите,- прикинулся обиженным Ш.,- откуда мне знать? Может, я здесь, чтобы раскрыть вам глаза на себя самих - кто вы есть, кем были и кем станете. А, может, и нет. Каждому свое по мере возможностей. Вы не согласны? Позвольте же на время присоединиться
к вам - мне все это тоже без надобности, просто должен же и я быть хоть где-то. Так почему бы
не у вас? Каждому - по его действительности.
- Что такое действительность? - хмыкнул капитан,- ну, коли так, прощайте. Нелли, проводи гостя. Auf Wiedersehen.
Ш. выходит, хлопая за собой дверью. Ветер.
* * *
- Все грустишь, Инона,- озабоченно справляется Прет,- я вот к тебе тут насчет вчерашнего. Тот иностранец, вспомнил? Скажи, как тебе кажется, высокого ли полета он птаха? Это важно, поверь.
Инона пожимает плечами. Высокая, невысокая, а толку то что? Да разве кто станет возиться с учителями - не наше им дело. Разве и без них над нами не предостаточно начальства? К чему рыться в чужом корыте?
- Верно излагаешь,- кивает Прет,- я вот тоже все думал...И все же порой мне кажется, что чего то мы с тобой тут недопонимаем. Я, ты, весь наш коллектив. Нечто важное происходит вокруг нас, минуя наши головы, понимаешь? А насчет начальства - разве оно тоже не от обезьян, так с чего нам перед ним раболепствовать?
- А ты порасспроси об этом у стражников,- улыбается Инона, как всегда, мерзавец,- или того лучше - запишись на прием в Ратушу и изложи им там свои соображения. Особенно им понравится насчет приматов, я думаю. А вот что касается наших с тобой коллег, я тут недавно подметил, что Дауи...
И зашептал сбивчиво на ухо, воровато косясь на дверь.
* * *
Погода - дрянь. Чем ближе к полудню, тем устойчивей. Даже под парусиновым тентом в "диком" скверике, выводящим прямо на Ратушу, не укрыться от кусающей ветром мороси, пронизывающей все тело тысячью невидимых игл. Безмолвные трехэтажки застывшим почетным караулом томительно тянутся по обе стороны ровной шеренгой, выслеживая редких прохожих черными глазницами окон. Впечатление - точно гигантский опоссум навис над муравейником. В окнах третьего этажа Ратуши зажегся свет.
- Здесь, господин,- вертлявый услужливый тюрок (узбек, татарин?), донельзя как ловкий при всей его выпирающей полноте - таковы среднеазиаты - суетливо зазывает в кофейню прохожих, приветливо размахивая тюбетейкой,- какой прок от твоей веры? Оставь у меня свою печаль и отведай лучшего в мире кофе!
Нечто, напоминающее свиной закут, пропахший самогонной водкой, мясным отваром, луком, мочой из полуразваленной уборной, пивом и еще толстыми свиными сардельками. Кампания портовых грузчиков у единственного в размытых пятнах окна, нагрузившись изрядно, переругиваются вполголоса, косясь по очереди хмурыми недоверчивыми взглядами на вошедшего. Животы что мячи - тугие и круглые от пива. "Вам кофе, господин? - удивленно чуть - и когда тюрок успел только повязать чистый передник?- господина иноземец?- стряхивает со столика мусор и пепел прямо под ноги, высвобождая место подносу,- моя узнават верно?
Ш. прыснул, с любопытством разглядывая наклонившуюся фигуру хозяина. Что-то в его облике неуловимо-знакомое ускользало всякий раз, как только Ш. начинало казаться, что он улавливает определенное сходство с... Но нет, тюрок оставался непреклонен, словно был слеплен из дыма его сновидений и памяти - вот он один, вот иной, но всегда - тюрок. "А разве заметно?- улыбнулся он тюрку, не желая показаться неприветливым,- с чего ты выдумал, эфенди? Трактирщик расцвел. "Чего же ты хочешь,- спросил у Ш.,- такой вещи, моя знает запах! Здешний не так, вообще никак, тьфу! Твой понимай?
- Пресный народ у соленого моря,- улыбнулся Ш. кончиками губ, набивая трубку,-
отчего же, мне это ощущение знакомо. А как Вы сами очутились среди этого племени? Эмигрант, наверное?
- Моя нет,- обиделся тюрок, присаживаясь рядом,- сколько помнит - живу я, моя отец, его отец,- он махнул неопределенно рукой,- наша теперь здесь мало-мало. Много уезжай, когда приплыл фений,- он покачал головой,- наша думал фений делать всем благоденствие,- он с трудом выговорил заученное с плакатов слово,- и мир. Глюпый.
- Выходит, ты коренной,- подивился Ш.,- а что эти вот?
- Тшшш,- зашикал хозяин, опасливо косясь на грузчиков,- старый песня: может так, а, может, и не так. Аллах Акбар! Какой господин забота? Ты глаза слюшай.
- У тебя есть дочь?- ляпнул вдруг с ходу ни с того ни с сего Ш. и сразу стушевался - сморозить такое! Словно грузин на экваторе. Темно, слава Богу, не видно и на том спасибо.
Трактирщик насторожился, сморкнул носом. "Да,- не посмел он соврать,- а господина какой дело? Пей свой кофе и слюшай, слюшай, только слюшай..."
- Никакого,- поспешил успокоить Ш.,- возьми вот,- сует ему в руки узелок,- ерунда всякая, астролябия, цыркуль, транспортир. Мне ни к чему, а ей, авось, пригодится. Откуда - не спрашивай, все равно не поверишь. Да и не знаю, если честно. Пусть будет с тобой твой Аллах.
Тюрок печально улыбнулся,- пускай мой Аллах и тебе будет спутник,- послал он посыл от сердца,- якши человек. Нужно помогай? Доверься только Ибрагима...
- Эй,- позвали его от окна,- скорей сюда, мартышка, и не морочь белому господину голову. По твоему, это соус?
- Счас, счас,- засуетился хозяин,- кончай только эта клент. Приходи, как стемнеет,- прошептал он на ухо опешившему Ш. без акцента и ломки,- к четвертому складу. Каспар тебе поможет. Обещал помочь. Да поможет тебе Архангел Гавриил со всей своей шайкой святош и угодливых. Good?
* * *
- Алло,- снимает трубку Розенкранц и мрачнеет как туча. Пауза. С улицы доносится ругань не в шутку разошедшихся торговок. Надо подумать,- говорит вполголоса,- нет, знаешь. Никаких действий без прямых указаний. А первому доложимся, будь!
Он, не торопясь, поднимается по лестнице, грузно опираясь на перила. Пинает ногой подвернувшийся табурет, потом не в меру раздетую официантку. Тараканы шарахнулись врассыпную, потешно шевеля усиками. Бармен медленно отпирает вторую по счету дверь и просачивается в полутемный номер. Через минуту оттуда с визгом вылетает полуголая девица, спотыкаясь по пути о незадачливого кавалера. Also,- пытается успокоить девицу заплаканная официантка, поправляя ей бюстгальтер,- дурная весть? Не вешай нос. Хозяин!
* * *
- Далеко ли собрался? — огорошивает вопросом Нелли, кутаясь в одеяло по самый подбородок и следя за движениями мужской руки - вверх-вниз-в сторону и по кругу, вверх-вниз... жужжание электробритвы.
-А? - рука дёрнулась и застыла,- почему ты об этом спрашиваешь? Разве я допытываюсь, зачем ты привела сюда этого хлюпика?
