ПРОЛОГ. АТТРАКЦИОН В АКВАРИУМЕ…………………………………..2
1.ПРИВАЛ В ПУТИ. АДРИАН…………………………………………………………………..3
2.ДВИЖЕНИЕ В ПУСТОТЕ. УЛЬРИХ……………………………………………10
Капли в тумане…………………………………………………10
Деревня……………………………………………………………..13
Маркитантка……………………………………………………20
Смены масок в движении……………………………………...26
Застава…………………………………………………………….32
3.МАНГЕЙФ. МАНЕВРЫ НА ЗАСТАВЕ……………………………………………42
Толки в логове……………………………………………………..42
Побег…………………………………………………………………52
4.УЖИН У ГЕНЕРАЛА. ПОЛКОВНИК……………………………………………….67
ЭПИОЛОГ. РОЗА ВЕТРОВ………………………………………………………………………….85
2
ПРОЛОГ. АТТРАКЦИОН В АКВАРИУМЕ
В плотном тумане торопливые шаги, что пулеметная дробь. Нечто темное, похожее на тень, мелькнуло перед глазами и, присев на корточки, выпрямилось снова. Я подошел поближе и увидел женщину, закутанную с головы до пят в вязаную шаль под которой угадывались по-змеиному гибкие формы упругого тела. Лица ее не было видно, поскольку взгляд женщины был обращен к земле, где в крохотной нише горел огонь.
- Женщина,- спросил я. Фигура ее была точно преисполнена скорби. Кажется, я узнал ее,- Нина? Где здесь выход?
- У входа,- ответила она, не поднимая глаз,- у входа в истоках начал.
- А вход?
- Откуда? - ответила она вопросом на вопрос. Ее голос показался мне странным.
Огонь из очага, над которым она застыла в вызывающе пошлой, как мне теперь казалось, целиком рисованной скорбной позе - прямо леди Макбет на сцене провинциального театра - лизнул языками белесоватую пелену тумана и томно потянулся вверх. Нина наклонилась ниже и что-то шепнула ему. Огонь затих.
- Я стерегу его,- сказала она, обращаясь в пустоту.
Я нагнулся и, обернувшись землей, посмотрел на нее снизу, стараясь заглянуть прямо в глаза, но это был всего лишь рот.
- Не тронь,- сказал кто-то.
Внезапно полил дождь. Огонь в нише зашипел и погас. Туман стал еще гуще и заключил нас в себя. Нина оступилась и вскрикнула. Я силой привлек ее к себе. Обложенные со всех сторон туманом, мы беспомощно барахтались на дне глубокой воронки, царапаясь о колючки пепельно-серой травы, обратившись в огонь и очаг. Туман заметно поредел. Дождь прекратился.
Став мной, она ушла по тропе, оставив меня собой у очага в застывшей, как статуя, позе скорби. Я наклонился и разжег огонь. Запахло дымом. Я поплотней укутался в шаль и стал терпеливо ждать, охраняя очаг. Мои глаза незаметно превратились в рот.
- Женщина, - спросил меня Ульрих,- Нина? Где здесь выход?
- У входа,- ответил огонь,- у входа в истоках начал.
Я не мог пошевельнуться, словно завороженный. Ульрих, по-видимому, решил, что ответил ему я, так и не удосужившийся поднять взгляда с заросшей пепельно-серой травой земли.
- А вход? - настырно, и как мне показалось,- с развязным нетерпеньем спросил он.
- Откуда? -язвительно зашипел огонь и, лизнув языками уплотняющуюся белесоватую пелену, изогнулся вопросительным знаком. Пламя лизнуло кончик шали. Я наклонился и плюнул в очаг. Огонь унялся.
- Я стерегу его,- успокоил меня очаг.
Ульрих нагнулся и, став землей, посмотрел мне в рот. Мне стало его жаль.
- Не тронь,- предупредил я его.
3
Но тут снова полил дождь и загасил огонь в нише. Туман стал гуще и заключил нас в свои объятия. Земля под ногами ушла вниз. Я вскрикнул от испуга и упал на корточки. Обложенные туманом со всех сторон, мы беспомощно барахтались на дне глубокой воронки, царапаясь о колючки травы. Туман заметно поредел и дождь прекратился.
Я ушел, превратившись в Ульриха. 0н остался охранять очаг, застыв статуей скорби.
Услышав за спиной шаги, я прибавил шагу. Дойдя почти до конца аллеи, я услышал знакомый голос Мангейфа.
- Женщина, Нина? Где здесь выход?
- Беги, пока не поймали,- прошептала тропинка.
Я скрылся в чаше.
Туман, туман, сплошной безупречный туман... Комки белесоватой пелены просачиваются сквозь поры тела, забиваются в уши, нос, рот, смешиваясь с монотонным бесперебойным гулом расположившейся внизу в долине обувной фабрики. Стена из гладкой горной породы слева внезапно обрывается, обозначив крутой поворот вниз и влево, туда, откуда доносится этот зудящий раздражающий шум. Чей-то голос бубнит в такт гулу фабрики,- река, водопад... что там по карте? Похоже на голос Ульриха, но нет - вот он, впереди, бесформенный силуэт через фельдфебеля от меня.
Движение нашей группы застопорилось. Клубы испарений продолжают наплывать отовсюду - сверху, снизу, спереди, сзади. Словно матово-молочная жижа с пробивающимися то тут, то там покрытыми иглами ветками сосен. Голос фельдфебеля,- привал! - зычный и глохнущий как в вате, резко идущий на убыль в паре-другой шагах от глотки. Колючая гусеница мурашек семенит вниз вдоль позвоночника от самого разорванного ворота рубахи. Все безучастно и тихо опускаются на буреющий под ногами покров из прошлогоднего перегноя. В тумане теряет смысл даже возмущение фельдфебелем, исполненного в целом почтения к нашему образцовому воспитанию. Каждому не по себе, и все сейчас словно застыли в ожидании рыкающего голоса команды
со стороны, берущего на себя всю ответственность.
Фельдфебель - мы так его окликаем, хотя на самом деле он то ли сержант, то ли какой еще там унтер-офицер (никто из нас до сих пор так и не удосужился отслужить свой долг армии, потому все мы в чинах не ахти) - коренастый деревенский парень с широкими по буйволиному плечами, несет возложенное на него доверие с безмолвным достоинством, хотя и примкнул к нам совсем как недавно - едва только мы выползли из Граца (оставшийся в трех часах позадигородишко). В руках у него пакет со срочным поручением из штаба отряду противохимической зашиты, расквартированному в палаточном городке неподалеку от обувной фабрики. Для нас, людей с психикой, подверженной приступам ядовитой меланхолии и невротической сумбурности (все мы до боли одиноки и затеряны каждый в своем мирке, хоть со стороны этого, пожалуй, не скажешь), это - сущая находка, тем более что Полковник на сей раз подзадержался в городе из-за мелких, но, как всегда, важных каких-то дел. Мы все с удовольствием растягиваемся прямо на сырой земле, подложив под голову рюкзаки, и я с лихорадочно пылающими щеками наблюдаю, как мои натруженные от долгой ходьбы ноги тянутся по прошлогоднему перегною и тонут в пятках в сгущающейся непрозрачной пелене.
Фельдфебель отлучается, но ненадолго. Вскоре он объявляется из обступившего нас со всех сторон безмолвного Ничто с огромной охапкой отсыревшего валежника и обломанных сучьев в руках. Потом все повторяется еще и снова. И всякий раз мне кажется, что это угрюмый солдафон, выражающий как бы собой грубую эмпирическую концепцию высокоорганизованной жизни, явленную нашему чересчур уж взыскательному взору, вот-вот рявкнет: "Встать! Противогазы надеть!" Но этого не происходит и в очередной раз. Впрочем, случись оно - не думаю, чтобы кто-то из нас был в состоянии как-то отреагировать
на его казарменный рык. Охотничье ружье лежит подле меня, запутавшись ремешками спереди и за спиной. Что-то щекочет ногу под штаниной, медленно подползая к колену. Муравей? Сколько их тут? Может, я растревожил целый муравейник и сейчас их полчища, ядовитые собственной кислотой – где-то я читал об этом, но сейчас никак не могу припомнить названия книги: муравьи или, может, термиты? - готовят решительную атаку на гигантское чудовище, посягнувшее на покой их Матки, надежно запрятанной в центре запутанного подземного лабиринта? Впрочем, я расстегиваю патронташ, и щекотка прекращается.
Фельдфебель окончательно возвратился и теперь колдует в стороне над вываленным в огромную кучу валежником, мерно раскачиваясь вправо и влево, точно заправский шаман - разве что плечи слишком широки - в тщетной попытке разжечь из отсыревших веток костер, используя при этом обрывки газет и армейскую зажигалку со стершимся от времени изображением танка, от которого осталось одно дуло. Он показывал его мне, когда я в первый раз попросил у него прикурить - мои отсыревшие спички решительно отказались возгораться на ветру. Из-за отсутствия шарканья от снующих взад-вперед шагов становится совершенно тихо - не слышно даже обувной фабрики - этакий затаившийся потерянный мир, населенный четырьмя мужчинами, мир, навевающий белую тоску тревоги. Только треск искр и неразличимый гул тишины в ушах, отчего остается ощущение, будто рот забит сухим дымом без запаха и вкуса - противогазы надеть, химическая атака!
У фельдфебеля, наконец, что-то получается, и он просит всех нас придвинуться поближе и расположиться с правой стороны дороги. Чтобы не сдуло ветром в овраг,- с виноватым видом поясняет он, словно извиняясь за инстинктивно вырвавшуюся у него команду. Армейский комплекс,- сухо подытоживает Мангейф. Мне неохота поддерживать пустой разговор, но тут подключается Ульрих, вежливо подправив несколько бестактную фразу,- порядок! Группа, тем не менее, немедля, принимает приглашение фельдфебеля (благо, мне для этого даже нет необходимости трогаться с места) и мой тонкий, словно потусторонний, озноб начинает рассасываться по всему телу, отчего тревога без особых помех овладевает мной целиком.
Дым от успевших подсохнуть дров, подозрительно попахивающий авиабензином, смешивается с туманом и стелется по траве в направлении деревни. Фельдфебель мирно о чем-то беседует с опустившимся рядом на корточки Ульрихом, который и без того выделяется среди нас своей излишней чопорностью, из-за чего мы, признаюсь, всякий раз с превеликой неохотой приглашаем его принять участие в наших от случая к случаю вылазках, подобных теперешней. К тому же внутренне он весьма обидчив, хотя, надо признать и это - настолько же скоро и отходчив. Однако сейчас, мне кажется, что даже Мангейф благодарен ему за то, что он, по сути, один, заняв фельдфебеля непритязательной беседой, огородил нас от малоприятного ощущения неловкости, возникающей от присутствия, притом активного, случайного, но ставшего по каким-то непонятным причинам обязательным попутчика. К тому же фельдфебель - ну до чего же назойливая личность! – успел выцыганить у меня по дороге - на кой ему ляд это! - обещание разъяснить при первом же привале все имеющие место в поэзии стихотворные размеры, ибо к таковому знанию, как он мне в том, краснея, признался, испытывает особое благоговение, как к вершине духовной облагороженности.