- Это - другое дело,- раздаётся свист и Нелли кидается в чем есть босиком к плите. Возвращается через минуту с двумя дымящимися чашечками с растворимым кофе на подносе Оно!
Репродуктор запершил, вздрогнул, выдавливая наружу пыльный хриплый баритон. Bessame Mucchio. Бас Сачмо. Негр, любовь и вечерние сумерки. И запах пота разгоряченных тел. Белокожая шлюха, осыпанная лепестками роз. Аромат времени.
- ... так попросил помощник,- квохчет Нелли, кусая капитана в затылок,- пойми и меня
- он же наш с тобой патрон. Ну, не отвлекайся, ты ведь торопишься в Ратушу к своему адмиралу, разве нет? Исполнишь одну мою просьбу, ладно? Устрой, если сможешь, так, чтобы этому, как ты зовешь его, хлюпику не сделали ничего плохого, идет?
- А причем тут это? - дивится, поперхнувшись, капитан - причем тут вообще ты сама? - он потер двумя пальцами вокруг прыща у ямочки на подбородке,- разумеется, ни в чем подобном этот тип не может быть замешан - смешно даже подумать! - и вся эта свора доносчиков клевещет на бедолагу по своему обыкновению: кто из зависти, а кто из излишнего служебного рвения. Ясно как Божий день. Даже дуракам навроде Розенкранца. Ты что, думаешь, им там, наверху, ничего об этом неизвестно? Да более чем самому путешественнику,- он сам подивился тому, что впервые так, уважительно как бы, отозвался о хлюпике и подмигнул, отчего то Нелли,- как нам знать, что за планы они вынашивают в его отношении? Одному лишь дивлюсь - тебе то какое дело до судьбы этого чужеземца? 3десь я теряюсь в догадках. Какая, спрашиваю я, нам с тобой разница, что за вердикт вынесет Жюри в отношении этого иностранца, будь он хоть трижды неповинен! Хотя, честно тебе признаюсь, не встречал я еще в своей жизни человека, о котором с полной достоверностью можно было сказать: да, вот этот имярек кругом безвинен. Если как следует, покопаться, то всегда что-нибудь да нароешь. Другое дело, зачастую роют не в том направлении, вот и приходится подтасовывать, а то и фабриковать факты. Такова уж жизнь. Дело это, как я разумею, касается Жюри, Жюри и только одного Жюри и негоже нам, простым людям, совать свой нос куда не следует из одного простого любопытства. Но ты вот суетишься, и я по-своему безутешен...
Cны, - с мечтательной нервозностью зевает Нелли, - с того распроклятого дня, ты знаешь, не дают мне покоя тревожные мысли и видения, стоит мне хоть на минуту прикрыть глаза и дать волю гнездящемуся во мне демону. И тогда он выставляет меня - обычно уже под самое утро - наедине со своими страхами, одну, в сверкающем огнями зеркальном лабиринте, за очередным из поворотов которого, затаившись, терпеливо поджидает в засаде меня, очередную свою жертву слюнявая похоть Судьбы в образе одного из своих мохнатых монстров с вздыбленной шерстью на загривке, вечно улыбающейся мордочкой теленка и глупыми серо-пепельными глазами под невнятное бормотание смуглого иностранца, записанное на магнитофон...
- Скверная история,- говорит капитан, закручивая ус,- вляпалась ты, девочка, судя по всему, по-крупному. Ну да, еще посмотрим.
И грозит кому-то невидимому кулаком сквозь стену.
* * *
- Итак,- господин член Жюри, забарабанил нервно по лакированной поверхности стола костяшками домино из ящичка,- во что мы вляпались в очередной раз?
- Они требуют осуждения, Your Majesty,- мнется Помощник,- по-прежнему и с завидным единодушием.
- Хм! - зыркает глазом Старик,- им тут все ясно, надо полагать, как всегда! Дурьи головы! А Ваше мнение, Адмирал?
Стекла зазвенели. Какое легкомыслие! Дождь.
- Изучив вопрос,- шепелявит Аплит, держась правой рукой за щеку,- невольно ловишь себя на мысли, попахивающей крамолой - а в чем, собственно он повинен? Опасность острову? Чепуха! И тени в помине, чист, как лягушка перед Богом. Но...
- Чего там? - сводит у переносицы брови Старик,- какое еще но? В чем загвоздка? Говори прямо и по делу.
- Они требуют пропустить осуждение через утверждение Жюри,- вмешивается Помощник, заглядывая в свой блокнот, собрание хоть и признало его опасным, никаких прямых доказательств нет. Немаловажно и то, что в данном случае мы имеем дело с иностранцем, хотя утверждать, что им о последнем известно, я не берусь. Или все-таки нет? Ведь наши люди привыкли иметь дело с одними только фразами и слово "иностранец" для них сродни ругательству, почерпанному из нашей же прессы и только. Но мы с Вами не имеем право на этом базироваться, принимая окончательное решение по вопросу. Ведь доносы - это всего лишь доносы и их не пришьешь к делу, которое вполне могут затребовать - и затребуют, можете быть в этом уверены, всякого рода инспектирующие организации по линии Международного Сообщества. Сами же знаете не понаслышке, чем это и кому грозит. Ох, чую, не обошлось тут без подстрекательства со стороны подонка Дирижёра и иже с ним.
- Трубадур,- сплюнул в сердцах Старик,- помните, я Вас предупреждал, хлестнем тут горя с этой Культурой. Цивилизации захотелось! Никто не хочет и задуматься, во что нам отольются все их благие мечтания. И все-таки, дирижер по большому счету - пешка, проходная пусть, но вполне может очутиться в один момент и разменной. Есть фигуры и пострашней. К примеру - все тот же шеф безопасности путей и сообщений. Нам всем следует действовать стремительно, но вместе с тем и осторожно и взвешено. Я бы сформулировал бы так - не приведи Бог напороться нам на международный скандал - этим моментально не преминет воспользоваться шеф безопасности - шут навязал нам его наголову. Послушайте,- обратился он непосредственно к помощнику, тот побледнел, подобрался, весь в ушах,- ведь это же целиком и по Вашей части. Нельзя ли организовать дело таким образом, чтобы убрать, наконец, этого идиота тайком с острова? Хоть в Асунсьон или Крайстчерч. Лишь бы не вмешивать во все это мое имя. И чтобы помимо присутствующих, об этом знал бы узкий ограниченный круг лиц, а
еще лучше, если вообще только трое я, Вы, ну и адмирал, к примеру, а?
- План готов,- отзывается моментально помощник,- даже два плана. Пусть только господин Аплит прикроет на время уши............................................................................................ а, понимаю,- светлеет разом Старик, лучась всеми морщинками,- действуйте по своему плану, как oговорили, но чтобы им завтра у меня более не пахло. Не приведи ему снова оказаться в моем кабинете - гостем ли, клиентом или осужденным - без разницы. Вы хорошо все поняли господин Адмирал? Сколько потребуется времени и горючего на заправку вашей субмарины - скажете потом помощнику.
- А Вам, господин помощник, продолжает Старик, дождавшись, пока спина Адмирала не исчезла за порогом,- дополнительно к заданию. Займитесь вы, наконец, черт побери, делами Гимназии всерьез. Который раз обращаю на это Ваше внимание! Совершенно распустились, оборванцы, засиделись без руководства. Далее тянуть с этим резину опасно, назначьте кого угодно, хоть того же Розенкранца... Что, у Вас уже есть человек? Так чего же Вы медлите? 3автра же! Ну и увеличьте им содержание, что ли, но не так чтоб уж очень. А там их уж позже пускай брящет и бдит безопасность путей и сообщений, сечете?
- Толковый малый,- чешет макушку Старик, провожая взглядом пятящегося спиной к дверям Помощника, и нажимает кнопку. Секретарша фурией врывается в кабинет, спеша к чайнику,- очень толковый!
* * *
И снова скамейка под тентом в ста метрах от ратуши, второй раз за день. Желтая плесень у кромок луж. Деревья - что отряд полевой жандармерии - рослые, экипированные в защитный цвет. Лучше всего запастись терпением и дождаться Помощника при выходе, он то вряд ли обманет, но дело то все во времени, час, полтора, от силы - четыре. Можно и не выдержать, особенно если хлынет ливень. И что все-таки невыносимей всего в его нынешнем положении? Пожалуй, непрекращающаяся непредсказуемость ожидаемого в сочетании с его неизбежностью. Именно в таком сочетании. Холодно. Славно одномерному человеку в лабиринтах трехмерного мира - ему все как бы дома, жизнь - сплошная прямая линия без изгибов, независимо от местонахождения. Холод, жара - всё едино, ибо для него они пустая абстракция трехмерного мира, который существуют разве что в его воображении. Однако прочь все мрачные мысли. Они как летучие мыши в чулане: ничтожества, но источают флюиды непонятных угроз. Сиди, пока не сгонят с места - вон тот дворник с метлой, к примеру. Нет-нет, да кинет косой взгляд в твою сторону. Глаза красные, холодные как у полоза. Набычившийся филин. Скоро ли он выйдет, наконец, из Ратуши, сохранить бы силы до его прихода. И терпение, терпение, терпение...
* * *
- Представляешь, до чего обидно мне все это выслушивать,- говорит Аплит, забираясь в пролетку,- такая вот история, капитан. Радуюсь уж тому, что хоть меж нами существует определенное взаимопонимание - всегда и при любых обстоятельствах мы пытаемся как-то понять друг друга. Значит, советуешь и мне умыть руки?
Хлюп в лужу колесом. Лошадь шарахнулась.
"Во избежание инфекции и во имя инструкции,- глазки капитана блудливо запрыгали вдоль бордюра,- да ведь я Вам от всей души добра желаю, господин Адмирал. Запах дерма устойчив, поймите, наконец, это." "А ты прав,- говорит Аплит,- но, попробуй, выскажи это там. Всякий раз то же самое, капитан." "А Вы не вешайте носа,- засмеялся капитан,- чего, скажите, лично Вам не хватает? Другие же пусть сами о своем заботятся, не те времена. Да и не на всех ли единый Бог? Так что все люди от рождения варятся в одном и том же горшке, оттого это варево и отдает слегка тараканами. Это неизбежно, усекли, о чем тут я? Что же насчет иностранца, то вот еще незадача! Вам то что? Мало их повидали на своем веку на их же берегах? Так что выкиньте из головы всю эту муть, тем более что, судя по Вашим же словам, дело вроде как утрясается.
- Не то говоришь,- качает головой Адмирал,- если в свое время подал кесарю, так это всего лишь полдела. Какому кесарю, тому ли коему должно - вот что засчитывается в конечном итоге. А как узнаешь об этом заранее, если все они одним миром мазаны? Так что полдела еще не засчитываются. Неладно что-то на нашем острове, вот что тревожит по настоящему.
- Да выкиньте все напрочь из головы,- советует капитан,- тот, не тот! Всем уже заморочили голову этим иностранным заморышем. Нянчимся с ним все равно как с младенцем. Виновен - не виновен - не вижу никакой разницы. Невинного человека в наши дни увидишь разве в родильном доме, пока он еще не покинул его стен или в кино. Да и то под большим вопросом. Каждый из нас хоть тютельку, да в чем-то и виноват. И разве в вине надо искать причину?
* * *
- Тебе все понятно? - спрашивает еще раз человек с накинутом по самый нос капюшоном. Повтори тогда задание.
Небритый торопливо зашептал, приподнявшись на цыпочки, чтоб дотянуться поближе к уху. Говорит сбивчиво, глотая окончания слов и некоторые гласные. "Правильно,- выражение глаз в прорезях смягчается наполовину,- изюминка всего фокуса в весле, и ты это усвоил четко. Главное - не трусь, свидетельство стражника - а его то мы без труда устроим - надежнейшее в твоем случае алиби. Никому и в голову не придет в чем то нас заподозрить. Если, конечно, ты справишься с поручением".
Порученец кивает, целуя протянутую руку. «Не следовало,- брезгливо одергивает руку человек в капюшоне,- начиная с этого момента твое прошлое перестает быть, как и все с этим делом связанное, а потому веди себя сообразно с этим. Плохие актеры мне не нужны, не говоря уж о хороших. И помни - о нашем плане известно ограниченному кругу лиц, причем ни с кем из них, кроме Него, ты не знаком и никогда уже не познакомишься. Не спрашивай почему, сам знаешь, до чего тонкая штука издержки конспирации. Что касается алиби стражника - тот пьянчужка и не подумает, что-либо заподозрить, кроме той версии, что подскажут ему из начальства. Его начальства, уточняю. Да что с тобой, возьми себя в руки, ты весь дрожишь!"
- Напоминание насчет,- пьяно всхлипывает небритый, растирая по лицу засаленным рукавом слезы и пот,- что останется обо мне в людской памяти...
- Ты это брось,- прикрикнул на него человек в капюшоне,- что напишут, то и останется. Тот, о ком печешься - мертв, можешь ознакомиться со свежим свидетельством, прямо из городского морга. Ты, мой друг, совсем иная теперь личность - не ты и не он. Другой человек, тебе ясно? Главное не забудь про весло.
- Да господин,- шепчет небритый, задирая тельняшку,- куда уж нам забыть про такое.
* * *
- Он все еще там! - член Жюри в панике отшатнулся от окна, выходящего на площадь со сквером,- сидит на скамейке, лузгая с невинным видом семечки. Убери, убери его оттуда и немедленно!
Помощник с кислым лицом разворачивается в кресле, с трудом подавляя зевок. Старый докучливый хрен. Ну, сидит себе человек, может в последний раз в своей жизни в этом сквере. Кому он мешает!
- Придумайте же что-нибудь,- хнычет совершенно расклеившийся Старик, волосы что щетка от швабры,- что угодно, лишь бы не надумал сюда заявиться...
- Все вон,- заорал вдруг помощник, перебивая Старика,- и немедля! Экселенц, - укоризнено,- возьмите себя в руки. Такое при подчиненных недопустимо, да что это с Вами? Слуги!
Двое в черном с глухими воротниками бережно подхватывают Старика под руки, выводят в соседнюю комнату без окон с поролоновыми обоями. Помощник бесшумно подкрадывается к окну, стараясь остаться невидимым для возможного наблюдателя с улицы. Так и есть, Старик прав. Он долго всматривается в скорчившуюся фигурку мужчины, застывшую на третьей скамье, считая от конца. Потом, вздыхает и, не торопясь, направляется к выходу. Пора Фанни,- грустно кивает секретарше,- вечером, как всегда, к Розенкранцу? Прощай! - и уходит прочь, отдаваясь эхом шагов в гулких стенах приемной. Dolly, dolly, what's your name? Секретарша, осмотревшись по сторонам, расстегивает блузку и торопливо набирает номер.