По обрывкам фраз, невольно доносящимся до моих ушей, я делаю предположение, что они, к нашему счастью или несчастью, обсуждают на пару складывающуюся обстановку, пытаясь выяснить, что же нам делать (а, может, только им двоим? - Ульрих есть Ульрих, и полагаться на него до конца занятие весьма ненадежное) дальше. Судя по сосредоточенному морщинистому лбу фельдфебеля, к предмету беседы тот относится до крайности серьезно - возможно, это вызвано необходимостью добраться до палаточного городка отряда противохимической защиты не позже указанного на конверте срока. По невозмутимому виду Ульриха ничего толком не скажешь, но фельдфебелю такие тонкости покамест не по мозгам. Тревога переходит в отрешенную безмятежность и усталые мысли и веки щурятся все сильней, пока не слипаются в длинном черном коридоре сна.
О Нине. Черноглазая тропическая бабочка в изумрудно-ядовитом халатике. Ухожу от нее тайком: каждое наше расставание - гениально поставленная сцена женской истери-ки. Это тем более странно, что она, Нина, до обидного равнодушна к моему отсутствию - меня может не быть неделями, месяцами, годами - у меня нет никаких сомнений относительно того, вспоминает ли она обо мне хоть изредка, разве что только бросает порой равнодушный взгляд на вставленную в рамку фотографию на этажерке, но подобных фотографий у нее наберется с добрую дюжину. С глаз долой, что говорится. И, тем не менее, каждый мой уход-сцена.
Ее лицо, белое, как мелованная бумага, резко обозначают багровые пятна на скулах, еще сильнее подчеркивающие миндалевидность черных как ежевика глаз. Сочная, спелая ежевика. Подстать им глубоко прорезавшиеся трещины-морщинки на стройной округлой колоннаде шеи, подпирающей миловидный овал лица и естественная неяркая алость губ, набухших нежностью и искривленных в бессмысленно-загадочной улыбке. Невнятное кудахтанье, переходящее в плач, затем - в сплошной рев. Резкий неестественно хриплый голос и причитания, причитания, бесконечные причитания - "горе ему, горе мне!", "ах, нет", "ах да"... Фатальная красота ее пышет злорадством, переходя в учащающиеся с каждым разом обмороки. Großartig, но совершенно уж невыносимо! Ненужная, а, главное, нелепая, самоинсценировка, притом без капли притворства и комедиантского инстинкта. Игра, театральная игра, не лишенная, впрочем, таланта, игра, перешедшая с подмостков, на которых она без особого успеха (как, впрочем, предупреждал в свое время старый учитель и друг семьи) подвизалась в прошлом до того, как стать секретаршей Полковника. Повторюсь, но необходимо еще раз подчеркнуть эмоционально - приграничный характер ее игры (или натуры - в этом она не умеет ставить различий): ее возбуждает сам процесс смены декораций (как в дешевом провинциальном театре). Не вызывает сомнений и то, что таковой декорацией для Нины являюсь не я один - это моя глубоко интимная догадка, ничем, к сожалению (или счастью?), не подкрепленная. Как бы то ни было, Нина до сих пор превосходно справляется с жизнью и в мое отсутствие, возможно, даже успешней, чем я предполагаю. И потому для меня весь вопрос сводится практически к тому, как, при необходимости, бесшумно от нее избавиться: дело в том, что я абсолютно не выношу шума.
Я ухожу тихо, на цыпочках, когда она еще спит. Оглядываюсь напоследок на бирюзовые обои на стенах, постоянно включенное бра, отраженное в зеркале напротив и оставляю на столе одну из тривиальных записок - "ушел за сигаретами" (или чаем, спичками - вобщем, что придет на ум в последнюю минуту). И Нина застывает во времени до моего очередного возвращения, когда она снова начнет суетиться как заведенная, приветливо помигивая глазами, отчего те начинают казаться мне карими. Личико ее то и дело краснеет, и каждый раз при этом она до смешного потешно морщит свой прелестный носик. Слушает и не понимает, но слушает - мои объяснения, как правило, невнятны, да и не нужны по большому счету. Но она внимательно слушает и задает всякий раз один и тот же вопрос - принес? (чай, сигареты, спички или...). В тот момент мне начинает казаться, будто она начисто лишена ощущения биологического времени - просто кудахтающая курица, теплый курятник и лишь местами сквозит. Все это продолжается, повторяясь раз за разом, словно и не прерываясь - жизнь как череда расставаний и встреч.
Мое снаряжение для поездок (путешествий, прогулок) за город подобных теперешней хранится на квартире у Полковника - так проще улизнуть от ненужных расспросов Нины. Мои попутчики всегда одни и те же лица, возможно, из-за ненормальной (признаюсь!) боязни дискомфорта. Полковник - один из таких добрых знакомых - в моем возрасте иметь друзей как-то уже несолидно, лично мне Полковник необходим чисто функционально (не знаю, как другим членам нашей узкой компании) - во-первых, он посвящен во все тонкости моих взаимоотношений с Ниной (кто-то ведь должен быть таким человеком), ну, и, во-вторых - он попросту удобен - квартирка его минутах в десяти ходу от нашего с Ниной убежища. Выбрал его я чисто случайно, и до сих пор у меня нет причин раскаиваться в этом: мое снаряжение надежно хранится у него в шкафу под замком и даже не важно, спит или не спит Нина с Полковником в мое отсутствие. Иногда меня подмывает спросить об этом напрямик Полковника - от Нины все равно не дождешься толку: сразу начинаются волны несносного хохота взахлеб и постоянно дежурные фразы наподобие "гоп, дружище, ничего не поделаешь, приходится расшибаться в лепешку", а то и вообще плоское "несчастные всегда найдутся!", стоит мне только заикнуться на эту тему. Конечно же, Полковник мне не соврет и выложит все как есть начистоту, но каким идиотом я буду выглядеть со стороны в этом случае? Не знаю, не знаю... Все это до того глупо, что я не решаюсь беспокоить надежного в целом человека без особой на то нужды, тем более что все это мне, в сущности, глубоко безразлично.
То же самое и сегодня. Утро, и Нина еще в постели - нежится как рыжий кот Исаак тут же рядом на коврике - только руку протяни. Неужели и котам снятся те же самые сны? Надо подобрать напоследок разбросанные на полу у рояля листки партитуры и уложить их в папку вместе с томиком Брентано. Не перепутать - Нина без ума от Бодлера в роскошном переплете и с иллюстрациями импрессионистов. Закончив все свои мелкие дела, еще раз удостоверяюсь, спит ли она. Никаких перемен, только улыбка, беззаботная алчная улыбка суккуба. Я наспех пишу записку - на этот раз чай - и оставляю ее на подоконнике, после чего с легкой душой спешу к дверям и нечаянно задеваю по пути табурет. Треножник бесшумно опрокидывается на ковер, но на этом все мои треволнения и кончаются: осторожно прикрыв за собой дверь, я с облегчением нажимаю на кнопку лифта.
Столбы пыли. Гладко выбритый дворник (он же и доморощенный философ-самоучка) самозабвенно орудует метлой, не отвечая на мое приветствие. Из-за угла навстречу мне плывет красная фуражка с околышем - перепоясанный веревкой косноязычный молочник. Тащит за собой тележку с товаром. Я задерживаюсь на минутку перекинуться с ним парой фраз. "Вы читали сегодня в Биржевых Ведомостях? Ужасный скандал в счетной палате, Вы как думаете?"
Я думаю так же, и у нас никогда не возникает разногласий. Мы оба читаем только "Ведомости" - ровный подбор журналистов, ясные и обстоятельные комментарии по и без всякого повода. Свежие столичные сплетни, чуть тронутые изысканным провинциальным душком. Никаких проблем! Молочник, ухмыляясь, извиняется, и его и без того выдающаяся вперед челюсть, увенчанная бородкой клинышком с пробивающейся местами проседью, становится еще более вытянутой (совсем как у лошади) и начинает слабо вибрировать: очень много заказов сегодня; кстати, не хотите ли молочка? Холодное? - спрашиваю в ответ. Да, и не очень дорогое. Ухмылка становится все шире - или мне это так кажется? Качаю головой,- спасибо, не сейчас,- и удаляюсь быстрыми шагами вниз к подземному переходу.
Резкий режущий слух звук. Я вдруг представляю себе Нину - вот она потягивается в теплой помятой постели и, вопреки всякой логике, смущенно хихикает. Я вижу всю картинку в деталях и до того ясно, что различаю циркуль в черном подстаканнике, песочные часы и даже отдельные цифры магического квадрата на репродукции с гравюры Дюрера, висящей на стене рядом с ее знаменитой китайской ширмой, которою разве что только не задеваю по неосторожности рукой. И все до того четко и странно, что я почти решаюсь повернуть обратно. Меня удерживает от опрометчивого шага лишь то, что никак не удается припомнить содержание записки, оставленной на подоконнике для Нины. Вот здесь очень важно не ошибиться, иначе мой обман мой будет безжалостно раскрыт. Кажется, что-то про "Биржевые Ведомости". Рискованно. Хотя, скорее всего, все будет гораздо обыденней, и я просто-напросто обнаружу Нину непробужденной и тогда перечитаю до корки "Ведомости", после чего скрою из них с десяток бумажных птиц и выпущу с балкона на волю. Покончив с газетой, уничтожу записку, заметая, таким образом, следы, и лишь потом, часам к десяти уже, громко сыграю на расстроенном вдрызг "Бехштайне" несколько тактов из молитвы отшельника в "Фрейшютце", а, может, в припадке настроения, и отрывок из "Дурного воспитания" Шабрие. Потом... неосторожный прохожий пихает меня в бок локтем, и я падаю на тротуар. Вскочив на ноги, быстренько отряхиваюсь от пыли, начисто забывая о недавних видениях. Обычный день возвращается в меня весь разом, и через несколько минут я уже поднимаюсь по крутой лестнице с металлическими перилами на 3-ий этаж мрачного кирпичного дома в старой части города.
Я долго и упорно стучусь в дверь Полковника, но, к моему удивлению, никто так и не отзывается. Приходится пнуть пару раз ногой и дверь неожиданно поддается. Длинный пустой коридор. Где-то рядом в темноте квохчет телефон. Долго и размерено, но никто так и не подходит, а когда я, наконец, решаюсь поднять трубку, он вдруг смолкает и становится очень тихо. Слышно даже, как сквозь закрытую дверь на кухне скрипит холодильник.