* * *
- Ни к чему нам эти толкователи сновидений,- злится Прет,- тяжело дыша в трубку чесночным перегаром. Автоответчик в приемной члена Жюри в очередной раз отзывается отборным задиристым матом. Се стиль,- лезут в голову учителя гаденькие мысли,- рыба гниет с головы - вот наше слабое место.
Продолжительный громкий зуммер. Прет спешно хватается за трубку вот оно, наконец! - господин Прет,- воркующий голосок на звуковом фоне разухабистой вечеринки (в час полуденный-то, ну и нравы!),- правда, что намедни вы торчали как телеграфный столб у стелы на Холме Зрелищ? Я не ошиблась? Хи-хи!
- Стерва,- взрывается Прет,- я свободный учитель свободного острова и если стою столбом, то оттого, что мне того хочется, ясно? Ищи себе дураков в другом месте, моего же и духу там не было, заруби это на носу, мочалка!
В трубке пару раз кукарекнули, послышался хохот и ту-ту-ту-ту-ту... Конечно, все из-за нелепой смерти Тиросаки. Был дураком - так и помер, не поумнев. Этот звонок еще цветочки. Грядут колоссальные изменения в системе образования, это ясно и Иноне. Притом скоро, очень скоро, может, даже, идут уже. Неважно, что их жизненный путь, его и коллег, предопределен изначально действующей системой образования: лес рубят - щепки летят. Весь вопрос в частностях и в этом - Прет мысленно воскрешает в памяти лики коллег - пока что нет полной ясности. Так и будет идти до самого конца, что бы не кукарекали в трубку эмансипированные гражданки. Он охнул, вспомнив об оставленной зажженной свече и, шажок за шажком, засеменил в уборную.
* * *
- А, это снова Вы,- приторно улыбаясь, окликает Помощник,- в который уже раз за день, не помните? Наслаждаетесь нашей непогодой? А что, если нам вдвоем прогуляться к гавани?
С высоты лестничного каскада гавань - что огромное раскоряченное бычье сердце. Сжимается и снова расширяется потоками людей и грузов. Подъездные пути почти до отказа забиты скопившимися вагонами, кажущимися отсюда кирпичиками разваленной пирамиды. Гавань, погребальница грузов. И, как бы в дополнение - в полумиле на восток обширное пристанище смерти, кладбище с дымящимися трубами крематория.
Глаза у помощника колючие, стального оттенка, как проволока для лагеря интернированных лиц. На выбритых гладко щеках - нездоровый бурый оттенок. Служба,- жалуется он,- порой бывает, так занят, что голова идет кругом - все эти записки, согласования, звонки, бумажки, приемы. Люди завидуют чиновникам, а завидовать и нечего, поскольку сам объект их зависти полон в свою очередь зависти к размеренной вялотекущей жизни обывателя. Вы вот, скажите прямо,- он с вызовом посмотрел на Ш.,- завидуете или нет? Или Вам все это до такой степени чуждо, что вы даже не думали в этом направлении? Что ж, иностранец и есть иностранец, куда ему проникнуться пониманием нашей боли, как я мог упустить это из виду! Вы - счастливчик, господин Путешественник! Что Вам за дело до нас, погрязших в страстях и сплетнях как грязные башмаки в болотной трясине? Многие, очень многие замечают лишь фасадную сторону лика Власти, оттого и подобное к нам отношение. А то, что у нас, образно говоря, задница оголена до неприличия - народу до того никакого дела. А внутри! Разворошенное гнездилище гадюк, милых, на вид ласковых змеек - такие никогда не договорятся промеж себя по-доброму. Чушь все это и адская скука, коей несть конца, как и страданиям простодушного Иова. Помните, был такой библейский персонаж. Впрочем, что я все про свои горести, совсем уж, видать, заморочил Вам голову. О, не пропустить ли нам по этому случаю по рюмашке?
* * *
- Все летит ко всем чертям,- ворвавшийся в панике Розенкранц разве что посуды не бьет - дико машет руками,- полуденное совещание в Ратуше имело крайне негативный для нас характер. Некоторое время, может, еще и удастся отвлекать внимание Помощника - слава Богу, хоть путешественник, наивная душа, ни о чем не догадывается - но потом за нас же могут взяться всерьез. Особенно, если пронюхают про наши конспиративные встречи...
- Все это не повод, милейший,- кто-то властный, надежно укрытый от нескромных взоров полумраком кельи, уверенный в себе, тормозит пыл потерявшего голову бармена, ставя его на место,- врываться ко мне, неспросясь дозволения, и в нарушение всех мыслимых и немыслимых правил конспирации,- голос, чуть подернутый континентальной хрипотцой, улетает куда-то ввысь, к потолку, и возвращается оттуда, помноженный эхом,- а что, если я сейчас тут с женщиной? Подумайте, в какое глупое положение Вы меня ставите! Контуры говорящего местами выплывают из полумрака, как молодой месяц в новолунье. Сам Хозяин одет, похоже, в полосатую пижаму наподобие тюремной робы, в руках бритвенные атрибуты - мыльница и помазок. Вспомните,- продолжает он, несколько поостыв,- не Вы ли заверяли меня, что обо всех решениях экселенца мы будем информированы едва ли не раньше, чем те будут приняты? Так что же стряслось? Врываетесь ко мне ни свет, ни заря - я даже не успеваю побриться нормально - вот, полюбуйтесь,- он тычет помазком в лицо бармену,- и вопите как недорезанный о какой-то непонятной катастрофе. Да что с Вами, придите в себя, выпейте вот воды из графина. Ситуация сложная, согласен. Но не потоп же. Стоит ли передергивать и излишне драматизировать случившееся? В любом деле возникают непредвиденные обстоятельства, но это вовсе не повод для подобного рода паники, какую Вы тут развели безо всякой церемонии. Впрочем, кое в чем Вы и правы,- указательный палец с перстнем властно забарабанил по полированной крышке клавесина,- отныне нам предстоит действовать и действовать решительно, если не хотим очутиться в известно какой луже. Давайте, пока есть время, все спокойно обмозгуем. В борьбе хороши любые меры, приносящие результат. Значит надо прекратить деликатничать и сменить перчатки, ибо противник у нас серьезный и опасный, как никогда. Так? А коли так, то зарубите у себя на носу одну непреложную истину - если Ш., когда-нибудь выберется с острова, нам это грозит полным крахом - можете даже не собирать чемоданов. И дело вовсе не в самом Ш.- в этом деле он виноватая стрелка, равно как и Вы - стрелочник. Не мне вас учить лишний раз - стрелочники, друг мой, обязаны собственной жопой - самый испытанный индикатор со времен аж пещерного человека - чувствовать все эти нюансы, ведь при случае первыми в расход направляются именно они - чтоб не путались под ногами. Так уж повелось испокон. Сумятица не уляжется с его отъездом, напоминаю Вам ещё раз - его не оставят в покое и на континенте, а потому придется и Вам собираться в дорогу, если только, не приведи Господь, не разразится наихудший сценарий. Одного не пойму и это меня тревожит - неужели господин Ш. так ни разу ни о чем не догадался, или только прикидывается простачком? В сущности, по нам всем и врагам нашим тоже по-серьезному угрожает лишь последнее, но рисковать нельзя, осознаете ли Вы это, Розенкранц? Hам следует исключить и малейшую вероятность риска, как впрочем и нашему противнику и поэтому я принимаю решение - Вам, Розенкранц, действовать со всей решимостью и без малейших колебаний, начиная с этой же самой минуты. Живой Ш. на континенте равносилен для нас бомбе, грозящей взорваться в любой, причем самый неподходящий, для нас момент. Arbeiten!