Все внутренние двери, ведущие в комнаты, распахнуты настежь, включая и дверь в гостиную комнату с двумя окнами, выходящими на тихий внутренний дворик (обычно полковник держит их закрытыми), отчего и так сквозит. Я на всякий случай оборачиваю руку носовым платком - стоит ли лишний раз в случае там чего связываться с полицией? - и осторожно, стараясь не наследить, вхожу в гостиную. Она приветствует меня четырьмя черными занавесями, попеременно влетающими внутрь и уплывающими обратно в оконные ниши - от сильного сквозняка. Комната пуста, пуста настолько, что на толстом слое пыли на полу не видно даже и следов от знакомой мне мебели. Мое снаряжение валяется тут же, в углу, рядом с длинными, наспех сколоченными козлами. Вдруг вспоминаю, что меня давно уже заждались на вокзале, и начинаю торопиться, пока не нагрянул вдруг знакомый мне молочник – из-за Полковника, который аккуратно изо дня в день выпивает на ночь стакан молока с вином, так как страдает от мучительных и частых запоров, а его бездетная жена при этом неотступно трубит прямо в уши о мужестве. Я сильно подозреваю, что на самом деле знакомый мне молочник – тайный осведомитель с полицейского участка - для этого у него, по крайней мере, в порядке все данные, как внешние, так и анкетные. Случись так, и мне непросто - будет придумать мало-мальски связное объяснение тому, что я делаю в этот ранний час один в пустующей чужой квартире, да к тому же не в своей привычной одежде - молочнику ведь неизвестно, что я храню у Полковника собственное походное снаряжение. И, хотя это совсем уже не по его профилю, но ему не долго докопаться и до Нины - на подобного рода дела у него чисто собачий нюх.
Я складываю свое цивильное платье в пакет, не забыв завернуть его предварительно в "Биржевые Ведомости" и прячу - больше некуда - в бочок унитаза. Бочок Полковника давно отключен от водопроводной сети - он жаловался как-то нам, что постоянный шум воды из за какой то неисправности в бачке мешает ему уснуть, почему он и пользуется для смывания фекалий пластмассовым ведерком, черпая воду из запасов в ванне. Уже уходя, обнаруживаю прикрепленную кнопкой к внутренней стороне выходной двери адресованную мне записку. Полковник сообщает, что обстоятельства сложились таким образом, что встретиться мы сможем теперь только на вокзале. И прошу тебя,- пишет он с чисто армейской фамильярностью,- извинить меня, во-первых, за то, что пришлось вывалить твое снаряжение на пол (пол, правда, в этом место тщательно выметен, хотя ни веника, ни совка я так и не обнаружил, рыская потом по квартире), но у меня не было иного выхода. И, во-вторых: сложи свою одежду аккуратно в бочок, ты же в курсе, что я им не пользуюсь. И главное - запри, будь добр, дверь - ключ ты найдешь в правом кармане куртки - и оставь ключ у соседки, ну ту, ты ее знаешь, она предупреждена. Я так и поступаю и, когда уже запираю дверь, замечаю, что соседка давно уже дожидается меня на лестничной площадке. Это породистая, хоть и некрасивая женщина с овечьим лицом и челюстью как у полковника, лицом, в котором плебейские черты перемежаются с аристократической угловатостью, как бы намекая на незаурядный ум вперемешку с наивной стародевической недогадливостью.
Двери в квартиру соседки приоткрыты. Я молча кладу ключ в протянутую ко мне сухую руку с синими прожилками. Danke,- шепчет она почему-то по-немецки, возможно от избытка переполняющих чувств,- Schönen Dank, Adri,- и торопливо хлопает дверью. Я сбегаю вниз, не дожидаясь лифта, и уже в подворотне сталкиваюсь лицом к лицу с молочником-осведомителем. Он делает вид, якобы не признал меня, но я чувствую за собой на спине его
тяжелый, недоверчивый взгляд из-под околыша красной фуражки, взгляд, обращенный мне вслед.
Вокзал переполнен возбужденной суетой: вверх-вниз по переходам и лестницам, толкучка возле билетных касс (на загородные поезда) на перроне. В толпе мелькнуло и исчезло знакомое лицо - похоже, Полковник забавляется. Потоком прибывающих меня сносит к перилам. Те угрожающе скрипят, но мне удается каким-то чудом прорваться вперед и выбраться, наконец, вниз на лестницу, ведущую к камерам хранения. За полосатым шлагбаумом конец сутолоки, но мне туда сейчас не пробиться. Кроме того, необходимо предъявить при входе жетон на вещи, коих у меня нет, а фальшивый жетон, предусмотренный именно на такие случаи, остался в кармане пиджака на квартире Полковника. Страшно хочется пить, но автоматы с газированной водой остались позади, в зале второго этажа и до них сейчас не добраться. Толпа вокруг продолжает прибывать, будто людям некуда сунуться в этот субботний день, кроме как на вокзал пригородных поездов, благоухающий смрадом дешевых пирожков с мясом и фасолью. Мегафоны, рассредоточенные по этажам, транслируют громкую бравурную музыку, перемежаемую объявлениями и рекламой привокзального кафе "Централь". Время от времени по радио передается убедительная просьба не задерживаться без особых на то причин на территории вокзала. Два или три раза бушующий людской поток проносит мимо меня очаровательную блондинку с изумрудными глазами и в памяти всякий раз возникает образ Нины. Возникает и тут же растворяется в пропитанном ароматами людского пота вязком воздухе привокзальной территории. Одному из таких потоков, в конце концов, удается вцепиться и в меня, стоящего на обочине, и, закрутив, словно щепку водоворотом, выплеснуть обратно на перрон, угрожая, при случае, швырнуть прямо под колеса отходящей электрички. В последний момент меня выталкивает к длинной недостроенной кирпичной стене, и я слышу голос Мангейфа: " Кое-как! Ну и дурень, с чего это тебя занесло к камерам хранения? Хорошо ещё позвонил Полковник, а то пришлось бы ехать без тебя". Странно, ведь именно Полковник сообщил мне про место, назвав даже номер камеры, но я лишь скупо справляюсь у Мангейфа, здесь ли сам Полковник. Нет, отвечает тот, у Полковника открылись срочные дела в комендатуре, и он присоединится к нам попозже - скорее всего, его доставят вертолетом. Я все еще колеблюсь - стоит ли рассказать Мангейфу о случившемся на квартире у Полковника, когда подъезжает, наконец, машина Ульриха, и мы отправляемся втроем к началу нашего маршрута в поселок Грац.
10
Открываю глаза, но пейзаж, точнее, его полное отсутствие, не меняется - та же белесовато матовая стена тумана, разве что стала гуще и попахивает слегка сероводородом. Приглушенные голоса фельдфебеля и Ульриха, все так же стоящего на корточках перед костром- кажется, фельдфебель настаивает на продолжении похода, а Ульрих пытается его переубедить, ссылаясь на густой туман и натруженные ноги. В общем-то, правы оба: местность чуть ли не с самого начала казалась мне подозрительно измененной во второстепенных мелочах, а сейчас, здесь у поворота с неясным гулом, я совершенно не признаю знакомых мне мест. Я почти уверываюсь в том, что мы отклонились от пути, если вообще не завернули на другой маршрут. Конечно же, у нас за плечами солидный опыт туристических вылазок, но, в отличие от фельдфебеля, у которого строгий приказ, спешить нам совершенно незачем, да и некуда. Тем более что опыт наш простирается только на один маршрут - от Граца в горы, по нему мы пройдем хоть с закрытыми глазами (сегодняшний казус не в счет). Мне несложно понять и фельдфебеля - для него это штатная ситуация, тем более что пока рассеется туман - а когда это еще будет? - может наступить темнота и обстановка для нас, штатских, еще более усложнится, учитывая, что и поутру мы проснемся, окутанные свежей пеленой очередного тумана. К тому же, у всех нас отсырели спички, а ночевать здесь без костра в этой безлюдной угрюмой местности, где даже камни источают из всех своих пор враждебную по отношению к пришельцам сырость, вряд ли кому из нас по душе. Меня снова неудержимо влечет к Нине, и я закрываю глаза, но натыкаюсь все на того же широкоплечего Фельдфебеля, одиноко торчащего на сей раз на плацу и равномерно, как заезженная пластинка, повторяющего одну и ту же магическую формулу: противогазы надеть!
КАПЛИ В ТУМАНЕ
С выступа, корявого как палец морехода, срывается капля и вниз вниз вниз... Мерно, одна за другой - словно водяной маятник - тст... тст... тст... тст и потом тсумпф! — разбивается вдребезги об осколок битого стекла из-под пивной бутылки. Капля тонкой пленкой расползается на раскрытой ладони (липкая; от пота? сгустившегося тумана?) Ерунда! - густой плотный бас фельдфебеля. Его жирная багровая шея распространяет запах дешевого армейского одеколона и еще хозяйственного мыла, хранящегося в подсумке вместе с противогазом. Жидкая бородка Мангейфа дребезжит пульсирующим смехом как еле слышимый серебряный колокольчик. Становится холодней, и я кутаюсь в одолженное у фельдфебеля изношенное ворсистое одеяло с клеймом Н-ской воинской части, под которым руки, ноги и, вообще, все туловище начинают расползаться во все стороны, растекаясь вонючей лужей - грязное месиво жира, мяса, костей и выделений - по плотному слою мха, пробивающемуся сквозь пропитанный влагой перегной. Фельдфебель изрыгает изо рта тяжелый запах лука и чеснока. - У Вас дизентерия в части, сержант? -спрашиваю его. Мангейф заходится беззвучным смехом по второму разу. -Дураки гражданские,- злится фельдфебель,- здесь не Ваши мозги,- кивает на задремавшего Адриана,- тру-ля-ля! Нужен хотя бы примитивный компас. - Компас? - изображает искреннее удивление Мангейф,- на кой Вам компас, фельдфебель? Уж не собираетесь ли Вы лазить с компасом по этим вот камням? Кстати, где Ваша карта? Вам же должны были выдать нам карту местности с нанесенным маршрутом. Глаза фельдфебеля наливаются кровью, этакий откормленный к бойне телок,- господин полковник не... - Полковник,- безжалостно гнет свое, обрывая фельдфебеля на полуслове, Мангейф,- отвяжитесь Вы от нас со своим полковником. Известно ли Вам, фельдфебель, что нет на свете полковника, который не сходил бы с ума по балету? Лично я знаком с дюжиной таких вот полковников. Представляю себе, каких бы дров наломал Ваш полковник, предоставь ему хотя бы на день право порулить миром! Балет! А как, кстати, поступили бы Вы, Уло? Сержант тупо переводит взгляд на меня с Мангейфа, словно ища поддержки, и обратно. - Мне, пожалуй, ничего бы не оставалось,- говорю я первое, что приходит мне на ум,- как отменить реальность, пользуясь предоставленной мне властью. - Отменить? Ха-ха! Но коим образом? Фельдфебель, Вы слышите, господин Ульрих отменяет реальность! Браво! -Мангейф картинно изображает аплодисменты. -Я и сам не знаю, как,- признаюсь я простодушно,- не знаю даже, что я понимаю под этим. -Видите? - торжествующе потирает руки Мангейф,- а Вам, фельдфебель, даже не выдали карты с маршрутом, не говоря уж о сухом пайке. А если завтра война? Капля срывается и летит прямо в раскрытый рот фельдфебеля,- Я,- взрывается он и остервенело колотит кулаками по перегною. Брызги разлетаются во все стороны, целый фонтан брызг. На том месте, куда опустились его кулаки, образуются две небольшие лужицы. Капли долетают аж до небритого лица Адриана, гася его далеко не музыкальный храп. Становится сразу тихо, даже фабрика в низине прекращает работу. И только тст... тст, тст ... тст... тст... тсумпф!