* * *
- Забудьте про Розенкранца,- рассмеялся Помощник,- что Вас тянет в это гнусное гнездо разврата? Застрянем у него, как минимум, до вечера, хватка у лысого цепкая. Впрочем, дело свое он знает,- в голосе его проскользнули нотки уважения - если б он только этим и занимался! Скупердяй, спекулянт и контрабандист - вот оборотная изнанка этой вечно круглой рожи. Что ж до моего предложения - видите вон ту синюю вывеску? В это время там поспокойней, хоть и без особого шика. Дорожите этим.
* * *
Говорящий смолк, принявшись нервно теребить за рукав пижамы. И вот еще, Розенкранц,- он вспомнил вдруг о намыленном лице и размотал болтающееся на руке полотенце,- человек Вы не глупый - и, смею предположить, что предприняли уже кой-какие упреждающие действия. Хочу на всякий случай предупредить Вас - мне вовсе неинтересны подробности этого мерзопакостнейшего дельца. Проработка деталей - Ваш участок работы. Я, как Вы знаете,- отвечаю лишь за четкость принимаемых стратегических решений и в этом ракурсе прошу принять от меня как подсказку - чисто в плане рекомендации, не более - обратите внимание на Городскую Гимназию. Команда экселенца, судя по событиям, не воспринимает пока всерьез учительскую братию, чем не мешало б попытаться воспользоваться. Как давно Вы не были в Гимназии? - смеется,- пора наверствовать упущенное. Эти придурочные педагоги со временем вполне могут оказаться краеугольным камнем политической жизни на 0строве, да и не только. Помяните мое слово! Потенциал этой кампании огромен до такой степени, что не считаться с таким разворотом событий было б весьма легкомысленным. Что, если заслать в их среду, скажем, Власа? Но сделать это надо настолько тонко, чтобы даже Влас ничего такого не заподозрил - в частности было б неплохо осуществить упомянутую акцию руками команды экселенца. В особенности через этого выскочку, возомнившую себя чуть ли не самим экселенцом. Вы не ошибаетесь, я имею в виду помощника. И не надо отвлекаться на их псевдореволюционную отсебятину - все это мимолетные умонастроения, царящие в сумбурных головах - да без того и быть не могло - рядовых преподавателей. Когда же доходит до дела, они, в конечном итоге, выбирают ту позицию, которую им сумеют под момент ловко навязать со стороны, зато выбрав, действуют в дальнейшем с напором и неукоснительно как никто иной. Свидетельством тому - богатый зарубежный опыт в США и России - позиции разные, а итог и исполнители по существу неотличимы. И еще один вопрос - как к человеку, соображающему в вопросах тактики. Как Вам кажется, наш агент, работающий в команде "экселенца"- не провоцирует ли он нас на преждевременные и непродуманные шаги? Насчет искренности его преданности у меня нет сомнений, но вот что касается сообразительности и деловых качеств... Можем быть твердо уверены? Что ж, отлично. Дерзайте, а я полагаюсь на Ваше слово, а это значит, случись что не так, Вы ответите головой за последствия. Дерзайте и помните - главное ни на минуту не выпускать Ш. из поля зрения и если ему, тем паче, удастся-таки перебраться на континент живым, то, не теряя времени, следуйте за ним, не задумываясь о последствиях.
* * *
- Вы только не подумайте,- улыбнулся Помощник, взгромоздясь на табурет,- я помню всё. Вот! - он повернулся на пол-оборота и развел руками,- касательно Вас, значит,- отхлебывает из кружечки с изображением жаворонка,- все, как есть, доведено до сведения экселенца, и он с большим, подчеркиваю, с большим участием откликнулся на Ваши уморительные злоключения. К сожалению, теперь испортилась погода - сами видите - но,- он решительным взмахом руки как бы упредил возможные, на его взгляд, упреки со стороны путешественника,- мне поручено - не против Вашей воли, разумеется - не теряя времени, приступить к организации Вашей эвакуации - назовем теперь это для ясности так — с острова. Причем настолько экстренно, насколько она вообще мыслима, не откладывая по возможности ничего на день завтрашний. Передайте ему, то бишь Вам, сказал господин Член Жюри, что мы помним и уважаем права и привилегии иностранцев, по той или иной причине очутившихся на нашей территории. Конечно, если этот иностранец не диверсант или шпион.
- Значит ли это,- с недоумением уставился на собеседника Ш., в той напыщенной галиматье, что только что выдал Помощник, разобраться самостоятельно казалось совершенно непосильной задачей, а потому он решил уточнить для себя хотя бы основные моменты, на которые, при случае, можно было б опереться впоследствии,- значит ли это, что я уже сегодня, возможно, покину остров?
- Не только возможно, но и должно,- от души рассмеялся Помощник, наслаждаясь до неприличия произведенным эффектом,- и, более того, так оно и будет. Неужели Вы настолько не доверяете нашим возможностям, что еще и сомневаетесь в такой мелочи, мой друг? Не скрою от Вас, что обстановка на острове, несмотря на кажущиеся безмятежность и спокойствие весьма непроста, но к Вашему отъезду это не имеет никакого касательства. Раз господин член Жюри сказал, то так оно и будет или я не его помощник! А торопим мы Вас с отъездом потому, что, во-первых, Вы сами этого хотите и, во-вторых, хотя мы в достаточной мере контролируем ход событий, но во имя безопасности гостей, а также нежелание нарваться по глупой случайности в связи с этим на международный скандал, признано целесообразным при наличии Вашего согласия, максимально ускорить отъезд,- он горделиво кинул взгляд и посмотрел на Ш., у которого от всех этих пояснений голова еще основательней пошла кругом, уследить за словоизвержением Помощника ему никак не удавалось, несмотря на все честно прилагаемые усилия,- к сожалению, - продолжил Помощник и тон его рассуждений вдруг стал сух и конкретен,- из за нелетной погоды все воздушные варианты перекрыты, а ждать улучшения метеоусловий, сами понимаете - поджимает время, да, впрочем, и надежды то особой нет согласно прогнозам бюро погоды. По несколько иным, но не менее веским причинам невозможно отправить Вас и морским путем - большинство судов находится в ремонтных доках, еще с десяток бороздит волны чужих морей, а у двух военных линкоров налицо явный недокомплект команды...
- Послушайте,- Ш. едва не впал в истерику от всех этих подробностей,- оставаться на острове нельзя, морем - то же самое, а самолеты не летают. Не могу же я улетучиться сам собой, словно эфирное тело! К чему мне все Ваши лицемерные изъявления насчет содействия и помощи? Или Ваш остров имеет тайное сообщение с материком по суше?