Муравьи наползают со всех сторон. Упорно, неотвратимо. Кучи рабочих муравьев копошатся в перегное, подобно дождевым червям. Фельдфебель сплевывает за край пропасти и долго вслушивается в окружающую нас глухоту, словно пытаясь уловить отражение от звука упавшего на дно ущелья плевка. Военный! Что-то запищало под боком, похоже на писк ежа. Плотные слои тумана становятся еще гуще. Кажется, все мы находимся внутри огромного бесцветного мешка - возможно, от приближающейся темноты. Я с трудом различаю расплывающиеся силуэты моих спутников. По неподвижному темному пятну на том месте, где положено находиться Адриану, трудно предположить, проснулся ли он от шума или только прикрыл рот.
- Не сердитесь, сержант,- лениво выползает вдруг из мглы его ясный голос,- разве кто вправе запретить Ульриху делать свои предположения? Глаза Адриана, мне так кажется, по-прежнему плотно прикрыты веками, думается и говорит он, не размыкая до конца губ,- кстати, Вы случайно не шпионите за нами? Ведь петлицы на Вас совсем не противохимические, Вы же не станете отрицать очевидное? Да и что плохого в том, если шпионите? Прошу Вас, не смущайтесь от такого пустяка: нам все это безразлично. Вот, полюбуйтесь, опять ревет жаба! В сущности, фельдфебель, ничего противозаконного по отношению к армии мы не замышляем, устрой вы хоть назавтра военный переворот и перевешай нас как слепых котят.
Запах хозяйственного мыла становится нестерпимым - видимо, фельдфебель расстегнул свой подсумок с противогазом. На всякий случай я придвигаюсь к нему поближе. Кто-то не к месту смеется - язвительно, вполголоса - похоже на Мангейфа, Адриан, тот - другой. Бычье тело фельдфебеля напрягается. Послушайте,- восклицает неожиданно Мангейф,- и смех прекращается,- вам, что, нечем всем заняться? Я - голоден, понимаете: го-ло-ден!
Перестаньте,- осаживает его Адриан,- возьмите булку, что ли, из моего рюкзака и преломите ее с фельдфебелем. Не сходите с ума,- пытаюсь я разрядить возникшую на пустом месте напряженность, и - тсумпф! - очередная капля летит прямиком в рот фельдфебелю. И сразу же противный гул в горах.
Ужин проходит на удивление мирно, хоть и при полном молчании. Запах булки с армейской колбасой напоминает мне об оранжевом знойном небе в песках у заставы. Затем в памяти всплывает знакомое, но порядком подзабытое ощущение комнаты, залитой бледным люминесцентным светом, от которого мне всегда казалось, будто умер какой-то весьма знакомый мне человек, возможно, даже женщина.
Мангейф достает из сумки флягу и пускает ее по кругу. Настроение у всех заметно приподнялось. Хлеб и вода - сказал, не помню уж по какому поводу как-то раз в песках Полковник,- лучший завтрак после бессонной ночи. То ли от усталости, то ли от того, что Мангейф неоднократно тайком от всех прикладывался к фляге, добавляя затем сверху воду, но содержимое ее кажется мне неприятно пресным. Этому уже не стать полковником,- почему-то с грустью подумал я о фельдфебеле,- но к своей отставке до вахмистра с нашитыми позолоченными галунами он, пожалуй что, выслужится.
Фабричный гул возобновляется со свежей силой - должно быть заступила вторая смена. Не припомню, чтобы раньше здесь была фабрика - только небольшой цементный завод, который и без того собирались прикрыть из-за бесчисленных жалоб туристов с тех пор, как местность была объявлена активной туристической зоной. Построили комфортабельный оздоровительный пансионат для приезжих, кажется, его даже собирались назвать "Гизелла", но впоследствии дело застопорилось. Возможно, именно тогда и открыли обувную фабрику. Когда-то давно мы отдыхали здесь с Ниной и ее отцом, кажется, еще в детстве. Сжимает сердце - первая печаль человека - к своим старым забавам и игрушкам. Она всегда возвращается вновь и в самую неподходящую минуту.
Уло,- заводится снова Мангейф, и на этот раз голос его звучит задумчиво, с ноткой чуть наигранной трагичности,- Уло, Вы так и не спросили у меня, а как бы я распорядился властью, буде она у меня в руках. - Ну и как? - спрашиваю,- как бы ты распорядился? Неужели нас ждет нечто оригинальное? Поведай же. - Да нет,- голос на этот раз звучит глухо,- меня бы не хватило на более чем перевернуть все верх дном. - Вам бы и не дали,- злорадствует фельдфебель,- Вам бы...
Достаточно! - Адриан рывком поднимается с места,- и с чего это все завелись тут как на сеновале? Впрочем, в нужде побудешь,- он сухо смеется,- сидите уж, фельдфебель, раз потеряли карту. Пройдусь-ка пешком до Пожони - так, кажется, должна называется деревушка в долине? Ну и тотчас же вернусь за вами. У Вас, фельдфебель, это, кажется, называется рекогносцировкой?
Будет,- бурчит под нос Мангейф,- человек ведь добр.
Не добр, а всегда добр,- поправляю его.
Добр, не добр - ждите меня здесь. Не думаю, чтобы обстоятельства задержали меня более чем на час,- заключает Адриан,- так что, so long! - и исчезает за поворотом.
13
Почему это мы обязаны ему верить? - протестует фельдфебель,- ожидать его здесь, как распоследние дураки, в этом открытом сортире на воздухе!
Разве доверчивость грех и позор? - доносится из-за поворота насмешливый голос Адриана,- каску долой, приступить к вечерней молитве, фельдфебель!
Я придвигаюсь к фельдфебелю вплотную и мягко обнимаю его за талию. Плечи его слегка подрагивают. Ну, фельдфебель,- пытаюсь успокоить его ненавязчиво,- ничего особенного. Он вернется скоро, не может же он не вернуться. И с Вашими рифмами будет полный порядок. Потом все мы спустимся вниз в долину. Наверняка ничего опасного. А приказ - шут с ним, на то и особые обстоятельства. К тому же, как знать, что в этом приказе? Может, Вас просто-напросто разыграли, и вообще не существует никакого приказа? Или, скажем, перестраховались, и никто Вас там особо не ждет. Такое бывает, поверьте. - Вы еще поцелуйтесь,- глумится с места Мангейф. Вздремнул бы,- говорю ему с досадой,- еще неизвестно в котором часу вернется Адриан - может, подцепит в пансионате какую знакомую пампушку? А разве здесь они водятся? - с ехидцей смотрит на фельдфебеля Мангейф, заползая в спальный мешок. Фельдфебель снова становится багровым. Не обращайте на него внимания,- советую я,- в целом неплохой он парень, хотя, возможно и девственник. Просто у него свои причины относится с насмешкой ко всему армейскому. - Штумм,- с благодарностью в голосе шепчет фельдфебель,- зовите меня, пожалуйста, просто - Штумм. -Хорошо, Штумм,- говорю я почти ласково,- а теперь не помешает вздремнуть и нам. Укладывайтесь первым, я пока покараулю. Если же через час Адриан не вернется, смените меня, я разбужу. Фельдфебель отходит ко сну быстро. Меня охватывает желание забыться, и я пытаюсь думать о чем-то отвлеченном. 0 Нине, например. О том, как сказал ей однажды: ты улетела на Луну. На Луну? - удивилась она,- и что было потом? - Потом ты обратно была подарена мне ею. Вспомнить ее смех после моего ответа. Но вместо этого память в который уже раз назойливо подсовывает мне старую историю с Полковником, историю нашего знакомства. И я незаметно для себя закрываю глаза. Холод прекращается.
ДЕРЕВНЯ
Строения появляются на виду неожиданно, едва мы переваливаем за очередной косогор. Издали деревушка кажется уютным гнездышком, затерянным между торчащими повсюду из-под земли огромными валунами, пространство между которыми проросло темно-бурым кустарником. За деревней на север до самого горизонта растянулись застывшие волны тусклого от пасмурной погоды - редкой для этих мест, если верить путеводителю - песка. Вблизи картина разительно меняется. Десятка два крестьянских дворов, ладно подогнанных друг к дружке словно на чертеже землемера, преображаются на наших глазах в разбросанную в беспорядке кучку полусгнивших деревянных построек с множеством подпорок, отгороженных друг от друга низкой, местами полуразрушенной, глинобитной оградой, кое-где подправленной - скорее из чувства соседского соперничества, чем по необходимости - ржавой проволочной сеткой. Асфальтированное кое-как шоссе резко обрывается метров за сто от крайнего домика и дальше дорога переходит в сплошное грязевое месиво, испещренное вдоль и поперек бесчисленными глубокими следами лошадиных копыт. Задние колеса автомобиля то и дело сердито пробуксовывают в жиже, обильно приправленной коровьим пометом и конскими яблоками. Несмотря на утро, время для деревни уже позднее, и мне начинает казаться подозрительным то обстоятельство, что вся проезжая часть, да и дворики, словно вымерли. Впечатление заброшенности усиливается хилыми, почти зачахшими деревцами, на которых, тем не менее, местами сбились в небольшие кучки по три-
четыре в каждой недозрелые яблочки с румянцем.
На обочине дороги стоит мальчуган лет шести, в перемазанных грязью старых, явно отцовских, сапогах и сосредоточенно грызет только что сворованное с деревца яблочко. Рядом с ним, выбрав местечко посуше, разлегся ленивый упитанный пес, повиливающий обрубком заляпанного грязью хвоста. Серая рубаха на мальчике топорщится на животе от запихнутых туда в спешке – кое-как заправленная в штаны рубаха подпоясана для надежности толстой плетенной веревкой - плодов. Его бесцветные маленькие глазки лишены и тени улыбки и смотрят прямо сквозь нас, не проявляя никакого интереса. Киндер,- подзывает его Мангейф, швыряя монету,- где здесь можно прилично подкрепиться? - и для ясности лязгает смачно зубами. Мальчуган неопределенно вскидывает вперед правую руку и что-то там тараторит на местном диалекте. Потом, попробовав монету на зуб, прячет ее во рту. Постой,- кричит вдогонку ему Мангейф,- постой же! - но ребенок уже скрылся за ближайшей хижиной, оставив от себя надкусанный недозрелый плод, в сердцевине которого лениво извивается от холода червяк.
Зеленоватые налитые кровью глаза волкодава, кажется, до краев вмещают в себя беспросветную скуку глухого захолустья. Мангейф швыряет в пса четвертую за сегодняшнее утро недокуренную сигарету, но впустую. Мой взгляд на мгновение скрещивается с бессмысленными собачьими зрачками, полными тупой безудержной, как у старого монаха,
покорности и пес отворачивает в сторону свою усеянную клещами морду.
- Осиное гнездо,- ворчит Мангейф,- полюбуйся вот на этого пса! Нет ли у тебя и теперь предчувствия, Уло, что какой-нибудь ретивый местный энтузиаст еще с ранней зари поджидает нас здесь в засаде с двустволкой в руках за одной из этих баррикад? - он разводит рукой в сторону притихших домишек,- а у нас, как назло, при себе нет даже перочинного ножа, чтобы очистить от кожуры яблоко. Ты не сердись только, Уло, но ты - глуп. Более того - глуп непроходимо и, вдобавок, старомоден. Не могу понять одного - ты, как потерявший голову влюбленный подросток, срываешься с места по одному телефонному звонку одной экспансивной особы... Да ведь ты даже не можешь быть в нее влюбленным! Не говоря уж о том, что чтобы с ней не случилось, она же стряхнет все с себя как курица. Чего же ты молчишь?