- Вы вот бросаетесь неосторожно словами,- с горечью попрекнул его Помощник, - а зря. Глотните-ка лучше пива, чудесные здесь раки. Как бы Вы тут не возмущались, но факт, что вовсе не наше общество силком затащило Вас на остров, а Вы заявились сами, обойдясь безо всякого приглашения. И где Вы видели, чтобы общество несло ответственность за злоключения индивида - я уж не говорю, иностранца? Ибо общество - категория обезличенная и, как обезличенное начало, не может являться не виновным, не невинным - таково заключение нашего департамента Юстиции, и, надо признать, на этот раз они, похоже, не ошиблись. Хорошо, скажете Вы, если не общество, то должен же кто-то быть виноватым за происходящие здесь безобразия. Кто же эти люди и можно ли найти с ними общий язык? Я угадал? Мне ужасно не просто, поверьте, возразить Вам на это - ведь мы находимся по разные стороны барьера соответственно чему и воспринимаем действительность каждый по-своему и диссонанс этот неразрешим. И все же попытайтесь абстрагироваться, чтобы понять и меня по мере возможного: не виновен никто и именно поэтому мы, как всепонимающая элита острова, денно и нощно изо всех сил стараемся Вам помочь (да и себе тоже заодно) и найти удовлетворительный выход из создавшейся ситуации. Каким он будет - заранее я ничего не могу предсказать, ибо и сам толком того не знаю. Знаю лишь, что будет, а форму пусть определит Судьба. Я понимаю, что все это должно звучать для Вас, по крайней мере, странно, но прошу, доверьтесь нам и будем действовать сообща. А вставлять в наши колеса палки своими неуместными обвинениями - что в них толку? Вы же тем самым подыгрываете весьма серьезным силам, существование коих на сей день ни у кого не вызывает сомнений, силам, которые ради своих далеко идущих политических целей готовы в любой момент прибегнуть к простому и радикальному решению Вашего вопроса, совершенно не считаясь при этом с международными реалиями. Любая наша неосторожная апелляция или осечка лишь льет на их мельницу воду. Поверьте, я говорю Вам все это с абсолютной искренностью, ибо таково пожелание самого господина члена Жюри.
- Короче,- не вытерпел Ш.,- что Вы мне предлагаете? Не пойму. То ли самому застрелиться, то ли сделать ceбe почетный харакири, чтобы избавить тем самым ваше островное общество от необходимости принять решение в связи с моей персоной. Весьма оригинально, Вы не находите? Продолжайте, прошу Вас. Чего уж тут церемониться?
- Это было бы идеально,- с огорчением вздохнул Помощник,- какой романтический порыв! Мы бы предоставили в Ваше распоряжение главную арену Цирка, а оркестр сыграл бы по этому поводу нечто возвышенно-героическое - пятую симфонию Бетховена, к примеру, или Немецкий Реквием, когда-то я слушал его в детстве. Тогда еще был жив Герберт фон Караян. А, может, Вы предпочтете нечто типа песни Сольвейг? Не стесняйтесь, наш дирижер большой мастак в этом отношении. Уйти из жизни в торжественной обстановке и таком столпотворении народа! Да это вмиг вознесло бы Вас до уровня Национального Героя. Ну а народная молва пообтесала бы промеж своих, и со временем (уж мы бы тут подсуетились) и придала бы всему чарующие очертания народного Мифа. Можно ли вообразить себе более надежный памятник собственному имени, нежели как вплестись эпизодом в мифологическую Историю Мира! К сожалению, в Вашем голосе ясно слышны и саркастические нотки (чисто по-человечески хорошо понимаю). Идеальные решения в жизни случаются крайне редко. В последний раз на моей памяти нечто в этом роде учудил Гитлер, а, незадолго до него - Сталин, ненамного переживший, своего заклятого Врага и Единомышленника. Я имею в виду родственность их подхода к решению запутанных проблем. Люди, увы, мельчают и это - неисцелимая болезнь века. Конечно же, нам ничего не стоит инсценировать самоубийство, но какая тогда, скажите, разница между нами и нашим Оппонентом? Что же до Вашей эвакуации, или лучше назовем это переброске на континент - здесь позвольте возразить Вам, как бы Вы в том не сомневались - что с этим как раз-таки дело обстоит самым благополучным образом. Вы смеетесь и не верите мне – что ж, на Вашем месте я считал бы точно так же. И, тем не менее, довожу до Вашего сведения, что не успеет трижды кукарекнуть петух, как Вас уже не будет на острове и в этом я готов поручиться собственной шеей, поскольку сам Адмирал не имел ни единого возражения против подобного развития событий.
* * *
Пауза длиной в четверть. За окном из репродуктора доносятся бравые марши. Белоснежная фата невесты. Розенкранц поспешно утирается носовым платочком, подставляя шею под свежую струю воздуха, нагнетаемого компрессором. В двери робко постучались. Потом ещё. "Спрячьтесь за ширму,- посоветовал на ухо хозяин,- и нишкни! Войдите!"
- Позвольте, маэстро,- вошедший едва не спотыкается об оброненный смычок,- оркестр практически в полном составе, а флейтиста услали за пивом. Будет с минуты на минуту.
- Замечательно,- хлопает в ладоши дирижер,- ступайте вниз и скажите всем, пусть рассаживаются по местам. В обычном порядке. Приступим через пару минут,- смотрит на часы и отводит глаза,- предупредите всех, пусть сегодня не 6eraют курить марихуану, как в прошлый раз и напомните служке, чтобы приготовил свежий пучок розог и ведерко с водой. Генеральная репетиция это вам не чижик-пыжик. Песня Сольвейг, вот тема на сегодня. Музыка - кто Вы там, арфа? - так вот, арфа, музыка - это святыня, а потому за фальшь буду карать строго и самым свирепым образом. Ein-Zwei, Шевелитесь, чукчи!
* * *
- А Вам все-то неймется,- раздраженно замечает Помощник, протягивая наполненную до краев рюмку. Звякнуло, выпили. Розовое пятно расплылось по скатерти. Солью, солью,- засуетился Ш.,-соль...
- Да перестаньте,- рассердился Помощник,- верно о Вас отзывалась Гизелла - в своей суетливой порядочности Вы просто несносны. Неужели Вы не чувствуете, что привлекаете к себе излишнее внимание? Нет, куда Вам до таких мелочей! - он усмехнулся,- ладно, не отвлекайтесь. Вам хочется подробностей? Будут Вам подробности, только не надо так волноваться. Сегодня ночью "Амбассадор" должен покинуть гавань и уйти в поход.
Ш. тупо уставился на Помощника - ну и что? Что все это значит?
- А Вы и впрямь несносны,- засмеялся помощник,- не видите и в метре от своего носа. Какого черта нашли в Вас эти полупомешанные преподаватели Гимназии? На судне для Вас зарезервировано место матроса, не явившегося к утренней поверке - об этом позаботились те, кому должно. Вот держите,- протягивает запечатанный сургучом пакет,- здесь все его документы, пригодятся при таможенном досмотре. Не беспокойтесь, всюду, где только мыслимо, фотографии заменены на Ваши, свинья не подкопает. На борту о Вашей безопасности позаботиться сам Адмирал - на этот счет ему переданы очень четкие указания. Что еще? Ах да, насчет матроса. Не извольте беспокоиться, он не объявится - прошлой ночью преставился, бедняга. Может по пьяни, а, может, и задолжал кому крупную сумму - мы такими делами не занимаемся, это по линии Уголовного ведомства. В целях маскировки нам удалось, используя определенное внешнее сходство выдать труп покойного за Тиросаки, этого казначея из Гимназии, Вы с ним встречались, помните. Так что Вас до самой уже высадки на берег вряд ли кто хватится. И последнее - сегодня в седьмом часу возле пятого барака портовой таможни Вас будет поджидать лодочник - Вы его узнаете по надвинутому на лоб капюшону. Ему уже за все уплачено. Так что счастливого Вам плавания и не дуйтесь на нас.