- Помолчи и ты,- говорю ему в тон,- достаточно с меня и этой паршивой дороги. И потом, тебя-то кто просил увязываться со мной? А насчет Нины... Прошу тебя, не смей говорить о ней так, ты же прекрасно знаешь, что однажды она всерьез попыталась наложить
на себя руки.
- Да ты же, ты и просил,- отвечает он, зевая, прикрывает рот ладонью,- люди, в особенности такие, как ты, Ульрих, говорят, как правило, глазами и ушами. А ты не знал? Не надвигай, прошу, шляпу по самые брови... Господи, до чего же ты порой бываешь малосимпатичен!
Ворчливость Мангейфа - обязательная процедура в наших с ним отношениях, к этому я привык давно. Хуже другое - нельзя не признать, что на сей раз он прав, прав лишь отчасти, но по существу. Сплошной бред,- сказал он мне, когда я выложил ему все о ночном звонке,- хотя, если желаешь, ради тебя я могу проконсультироваться с генералом. -Бред,- подтвердил он, возвращая трубку на рычаг,- говоришь, она увязалась с этим замухрышкой бельгийцем? Несешь сущий бред ни свет, ни заря. Послушай, а тебе все никак не надоест быть вечной надеждой для других? Или это у тебя забытый давно рецидив потребности и тяги к двойнику противоположного пола? Со мной он, естественно поехал. Только со скуки,- заявил он мне, садясь в машину,- не вообрази там себе лишнего. Да и то - в последний раз.
Голос Нины в трубке, несмотря на скороговорку - она сильно торопилась - был, как обычно, ровен и тих. Следовательно, на сей раз она была не пьяна, подумалось еще мне, хотя и несет несусветную чушь, как тогда, в тот вечер на рауте не помню уж у какого-то то ли посланника, то ли военного атташе, а, может, это было и у генерала - где загрузилась порядком. А, может, она просто была взбешена тем, что в ее отношениях с бельгийцем наступил тот самый неизбежный - я так считал, считаю и поныне - скверный период, когда ты смотришь мимо своего партнера на пустой шляпный болван и удивляешься тому, что раньше видел (видела) там нечто иное? "Китайский переворот" - какой ко всем чертям Китай посреди ночи? Но в трубке уже шли одни короткие гудки, в которых еще жила, правда, затухая, призывом к помощи нотка осязаемого в тайниках сердца ужаса или испуга - очередной подарок Луны.
Проехав еще с дюжину, считая от поворота, почти неотличимых друг от друга деревянных бараков, мы решаемся, наконец, остановиться у одной полуразваленной хижины прямо на середине подъема. Кажется, это единственная целиком каменная застройка в деревне, если не считать небольшой застекленной пристройки из бревен, напоминающей, при сильном желании, жалкое подобие веранды. По всей прилегающей к домику территории валяется неубранный мусор - объедки, в которых копошатся куры, обрывки бумаг и магнитных лент, пустая стеклянная тара из-под вина самых причудливых форм, а то и просто полусгнившая утварь, давно утратившая первоначальный вид. Однако от калитки к домику через весь двор протянулась аккуратно прибранная вымощенная битым кирпичом дорожка, явно предмет особой гордости хозяина. Не доходя до лестницы, дорожка разветвляется и более узкая ее часть шириной в две-три стопы, вымощенная, пожалуй, с еще большим усердием, ведет прямиком к небольшой деревянной будке из тех, которые в деревнях с успехом заменяют ватерклозет. Мы настойчиво сигналим поочередно до тех пор, пока из будки, наконец, не появляется и сам хозяин - взъерошенный мужчина с неухоженной бородкой, застегивающий на ходу брюки. Завидев нас, он торопливо семенит к калитке, заправляя под штаны застиранную рубаху со следами многократных штопок.
Небо по-прежнему пасмурно. Только на западе, у самого горизонта, оно медленно светлеет, освобождаясь от низко нависших беременных дождем туч. Сигналят и сигналят,- ворчит вслух мужчина,- живешь здесь прямо как у врат Ада. Хароново ремесло! Кто еще такие?
Мы молча выбираемся из автомобиля, и я предъявляю ему свое удостоверение и какую-то помятую доверенность. Мужчина долго вертит их в руках, даже принюхивается в один момент к удостоверению - аромат свежей кожи, похоже, действует на него отрезвляюще. Потом он вкладывает доверенность в удостоверение и возвращает его почему- то Мангейфу, который швыряет их небрежно на заднее сидение машины. Мужчина смотрит теперь на нас с подобострастием, почтительно кланяясь, словно принося извинения за допущенную бестактность. Движения его становятся робкими и застенчивыми. И наоборот - Мангейф стоит рядом со мной, засунув руки в карманы куртки, и беззаботно насвистывает "Марш куртизанок". Я представляюсь. Мужчина оживляется.
- Милости просим! Надеюсь, господа великодушно простят мою оплошность. Но что поделаешь - в этом диком краю приходится быть постоянно бдительными, порой даже чересчур. Вот такая уж должность. Вы, Господа, конечно же, из Столицы, это и по платью видно. Народ здесь у нас темный и необразованный - кому уж какая доля. Из местных разве что скотник один разумеет грамоте - мы и держим его за то заместо писаря, но сейчас он мертвецки пьян. Да чего я треплю то языком - по всему видно: господа - важные и благонадежные персоны, и ни к чему нам пустые формальности... Вот даже печать в Вашей книжечке,- последнее он произносит с особым умилением,- так чем могу быть полезен высоким господам?
- Мы бы желали перекусить у вас, что ли,- говорит Мангейф, трогая рукой калитку,- и, если позволите, порасспросить за едой кой о чем. Видите ли, мы с другом едем в Город... Вот если б у Вас в саду имелся водопроводный кран, неплохо было бы заодно и помыть машину - такая, видите ли, грязь после дождя. Мы Вам неплохо заплатим.
Мужчина берет деньги и, прослюнявив палец, пересчитывает их по нескольку раз. Все это занимает уйму времени и мне начинает казаться, будто голова моя от ожидания превращается в расколотый грецкий орех. Наконец, он прячет в кармашек деньги и, заискивающе улыбаясь, распахивает перед нами калитку, приглашая заглянуть к нему в хижину.
- Милости просим! Мы с женой всегда рады дорогим гостям. Господа, Вы представить себе не можете, до чего мне все это приятно. Грета, поставь на печку свежего козьего молока и не забудь затопить! У нас тут с утра всегда прохладно,- и, словно оправдываясь за ночной ливень,- сами видите, какая сегодня погода. Но, надеюсь, господа не обессудят, ведь угощать их нам почти что нечем - ни там изящных закусок и соусов, ни порядочного гарнира - одно молоко да овечий сыр. Деревня наша бедна, да и налоги с каждым годом все выше, вконец разоряют землепашца. Видите - дороги и той нет поприличней. Хотя многие приезжие и обещались подсобить, дело дошло как-то даже до специальной комиссии из Города. Только вот ездить по городскими делами в Город для нас вовсе невпроворот. А без этого ведь дела с места не сдвинешь, кому иначе мы там интересны? Но мы - не подумайте там чего, господа - не ропщем, народ мы привычный до всякого, а чтобы жаловаться - ни-ни, не держали и в помыслах. Да и какой прок нам от этих жалоб - комиссия то уже приезжала! Только вот за господ обидно - такая, изволите видеть сами, дорога! Да, и еще одна печаль. Есть ли у господ носовые платки? Дома то у нас душно, а полотенец - раз-два и обчелся на всю деревню. Насчет машины же - господам удобней всего будет промыть ее у водокачки при выезде, я вам и тряпок дам. А так что проку - ведь пока Вы выберетесь отсюда - а тут еще с добрых полмили - то заново измажетесь и куда как основательней. Да еще. Осмелюсь попросить вас об одной услуге. Собственно, не совсем и для меня. У нас в деревне затерялся один полковник, по всему видать, господин весьма важный. Его рота давно уже добралась до казарм, а за ним самим еще позавчера должна была приехать машина из части, но о ней до сих пор ничего не слышно. Может, сломалась по дороге, а может, и похуже - сами видите, какое нынче тревожное время. Одним словом, сейчас он у нас отсыпается за ширмой - пьянка была у нас ночью,- хозяин мечтательно цокает языком,- вся деревня гуляла!
- Судя по интерьеру, погуляли неплохо,- с видом знатока оценивает Мангейф, кивая на кучи мусора, от которых распространяется чуть ощутимое зловоние,- о еде же не беспокойтесь, у нас с собой кое-что прихвачено на дорогу. Нам бы стол и пару добротных стульев и с нас довольно.
- Да уж, господа, куда как лучше,- важно поглаживает живот хозяин,- гуляли аж до вторых петухов – как-никак, а такой праздник! А какая, скажите, еще радость нам, деревенским? Вино одно и наводит на грех. Да ведь и в убыток себе, в прямой убыток! Вот лошадь ночью сорвалась с привязи. Вся деревня с утра обыскалась по окрестностям - как выводу канула. Я один лишь здесь, да и то, чтоб присмотреть за полковником – вот ведь такая важная персона! Так вы, значит, подберете его с собой - все ведь забота одна, даже за хозяйством присмотреть недосуг.
- Заберем, отчего ж не забрать, если, конечно, он еще жив,- соглашается и за меня Мангейф.
- Жив, жив! - радостно кивает хозяин,- вчера еще, когда укладывали на сундуке за ширмой, живым казался. Да каким еще буйным живым! Вот ведь нужда, припрет же человека! Вот и господ, как вы, приходится обеспокоивать.
- Ну, если так, то ладно,- заверяю его,- нам сюда?
Хозяин заботливо рассаживает нас на единственной в низкой каморке лавке, подкла-
дывая под каждого по небольшой засаленной подушечке. Замызганный до лоска стол. Грубо сколоченный, массивный рядом с ширмой, из-за края которой выглядывает кирзовый армейский сапог, обернутый портянкой. В стол наглухо вмонтирована чернильница и выстругано место для перьевой ручки. Вообще-то,- откровенничает хозяин,- стол этот от нашей деревенской канцелярии, но когда писаря нет, то мы его используем и для хозяйственных нужд.
Мангейф пробует стол кулаком на прочность и восхищенно объявляет,- настоящий дуб! Женщина неопределенного возраста в домотканом до пят платье, натянутом на располневшие формы, суетится у печи, на которой в огромной миске греется молоко. Жена, - кивает в ее сторону мужчина,- не обращайте внимания. Она у меня от природы нелюдимка, как, впрочем, и все ее сверстницы в здешних краях. Упрямые потомки серых валунов, что вы видели по дороге. Иногда,- хозяин заговорщически понижает голос,- мне даже кажется, что они, валуны, значит, перешептываются между собой, а в сильный ветер еще и поют, как бы готовясь к вторжению в деревню. И когда это произойдет, все мы, жители, как гласит легенда, превратимся в холодные каменные столбы, в грубый камень, как на Пасхи. Да, да. Глупо, господа, все понимаю, но деревня живет этими страхами - они передаются от отцов к сыновьям, а от тех и к внукам,- здесь он полностью сбивается на благоговейный шепот, словно опасается разбудить ненароком грозную, дремлющую в обступивших деревню валунах силу,- и еще этот песок, песок до края света - безмолвный, беспощадный, серый...
Я расстилаю на столе прихваченную с собой газету и выкладываю из пакетиков ветчину, яйца, сыр. Единственный оконный квадрат из четырех забрызганных грязью стекол, хоть и освещен сейчас снаружи солнцем, но, тем не менее, представляет собой достаточно плотное препятствие для его лучей, отчего в каморке царит душный полумрак. Хозяин подносит на деревянном блюде огурцы и разливает по кружкам подоспевшее молоко. Затем он с женой и кучей ребятишек выстраиваются в шеренгу вдоль противоположной стены и хором желают нам приятного аппетита. Попользуйтесь, хозяин,- приглашает всех к столу Мангейф,- право же, нам всего этого много. Ничего, ничего, премного благодарны,- отзывается за всех мужчина,- у нас здесь своя пища, к тому же мы уже ели утром. Он подталкивает ребятишек на выход и делает грозное лицо. Спасибо, господин,- благодарят вразнобой дети и, пятясь, исчезают один за другим за дверью, сопровождаемые дородной Гретой. -Я сейчас, мигом,- говорит хозяин,- разве лишь чтобы составить компанию видным господам, раз они сами того желают.
- Гипертрофированное чувство семьи прочно сидит в наших крестьянах,- изрекает собственные глубокомысленные истины Мангейф, когда мы остаемся с ним наедине в ожидании возвращения хозяина,- возможно, именно из-за этого жизнь здесь кажется нам принявшей карикатурные формы.
- Сильное чувство,- киваю в ответ с набитым ветчиной и яйцом ртом,- семейственности ведет на деле к выпячиванию порядочности, оттого так тебе и кажется. Невыносимая штука!
- Се-ля-ви,- меланхолично отзывается Мангейф, ловко орудуя ножиком,- ты заметил, как вся детвора промеж себя схожа? Как сиамские близнецы. У них даже рубахи на один манер - серые, с еле различимым клеточным узором и расстегнутым воротом. Не отличишь
мальчугана от девки. Кстати, не один ли из них встретился нам по дороге?
- Думается, в таком случае, мы встретили бы всю четверку разом,- возражаю я,- но, признайся, разве втайне ты не завидуешь, ну, хотя бы самую малость, этому провинциальному коллективизму, где личное неосознанно и по доброй воле безоговорочно подчинено общему делу? Оно даже не помышляет о том, чтобы каким-либо способом выделиться из собственной среды, из массы таких же, как оно само, членов социума? Разве не чудесно таким вот образом раствориться в статистике государства и жить точь-в-точь с наставлениями предков, как жили прадеды, и как будут жить потомки, пусть и с наивнооблагораживающими местными верованиями и страхами? Никакой нервозности, конфликтов, стрессов, суеты, наконец...
- Brave! - хлопает в ладоши Мангейф,- Браво! А не приходит ли тебе в голову, что все это провинциально-коллективное, которым ты так чистосердечно восхищаешься, есть не что иное, как заурядный коллективный эгоизм, поддерживающий домостроевский лоск и порядок при помощи негласной круговой поруки, не теряющей своей актуальности, несмотря на постоянство применения? Оттуда и все их страхи, между прочим. Почитай Фрейда. Все это, если хочешь знать, не имеет ничего общего с той рафинировано-слащавой идиллией, которую ты рисуешь в своем уме.
Нашу перепалку прерывает появление - наконец! - хозяина с запотевшим жбаном вина в руках. Он усаживается сбоку на прихваченный с собой табурет. Из-за ширмы доносится мощный всхрап. Думаю, не стоит будить его раньше времени,- косится в сторону ширмы хозяин,- отведайте-ка для начала нашего вина.
Вино, вопреки ожиданиям, отличного качества, хоть и чуть терпкое на язык, что мало вяжется с убогим видом деревни. Я начинаю хмелеть и спрашиваю хозяина о китайцах.
- Китайцы? - удивленно переспрашивает тот, и Мангейф прыскает в кулак,- да откуда им здесь взяться? Впрочем, и без китайцев, скажу я Вам, не стоит вам ехать в Город. - Тяжелая дорога? -спрашиваю его. - Тяжелая,- кивает он,- но главное не в этом. Не знаю, правда или нет, но в последнее время по деревне ходят слухи... Впрочем, не буду морочить Вам ими голову, тем более что слухи эти явно преувеличены. Обычно такие слухи распускают городские власти через свою агентуру в деревнях. Это чтобы не особо стремились уехать в Город. И все же лучше воздержаться от такой поездки. - Отчего же? - Мангейф управился с ветчиной и теперь бесцельно ковыряет ножичком в столе. Я перехватываю озабоченный взгляд хозяина, но никак не решаюсь одёрнуть Мангейфа. – Я, пожалуй-таки, расскажу Вам,- решается хозяин,- тем более, что и сам полковник не отрицает этих слухов. Поговаривают, будто какие-то злоумышленники застрелили в городе генерала, и вскорости повсюду возобновятся карательные операции. Но лично мне кажется, что виной всему вышедший из строя городской водопровод. Об этом мне рассказал гостивший у меня намедни шурин, пояснив, что для Города все это очень серьезно - жители его, оказывается, жить не могут без водопровода. Впрочем, не стоит особо верить и этому - до чего только не додумаешься со скуки. Не могут жить без водопровода! Вот у нас тут, к примеру, с месяц тому назад кузнец рехнулся. Здоровенный на вид парень, а один такой на всю деревню. Вам вот смешно, а одна лошадь, между прочим, сорвалась вчера с привязи - вот до чего довела деревню эта смешная болезнь. Местный писарь нашептал мне как то, что рехнулся-то кузнец неспроста, явно, мол,
метил на его место. Впрочем, я отвлекся, пожалуй. Так вот, объявил он себя, кузнец наш, значит, сдуру китайцем, а заодно обозвал и деревню каким-то обидным китайским прозвищем — вычитал, дескать, в атласе у священника. И до того разошелся парень, что чуть было не забил до полусмерти собственную жену - она, мол, нарочно болтает с ним не по-китайски, а все потому как у нее есть любовник и все такое, и они, дескать, вдвоем против него в сговоре. Дело ясное - кузнеца мы усмирили, никакого любовника у его жены, разумеется, и в помине не было, да и быть не могло - здесь же деревня и все такое у всех на виду, попробуй только завести шашни! И сидит он сейчас у меня в подвале, прямо под вот этим столом, как заурядный китайский шпион - а как еще прикажете оформить сие хулиганство? - на случай, если заявятся из Города с проверкой. Городские власти ведь нас и так ни во грош не ставят, а тут еще такое дело! Хотя, если честно, никакой он не шпион, да и китайского не знает, а что свихнулся - так тут женушка уж сама виновата. Следила бы за муженьком как следует, так ничего бы и не было. А у этой вертихвостки ведь как - то обед там подгорит, то суп пересолен. Уж что-нибудь да наверняка. Поневоле свихнешься от такого питания. А так, чтобы китайцы - ни-ни! - они ведь и живут-то на другом конце света, китайцы, то бишь эти - сам священник просветил меня насчет того. Славный мужик наш священник, хоть сам и из Города. Да и случись чему - уж шурин наверняка, я думаю, предупредил бы заранее, он то у нас городской. А вот ехать вам действительно не стоит, возвращались бы лучше в Столицу. Ведь как говорят - без огня нет и дыма. И потом, кто их разберет, городских этих! Не желаете ли прихватить на дорогу кувшинчик из погреба?
- Спасибо огромное Вам за все. Нам пора - будите скорее полковника!
Втроем мы с огромным трудом выволакиваем икающего полковника на свежий воздух. Дети, спрятавшись за забором, настороженно наблюдают за нами. Полковник плюхается на заднее сидение и моментально сворачивается клубком. - На кончике ее серпа
20
созревает смертельный сок, и он капает, капает, капает с Луны прямо на меня. Подайте же мне зонтик! - бормочет он, не разжимая век,- и погасите этот фонарь. Ведь сейчас уже не ночь, какая же это ночь, господа?
- Не слушайте его,- успокаивает нас хозяин,- вот и солнце восходит, господин Полковник!
Из будки, расположенной в конце мощеной тропинки, вдруг отчетливо раздаются телефонные звонки. Хозяин, побледнев, резво срывается с места, едва успев выкрикнуть жене,- вина же господам, Грета! Он скрывается за дощатой дверью с болтающимся снаружи ржавым крючком. Немного погодя оттуда доносится шум спускаемой воды, и успокоенный хозяин возвращается обратно, чтобы попрощаться с гостями. Грета терпеливо дожидается его возле автомобиля с кувшинчиком вина в руках. - Так, пустяки,- объясняет он нам, хотя мы ни о чем его не спрашиваем,- звонил шурин. Оба, суетясь, просовывают мне через окно кувшинчик,- возьмите, возьмите на дорогу. Кувшинчик можете потом оставить у шурина.
Мангейф расплачивается с хозяином, щедро добавляя от себя чаевые - за беседу и попорченный стол. Порывшись в тайничке, он извлекает оттуда горсть шоколадных конфет и насильно пихает их крестьянину,- детям. Зря Вы не подпустили их к столу. Хозяин смущен, но и доволен,- вы все-таки возвращайтесь в Столицу, а полковника можете выкинуть где-нибудь по дороге. Рано или поздно его там подберёт высланный из части армейский джип, а, может,
и какая другая попутка. Не считаете? Хозяйка и дети толпятся чуть поодаль и с усердием машут нам на прощание руками.
МАРКИТАНТКА
Долгое время мы едем молча, уткнувшись каждый в своем. Нависшие - словно вырубленные топором великана из окружающего пространства - барханы полны белизны ослепительного солнца - взошло-таки, стоило нам только убраться из деревни - отчего кажется, будто мы заблудились среди гнездовий вымерших исполинских ворон или похожих на них чудовищных морских птиц, полных мягкого пуха и безнадежно пустых. Ощущаешь наяву, как вся эта проникающая во все поры безнадежность заползает в тело, застилая холодным потом лицо и глаза, вызывая размеренно отчужденный стук собственного сердца в самой сердцевине окаменевшего тела пустыни. Оживший по дороге Полковник не выдерживает первым и, в который уже раз начинает жаловаться Мангейфу на подонка майора, не удосужившегося ответить на его телефонный звонок. О том, что положенная ему по уставу машина так и не заехала за ним и что он, Полковник, не оставит всего этого без последствий и доведет наглеца до гарнизонной тюрьмы. Мангейф то и дело морщится, вскидывает болезненно брови, извиваясь ужом на заднем сидении, пока разболтавшийся сверх меры Полковник не доводит его до ручки. - Знаю, знаю,- роняет он как бы невзначай,- мой брат тоже в свое время эмигрировал в Ирландию. Как по-вашему, Полковник, Ирландия - стоящая страна? На гладком лбу Полковника обозначаются резкие складки - глагол "эмигрировал" зацепил-таки его внимание, но в незнакомой обстановке ему долгое время никак не удается сориентироваться. - Надеюсь, он не дезертир? - натыкается он, наконец, на спасительную встречную реплику, но в голосе его уже нет прежней уверенности. - Не думаю, Полковник,- выдержав паузу, с задумчивым видом произносит Мангейф,- в армии мой брат, насколько мне помнится, не служил. А, кстати, Полковник, не кажется ли Вам несправедливым считать подозрительным человека только из-за того, что он тайком уносит из страны ноги во избежание нависших над ним козней? Полковник заметно округляется лицом и становится похожим на висящую в моей прихожей боксерскую грушу. Я лезу в карман и угощаю обоих сигаретами.