- Но как же,- растерялся Ш. от неожиданного поворота беседы,- Вы же сами утверждали... ну, насчет невозможности ...морской путь... что разве нет?
- Зануда,- застонал помощник,- нет, сейчас я придушу Вас собственными руками, многие мне за это сказали бы спасибо. Ему дают зеленый свет, так нет, чтобы порадоваться и поблагодарить хотя бы из одной только вежливости, ему ещё и разжуй. Морской путь,- передразнивает,- да, я сказал, что морем невозможно. Ну и что из того? "Амбассадор" - звание нашей головной субмарины и, следовательно, Вас переправят не морем, а под ним. А теперь сотворите милость, исчезните и поскорей. Постарайтесь не попадаться шибко на глаза даже незнакомым до назначенного часа - на острове у нас имеются серьезные противники - не забывайте об этом, дабы не утратить бдительность - и у них к Вашей поразительной невезучести, на Ваш счет имеются кой-какие собственные соображения. Сходите в кино, что ли - убить время. Не могу же и в самом деле приставить к Вам персональную няньку. Так что впредь, пока Вы здесь, будьте вдвойне осторожны.
* * *
- Горит неплохо,- один из грузчиков присаживается на корточки перед раскаленной добела пасти Крематорной печки. Языки пламени лижут обшивку, обрастая голубым ореолом,- люблю смотреть на огонь. Завораживает.
- Чудак,- ворчит за спиной кочегар, разливая по бумажным стаканчикам водку, гони-ка сюда. Тебе что, больше других надо? Повесился, повесили - для него все уже в прошлом. И потом сам виноват - зачем надо было дерзить Мастеру? Послушай-ка,- вспомнил он, обращаясь к писарю,- бригадир велел передать, чтобы внес в расходную книгу еще пару ящиков, не забудь. Ну, все, на сегодня по последней, ребята, и расходимся. Приказано на вечер оставить барак пустым. Всем ясно?
* * *
- Здесь? - от резкой вони экселенц брезгливо затыкает пальцами нос,- давайте побыстрей.
Помещение сырое, с грубо заколоченными ставнями чуть ли не под самым потолком. Стены в бурых подтеках. Несет мочой. Пространство затоплено раздражающим люминесцентным освещением. Белая пустыня смерти.
- Уверены в том, что не было слежки? - спрашивает шепотом Старик.
- Без толики риска,- пожимает плечами Помощник,- не обойтись ни в одном серьезном деле, тем более в нашем, экселенц. А в том, что труп и в самом деле не принадлежит Тиросаки необходимо удостовериться визуально. В нашем деле нужны твёрдые гарантии, ибо промах может стоить нам слишком дорого. Ну, выдвигайте же,- санитарам,- чего копошитесь. Что? Замок? Взломать!
Ящик со скрипом сползает с полозьев. Помощник, отвинтив по углам шурупы, резко откидывает крышку,- вот, экселенц, сравните с фотографиями.
- Точно, вот этот,- тычет Старик в фотографию небритого матроса, похожую скорее на фоторобот,- согласен. Уберите. Еще не мешает подтвердить все дактилоскопически.
Машет рукой, не прощаясь. Уходят. "Ублюдки,- шепчет вслед фельдшер, стаскивая с лица марлевую повязку,- в пятый раз за сутки! Свихнешься совсем от вони. Что за птица это под 63-м номером? Завинчивайте и крышка."
Мурлыча, подбирает окурки с пола, прячет их в пакетик. Темная полоса. Улыбка на лице трупа.
- Уфф,- Старик плюхается в заднее сидение автомобиля,- знобит, знаешь, с непривычки. Что ты говорил насчет Тиросаки? Повтори еще раз.
Говорили немало. Смолкли лишь у подъезда. Доехали, выпили чаю с лимоном. Ладно.
- Спокойной ночи, экселенц!
- Храни Господь.
Бой часов Ратуши.
* * *
Дождь в косую струю под ветром. До невидимой границы залива нормальная для времени суток видимость. При подобных обстоятельствах непогода скорее на руку - на безлюдном причале ни души. Самое что ни на есть. Фигура с капюшоном в конусе света у фонарного столба. Переминается, обманывая ноги.
Хлюп. За бревенчатой стеной - пьяные вопли грузчиков. Песня. Вряд ли кто выйдет за порог даже по нужде в такой ливень. Заплетающаяся похабщина. Ом мани падме хум! Ясно, как сигнал к атаке. Гудок. Время, Ом мани.
Sehr Gut. Цепляется за запястье, условно скребясь указательным пальцем. Ноготь с обгрызенными краями. Знак. Багаж? Получив разъяснение, успокаивается. Около мили,- говорит,- плюс целый час в запасе. Так что не волнуйтесь. Хлебните для бодрости рому.
Пузатая синюшная фляга. Обжигающее тепло обволакивает пищевод и желудок. Проникает в кишку. Оттуда толчками по всему телу. Хлюп-хлоп. Быстрым шагом вниз к береговой линии, уворачиваясь по пути от рыщущего луча прожектора. Едва не спотыкнулись об поваленный столб. Ave Maria! - напевает провожатый,- лишь бы ветер не переменился. Ave!
Варвар!
Голос картавящий, с присвистом, Знакомый издали. На днях? Не помню. В сутолоке улиц голоса фокусируют в гвалт толпы. Голос острова. Поди, разберись с каждый поодиночке. Да и какая разница? Могло быть, к примеру, в притоне Розенкранца. Или в гостинице. Случайное знакомство ни к чему не обязывает, попутчик же держится ненавязчиво. Следует признать - Помощник держит пока данное слово, сдержит ли до конца? Впрочем, то, что уже сделано, внушает уверенность и это главное, пусть и не до конца. Наконец-то! Соме, соме,- торопит провожатый, перескакивая через мусорную кучу,- на берегу можно нарваться на патруль, особенно в ночной ливень.
Струйки дождя заливают очки.
Плоскодонка. Весло, изъеденное солью моря. Влезай и за дело,- командует провожатый,- одному мне не справиться. Вычерпывай воду, пока буду, грести. Банку поищи под сиденьем. Фирштейн? Ненавижу!
В сердцах, но, по крайней мере, откровенно. Определенно знаком - не припомню откуда. Варвары и аборигены все на одно лицо, как китайцы. Различия - в несущественной ерунде. И это меня то! И все же спасибо за откровенность. Приказ есть приказ, голубчик. Еду я!
Пушечный залп. Медленно расползается сизым облаком к морю, откуда то со стороны ратуши. Порядок,- обрадовался лодочник, заслышав сигнал,- Слышишь? Радуйся! Кто то из нас нынче же будет на судне. Вон она, видишь?
До берега, что до субмарины. Черный силуэт акулы, заслонивший черту горизонта. И - странное дело - как не пыхтит лодочник, расстояние как заколдованное - не желает меняться. Ругнулся. Что за напасть?
- Застряли,- зло шипит лодочник, суша весло,- давай сюда. Не вижу смысла,- сплевывает,- вот, обратите внимание. Вода за бортом мутная, как в реке после паводка. Вокруг плоскодонки кучки мусора, водорослей, снова мусора. Не иначе как... Ветер чуть сдвинул лодку назад к берегу. Бесполезно,- поясняет лодочник,- придется переждать ветер. Здесь, в бухте, он меняет направление через каждые четверть часа. Будем ждать. Весло нам сейчас - что пятое колесо в телеге. Фаза покоя. Да угомонитесь, пока не опрокинули ещё лодку.