Полковник (хмурясь). Правда, что он рассказал мне о своем брате?
Я. Возможно, Полковник, все возможно. Они ведь оба шотландцы. Вы поняли, что я этим хочу сказать?
Полковник. Не хочу Вас разочаровывать, но, судя по выговору, Вы ведь тоже шотландец?
Я. Ошибаетесь, Полковник. Просто я долгое время обучался в бельгийском колледже.
Полковник (облегченно вздыхая). У нас достаточно воды на дорогу?
Мангейф. Что Вы сказали?
Полковник. Я говорю: воды. (громче). Ну, для питья и всяческих там нужд.
Мангейф. Возможно (пожимая плечами). Все зависит от того, сколько времени нам еще ехать.
Полковник. Я ведь к чему. Мы могли бы тут по пути заехать в одно местечко и пополнить запасы. Ну и всякое такое.
Я. А далеко?
Полковник. Да нет, за десяток-другой барханов от этого места. Дорогу я знаю. Вообще то имеются колодцы и поближе, но тамошняя вода пригодна разве что для технических нужд. Пить ее опасно - аборигены сбрасывают в колодцы всякие нечисоты. Сами-то они пьют ее безо всяких для себя последствий - не желудки, чистое луженое железо - а у меня, вот, двое солдат заразились брюшным тифом на прошлой только неделе, и теперь весь полк пользует только кипяченую воду. Понимаете?
Мангейф. И приправленную хлоркой?
Полковник. Как положено по Уставу, господа.
Мангейф. Ну и что Вы предлагаете?
Я. Вы невнимательны, Мангейф. Полковник предлагает нам настоящую питьевую воду.
Мангейф. Полковник, не хочу Вас огорчать, но Вы - сама доброта.
Полковник. И притом недалеко отсюда, учтите, господа. Видите вон тех галок? (указывает пальцем куда-то за седьмой бархан). Небольшой маркитантский домик и вода из настоящей водопроводной трубы, протянутой от самого Города. Так, по крайней мере, утверждает тот самый майор-подонок. Лично я пробовал эту воду на прошлой неделе и, как видите, совершенно здоров (слышатся отдаленные раскаты, похожие на гром). Учения, господа, артиллерийские стрельбы, ничего опасного. Главное - не заехать ненароком на полигон.
Мы пристально смотрим на Полковника.
Мангейф. Следите лучше за дорогой, дорогой Уло. А призраки там не водятся, Полковник?
Полковник. (смеется) Водятся, а как же иначе? Там есть даже своя богиня целомудрия и при ней - целых три прелестных ангелочка, разве что без крылышек. Храм ее освящен приказом самого генерала. Приказ Jfc-25/7 (раскаты грома усиливаются).
Мангейф. Как так, Полковник?
Полковник. Приказ генерала об открытии увеселительного притона. Номер седьмой.
Мангейф. Ммм?
Я. Но на нас нет военной формы, Полковник.
Полковник. Неважно, комерадс, достаточно моей. Вам просто надо не раскрывать ртов. Только молчите и слушайте. Договариваться за всех буду я. И вот еще что. Машину придется оставить у обочины, но там это совсем рядом.
Выбрось все, что у тебя есть в огонь, вплоть до башмаков - даже погребальный саван не стоит твоих раздумий - сумасбродная фраза из дневника Нины. Хотелось бы знать, о чем она думала, когда вписывала ее в блокнот. Песок жжет сквозь обувь, продавливаясь, под тяжестью пяток, и образует хитро переплетенные цепочки следов. Уже скоро,- сообщает полковник,- видите следы? Пустыня и в самом деле испещрена вдоль и поперек множеством замысловатых черточек и ямок самых разнообразных форм. Мангейф подозрительно присматривается к ним, время от времени задумчиво почесывая в затылке.
Вид на пустырь, огороженный деревянным частоколом, обрывается на его западной границе срезом песчаной гряды, за которой уже до самого горизонта, по словам Полковника, ничего нет, кроме бескрайнего песчаного моря. Вплотную к обрыву прилепилось приземистое
строение, засыпанное на три четверти сползающим сверху песком. Солнце уже зашло за обрыв, и домик полностью накрылся резко очерченной тенью бархана, отчего поначалу мы приняли его за пещеру. В полусотне метров от домика чернеет заросший водорослями водоем, напоминающий формой исполинскую жабу. Бонна! - ревет Полковник и на пороге возникает статная женщина с опущенной на глаза вуалью. Типичная нимфоманка. Ладонь женщины приложена козырьком к глазам, неподвижность которых подчеркнута непрекращающейся ни на секунду медленной вибрацией всего тела, напоминающего из-за огромного зада задействованный чьей-то незримой рукой контрабас. Эта чертовка смеется над нами, чума ее побери,- жеманно сердится Полковник. Видимо, она признала Вас,- пытается сморозить остроту Мангейф, но его резко обрывает чей-то картавый голос прямо над моим ухом,- Хвала Полковнику и будущему генералу! - Прекрати сейчас же,- злится Полковник,- убери отсюда эту дрянь, а то...- Не смей трогать мою говорящую сороку,- возмущается в ответ Бонна,- слышишь меня, не смей! - Полковник приехал! - раздаются вразнобой радостные голоса и их обладательницы - три пары прелестных изумрудных глаз - в немыслимо плотно облегающих тела лохмотьях вылетают во двор, образуя вкруг нас импровизированный хоровод. - А ну, марш на место! - кричит на них Бонна,- разве я разрешила вам отходить от котла с кипящим бельем?
Услав служанок (или компаньонок? - Полковник ни тогда, ни потом так и не сказал ничего определенного, что внесло бы ясность в их статус) обратно, Бонна расстреливает нас в упор блестящими, чуть раскосыми влажными глазами, от чего по всему позвоночному столбу пробегает скользящий зуд. Ее хриплый голос слегка подпорчен еле заметным акцентом, придающим ему неброскую красоту. Я вопрошающе посматриваю на Полковника - он нас завлек, ему и раздавать. - Another time. Another time,- отчего-то по-английски, смущаясь, бормочет в ответ Полковник,- слушайте и молчите. Потом голос его начинает плавно крепчать, пока не приобретает под конец металлические командирские нотки,- почему на щите у окна снова целая куча этих мерзких фотографий, Бонна?
- Где, где? - суетится встревожено Бонна,- ах, вместо зеркала! Это так...- рука ее, заученным жестом описав полукруг, опускается на бедро,- коллекция.
- Коллекция, говоришь? - металлические нотки плавно переходят в угрожающие,- сними сейчас же! Все восемь. Это объект, или черт те знает что, а, Бонна?
- Пусть повисит, Полковник,- заступается за хозяйку Мангейф,- неужели все так серьезно? Ерунда какая-то.
- На объекте нельзя фотографировать, таков приказ генерала,- непререкаемым тоном осаживает его Полковник,- молчи и слушай.
Женщина тем временем успевает содрать со щита потрескавшиеся фотографии, после чего приглашает всех в хижину. Полковник сухо благодарит и незаметно подталкивает нас к дверям. Мангейф молча одергивает руку. Происходит заминка.
Бонна. (не обращая внимания на молчаливую потасовку). Выкиньте, наконец, вашу сосновую ветку в песок. Будьте так добры, не злоупотребляйте моим физическим положением.
Мангейф. (с холодцей) Что Вы имеете в виду? Разъяснитесь, пожалуйста.
Полковник знаками пытается заставить замолкнуть Мангейфа. Напрасные потуги - тот столь всерьез вжился в свою роль, что даже не замечает обреченных попыток Полковника.
Бонна. (как бы выговаривая за мелкую провинность). Не машите рукой, Полковник, Вы нарушаете мое полигамное равновесие.
Я. Полигамное? (смеюсь). Что Вы понимаете под этим словом?
Бонна. Объяснитесь, разъяснитесь... Кого Вы приволокли с собой на этот раз, Полковник? Вы хоть знаете о них какую малость?
Мангейф. Мадам, все мы чуждые друг другу скитальцы. Да и какое это имеет для Вас значение? (густо краснеет).
Бонна сухо смеется. Мы переглядываемся, и смех ее становится от этого только заразительней. Бонна начинает и аж захлебываться словами.
Бонна. О, теперь я вижу, господа! Да все вы извращенцы! Все вы, мужчины, без исключения, извращенцы. Даже полковник, хоть он и не так заносчив, как все остальные.
Мангейф. (требовательно). Поясните. Какую тут связь имеют между собой заносчивость и извращение?
Бонна. О, самую обыкновенную. Вам ведь известно, что женщину можно любить, даже если она этого не хочет?
Мангейф. (заинтересовано). Ну и что? Что дальше?
Бонна. А то, дружок, что у мужчин все наоборот и это пробуждает в вас ложное чувство страха. Вы боитесь, и в этом, исключительно в этом, лейтмотив мужской заносчивости. А между страхом и извращением разрыв просто микроскопичный.
Мангейф. Не слишком ли большое значение Вы, уважаемая, придаете сексуальности, тогда как по своей сути вся эта сексуальность - всего лишь козлиные выкрутасы эпохи?
Бонна. И именно поэтому Вы сейчас покраснели, голубчик? (глаза ее становятся еще уже, придавая раскосости монголоидный оттенок).
Мангейф переминается с ноги на ногу, и лицо его снова становится пунцовым. Полковник чуть заметно качает головой, мыча нечто и вовсе непотребное. Полная заминка. Пауза. Из хижины доносится женский визг, перемежаемый равномерным бульканьем котла.
Мангейф. Вообще-то мы собирались просить у Вас разрешения набрать воды, потому мне и непонятны Ваши нападки. Не найдется ли у Вас хотя бы чистого ведерка? Мы Вам заплатим.
Бонна. (кричит в раскрытую дверь). Нелла! Продай господину ведро. (Мангейфу). Зайдите в дом, только не спотыкнитесь об оброненное решето, оно валяется где-то у порога. Деньги оставьте прекрасней Нелле. Водокачка прямо за вторым барханом, шагах в ста. Обогните его слева и идите по кошачьим следам никуда не сворачивая. Найдете без труда. И не вздумайте позволить себе в хижине ничего лишнего.
Мангейф уходит с ведерком в руках и растворяется за поворотом. Некоторое время я смотрю в ту сторону, потом опускаю глаза. Тень от обрыва стала заметно короче. "Что Вы торчите на виду как фонарный столб, полковник? - всплескивает руками Бонна,- прямо жених свалился на мою голову! Беритесь-ка за метлу и подметите пол в хижине, раз уж заявились. А заодно окажите любезность - попросите моих амазонок поторопиться с котлом - сегодня у нас большая стирка. Нелла, дорогая, займись-ка лучше полковником".