Sehr Gut. Ветер заметно посвежел и лодку понесло. Чудно,- засмеялся лодочник, ретиво берясь за весло и... Ш. в самый последний момент с трудом увернулся от удара. Вбрызг. Вы спятили,- кричит Ш.,- в своем ли Вы уме? "Прошу прошения,- смущенно извиняется лодочник,- не думаете же Вы, что я нарочно? "Вы?- вздрагивает Ш., пристально вглядываясь, в лодочника,- кто Вас нанял и для чего?
- Чего уж, раз знаешь,- устало зевает лодочник,- сядь и затихни. Пораскинь мозгами - смогу ли я в одиночку добраться до субмарины, если кто то не будет непрестанно черпать воду? Пойми же, что весло вырвалось из рук нечаянно. Но именно поэтому ты и прав, задавая свои глупые вопросы. Судьба все равно нас вскоре поставит перед выбором - ведь для двоих места на субмарине нет, как это не прискорбно. Помощник знает свое дело, змий!
- Кто ты,- повторяет отупело Ш.,- почему я тебя знаю?
- Да,- твердо отвечает лодочник,- я именно тот, кто тебе обещан. Гляди!
Рывком срывает с головы капюшон, обнажая лысеющую голову. Зубоскал.
- Тиросаки,- удивленно вскрикивает Ш., отшатнувшись,- но как же так? Быть того не может! Разве ты не...
- Это не я,- лодочник сгибает свободную руку в локте, демонстрируя мускул,- неужто тебе не ясно? А может, господин верит в привидения? Кто тогда, по твоему, правит веслом? Поверь, хоть на двоих и одно место, но в случае чего зла я на тебя не таю. Да и тебе не мешало бы дать мне отпущение.
- А где же настоящий лодочник?- никак не уймётся Ш., в голову его змием вползает подозрение,- время позднее, непогода, подозрительные бурые пятна на рукаве у кормчего,- ты его зарезал, говори мне правду, подонок!
- Не кипятись,- лодочник протягивает ладонь, растопыря пальцы,- и продолжай черпать воду. Пойми, в одиночку каждый из нас обречен, а так хоть имеется надежда. А насчет зарезал - ты сильно ошибаешься. Во первых я и есть изначально обещанный тебе лодочник, ты ведь не справлялся у Помощника насчет моего имени? Не переживай - все равно он ничего бы тебе не ответил, кого это он знает по имени, канцелярская крыса? И во вторых - вовсе не я прирезал матроса, да и какой мне от этого толк? Лучше б мне остаться на Острове.
- Понятно, тебе жаль,- посочувствовал Ш.,- гимназия, коллеги, Прет в конце-концов. Порядочный вроде малый...
- Ох, как ты ошибаешься,- покачал головой Тиросаки, в особенности в отношении Прета. Ну да Бог с ними, для нас с Вами все это уже в прошлом. Не знаю, как там обойдется с субмариной, но на берег ни один из нас не вернется наверняка, посмотри на эти волны. Гимназия! Главное,- он похлопал себя по ремню,- казна. А она вся тут, до последнего гроша. А где казна, там и Тиросаки, так уж на моем лбу написано. И еще в Книге Судеб,- он картинно закатывает к небу глаза,- да и в Гимназии то дело? Такого рода заведений в одной лишь Европе до хрена. И если какая из них и оставляет след в людской памяти, то лишь благодаря подобным нам с тобой типам. Не иначе. Так уж устроен мир и природу тут не переспоришь. Но вот что задевает меня за живое - неужто ты и в самом деле забыл о нашей с тобой встрече в прошлый раз или просто искусно притворяешься?
- Не пойму, о чем ты,- разводит руками Ш.,- разве мы знали друг друга и раньше? Я путешественник, ты - островитянин. Да и на вашем острове - я в первый раз.
- Ну и ну,- бормочет лодочник,- быть того не может, чтобы масарянка ошиблась и ты это не он. И за каким рожном мне назначили в перевозку? Как глупо!- в отчаянии он двумя руками хватается за голову,- скажи, не тяни жил у грешника, терзающегося в тенетах своего же разума,- слог его вдруг зазвучал торжественно и высокопарно для простого лодочника или даже казначея гимназии,- скажи как на духу, ты действительно не Он?
- Я - это я,- рассвирепел Ш., постоянно на него тянет каких то полупомешанных,- и не имею желания быть кем бы то ни было еще только для того, чтобы успокоить твои нервы. Знать не знаю, на кого ты метишь своими, мягко говоря, странными речами, да и знать не желаю - так и заруби на своем носу. Я - иностранец, и, хоть и чту законы и обычаи острова, предоставившего мне - худо ли, бедно - другой разговор - гостеприимство, но именно поэтому требую свою долю уважения ко мне и моим правам...
- Вот ты и раскололся,- засмеялся Тиросаки,- говоришь местами точь в точь, как Он бы сказал, разве что подбираешь несколько иные выражения. Но тебя выдает интонация и тот самый неповторимый пафос. И ты еще станешь утверждать мне, что и понятия не имеешь о Том, кого я имею в виду? Лицемер! А, впрочем, догадываешься или нет - не имеет никакого значения. Главное ты - это Он, что бы ты не думал сам на этот счет. Ты - это он, а, значит, одному из нас самой Судьбой предначертано пойти сегодня на прокорм зубастым рыбам еще до скончания суток. И что то подсказывает мне, что на сей раз, по всей вероятности, очередь будет не за мной.
- Ты мне угрожаешь,- поднимает голову Ш., становясь в оборонительную позицию, - а толком не знаешь всего, о чем поведал. Всегда ты смотрел на мир со своей колокольни, потому и стал казначеем,- рука его на всякий случай шарит по дну плоскодонки и он едва ли не задрожал от радости - натыкается на арматурный прут (а, впрочем, сгодилось бы и шило, позаимствованное на случай у одного из здешних сапожников),- и тебе кажется, что убийство что то доказывает? Предупреждаю, на сей раз я буду защищаться.
- Бог с тобой,- замахал руками лодочник,- до чего вы, иностранцы, занудливый народец! Во-первых, убийство как раз и ставит всегда и во всем окончательную точку. А во-вторых, заметь, ты сам первым заговорил об убийстве. На самом деле в нем нет никакой необходимости. Судьба сама сделает за нас выбор, указав на достойную на сей раз жертву, пусть ради этого ей придется на сей раз чуточку слукавить. Теснота субмарины не позволяет принять на борт лишнего пассажира. А это значит, что одного из нас неминуемо вышвырнут обратно в лодку, что, принимая во внимание погодные условия, равносильно гибели. Следовательно, у тебя, как и у меня, выбор не богатый и никаких компромиссов между нами быть не будет, кроме одного - добраться общими усилиями до субмарины, а там положиться, ничего не предпринимая, на выбор Случая. Противное равносильно убийству, против чего вроде как ты же и возражал. Итак, грех выбора на сей раз - в руках Адмирала, идет?
- Будьте все прокляты,- в сердцах произносит Ш.,- ты и все ваши...
- Причем тут я, - удивляется искренне Тиросаки,- за все благодари господина Помощника.
Субмарина, невозмутимая и черная что Стена Плача. Метрах в ста. Безмолвная и грозная, как сгусток времени.
- Отче! Лама самахвани?
Волны молча разглаживают в песок крики чаек.