Полковник беспрекословно подчиняется - похоже, он даже отчасти доволен.
"Как он позволяет такое с собой обращение,- спрашиваю Бонну,- он, что, и в самом деле жених?"
"Жених? -в голосе Бонны сквозит безграничное презрение к полковнику,- хорош женишок, что и говорить! Задолжал нам плату еще с мартовских снегов. Пусть себе надеется, что я скошу малость за помощь в уборке, плясун. Нелла! - кричит она снова в черноту за порогом,- помни, котел - бесплатно. И не мучь, полковника сверх надобности. Не хотите ли прогуляться к водоему?"
Последние слова предназначены уже в мой адрес. Мы идем молча. Точнее, Бонна ведет меня под руку, впритык прилепившись сбоку. В духоту пушащее жаром тело - все это вызывает у меня испарину вместе с досадным ощущением неловкости и потому, когда мы, наконец, добираемся до пруда, кваканье жаб отдается во мне радостным предвкушением скорого высвобождения.
Из хижины до нас доносятся визги, чем-то напоминающие кошачью спевку, и сразу за этим - хохот, перебиваемый хриплым полковничьим басом. Бонна ухмыляется и отпускает руку. Я присаживаюсь под навес на скамеечку и снова смотрю на нее немым вопросом.
- Намучались? - я не улавливаю в ее голосе и намека на издевку, скорее, обратное. Мне становится и вовсе не по себе - какое, говоря по чести, я имею право поступать так с нею, таким вот образом? Дурно, крайне дурно и потому, когда она устраивается рядом, делаю неловкую попытку обнять ее. Бонна негрубо, но решительно отстраняется и заглядывает мне в глаза.
Бонна. У нас очень мало времени. Как можно? На мне же свежий халат! Вы (шепотом, я глупо смеюсь) в своем уме? Помешанный или сдурели вконец от жары? Чему Вы смеетесь?
Я. Извините, просто мне пришла в голову глупая мысль.
Бонна. Поделитесь.
А она ведь красива, черт побери! Особенно, когда бесится.
Я. Мне просто пришла на ум одна фраза, но к нам это не имеет никакого отношения.
Бонна. Ну, все же?
Я. Знаете... Как это лучше выразиться? Вот. Человек в больном уме не имеет выбора при совершении поступка, в здравом же - все наоборот. В общем, сами видите, чушь какая-то и ни к чему...
Бонна. (с участием). Вы ведь не больной? Не так ли? Даже более - Вы неплохой человек, только позволяете себе временами казаться таковым. Хотя один весомый недостаток в Вас я, пожалуй, подметила.
Я. Извращение?
Бонна. Далось Вам... Это есть у всех. С Вами же совсем другое. Лучше порасспросите об этом как-нибудь на досуге полковника.
На минуту мы замираем, пряча взгляды в водорослях пруда. Каждый - свой, словно опасаясь за что-то. Потом я спрашиваю.
Я. Почему Вы молчите? Не приглашали же Вы меня любоваться затхлой водой.
Бонна. Нет, конечно. Впрочем, заниматься любовью мы тоже не будем (и напрямик, без подготовки), староста сообщил мне, что Вы ищите какую-то Нину. Это правда?
Я. (чуть встревожено) Да, но откуда ему об этом известно?
Бонна. Не будем вдаваться в подробности, это неважно. Тем более что времени у нас с Вами Совсем чуть-чуть: мой добрый друг уже заканчивает, наверняка, уборку. Кстати, ненароком не проговоритесь ему о нашем разговоре.
Я. Это излишне. С чего это мне с ним делиться?
Бонна. Возможно, возможно... Короче, я видела ее здесь. Она приезжала на днях - бьюик мышиной масти. На ней еще было надето меховое манто. Я подумала, помню, странно, в такую жару, бедняжка. Мне показалось, что ей было очень уж не по себе.
Я. Она приезжала одна?
Бонна. Нет, при ней был спутник. Мужчина. Интересует, каков он из себя?
Я. Конечно.
Бонна. Рост высокий, светлая русая бородка, худощавый. Напоминает чем-то школьного учителя.
Я. Лицо точно затвердевшее? С холодком?
Бонна. Точно. Хотя в нем проглядывалось и что-то женственное. Возможно, от припухлых мягких губ. Вам это о чем-то говорит?
Я. Конечно. Это очень важно. Они разговаривали при Вас?
Бонна. Нет. Мужчина только спросил, можно ли отсюда позвонить в Столицу. Похоже, потом они вроде как разругались, и дама пошла к телефону, а он остался при машине. Пока она звонила, он ни разу не обмолвился со мной хоть словечком. Верно очень уж гордый господин.
Я. А ей удалось переговорить со Столицей?
Бонна. Не знаю, я же оставалась возле машины. Хотя, вероятней всего, что нет. Связь со Столицей у нас нерегулярная, а время было не то. Впрочём, вернулась она не сразу, но это ведь ни о чем не говорит?
Я. Верно. А что было потом?
Бонна. А ничего особенного потом не было. Она сухо поблагодарила, и они тотчас же уехали обратно.
Я. В Город?
Бонна. А куда же еще, как, по-вашему? Нелла проследила за ними, пока они не
26
скрылись из виду. Да, вот еще... Мне показалось, что мужчина уехал заметно раздосадованным - видимо, очень уж не желал он того звонка.
Я. Так она все же дозвонилась, выходит?
Бонна. Я же говорю Вам - не знаю. Но ведь и учитель об этом не спрашивал, верно?
Я. Скажите, Бонна, а не собиралась ли она уезжать насовсем из Города? Может, Вы что такое подметили?
Бонна. Нет, не думаю. Но не уехала - это наверняка.
Я. Как Вы можете утверждать это?
Бонна. А я и не утверждаю. Просто мимо Городской заставы - это мне известно доподлинно - никто в последующие дни и до сегодня пока не проезжал. А другого пути из Города нет.
Я. Что ж. Огромное Вам спасибо. Не пора ли нам вернуться?
Она нежно поглаживает мою руку, потом растопыривает пальцы и расправляет их на своей груди. На мгновение мне кажется, будто в груди у меня затикали, словно часы в мастерской, несколько сердец разом. Я собираю в комок всю свою волю и тихо, цежу сквозь зубы -"нет". Бонна резко отбрасывает мою ладонь и отворачивается.
Бонна. (не глядя на меня). Вы правы, это сейчас нам обоим ни к чему. Она Вам жена?
Я. Нет, здесь совсем другое.
Бонна. Только не говорите этого полковнику и не проболтайтесь девицам про телефон. Я ведь дала подписку о неразглашении - телефон то секретный. Вставайте же.
Бонна уходит вперед. Ветер колышет края ее ладно сбитой фигуры, проникая под синий китайский халатик с огненно-рыжими иероглифами, кажущимися живыми пляшущими языками огня. Их пламя вливается в мою кровь и переполняет сердце невыразимым словами подзабытым неясным чувством. Позже, уже в машине, я узнаю от Полковника значение пламенеющих иероглифов: "Чту Поднебесного Императора". Именно эти слова горели на спине Бонны. Визг и крики из хижины становятся громче, и Бонна убыстряет шаг.
СМЕНЫ МАСОК В ДВИЖЕНИИ
Дорога пошла ровная и вниз. Солнце давно уже расправилось с последними остатками туч и кажется теперь наглухо приколоченным гвоздями к зениту, откуда поливает рыжие пески нещадным зноем. Металлические части автомобиля раскалились и наполняют салон едкой духотой, перемешанной с резиновым запахом скуки от неменяющегося однообразного ландшафта, в который время от времени вторгаются глухие, еле слышимые разрывы артиллерийских учебных, как утверждает Полковник, стрельб. Мангейф и Полковник, разместившись на задних сидениях, вроде как забылись в дорожной дремоте. В особенности Полковник - я отчетливо различаю среди стука колес тонкий равномерный храп вперемешку с присвистом, от которого мне самого неудержимо клонит почему-то в сон.
Чтобы как-то сбить дремоту, я пытаюсь припомнить по порядку происшедшие с нами с утра события. Картина вырисовывается смазанной. Эпизоды наплывают один на другой без какой-либо связи, смешиваются, меняются местами во времени. Деревня, Полковник, хижина маркитантки, деревянная телефонная будка, пьянка у пруда... Особо размыты воспоминания о беседе с Бонной, потом, кажется, еще какие-то рыжие иероглифы на чьей-то синей спине, что-то насчет Нины и замухрышки Линдена, ощущение мягкой податливой груди под пальцами или наоборот? Наконец, всплывает и очень ясно прощальная сцена: полковник за рулем (почему именно Полковник, а не я или Мангейф?), а я, обернувшись назад, смотрю на одинокую женщину, застывшую на вершине песчаного холма (а, может, и не она вовсе?), следящую за нами в черный, похожий на полевой бинокль, предмет, а метрах в двадцати-тридцати от нее, явно стараясь остаться незамеченным - пригнувшаяся за саксаулом фигурка в черной форме. Затаившийся наблюдатель резко и потешно жестикулирует руками, кажется, спорит о чем-то с маркитанткой. Впрочем, расстояние неблизкое, и, пока я размышляю, стоит ли привлечь внимание Мангейфа, а, может, и Полковника, женщина и незнакомец превращаются в черные неприметные точки. Расскажи я теперь о нечаянно подсмотренном - неважно, Полковнику или Мангейфу - те наверняка сочтут, что мне все это привиделось. Пустыня и есть пустыня - царство видений, миражей и химер.
Я встряхиваюсь, отгоняя сон, и неожиданно ощущаю острый позыв в нижней части туловища. Впереди по шоссе маячит, приближаясь, размытая фигура с неясными очертаниями. Я машинально сворачиваю к обочине и резко торможу. Песчинки брызжут из-под колес, барабаня по корпусу автомобиля. Несколько раскаленных градинок залетают в салон, попадая на спящего полковника. Его подбрасывает вперед и влево и, просыпаясь, он долго трет рукавом сонные глаза.
- Что случилось? - недовольно спрашивает Полковник. - Ничего особенного,- отвечаю,- не пора ли прогуляться за пушку?
Мы заходим за орудие. Артиллерийская установка с раскоряченным дулом, за которой в беспорядке разбросано десятка три пустых гильз и пара ящиков. Похоже, недавно еще здесь шел настоящий бои - не его ли отзвуки показались нам раскатами грома? Трупов, однако, нигде не видно. - Пройдемся-ка к каньону,- предлагает Полковник,- ручаюсь, зрелище того стоит. Вид действительно захватывает моментально - глубокий и узкий каньон тянется нескончаемо в даль, теряясь где-то за горизонтом. На дне каньона - узкая змеевидная лента, от которой до нас доносится слабый, еле слышимый звук бегущей воды. - Естественное русло,- поясняет полковник, застегивая по ходу брюки,- река здесь обычно сильно мелеет после дождей, которые, к счастью, не столь уж часты в здешних местах, но зато все остальное время вода доходит порой до отметки семи-восьми метров, а в сильную засуху - и того выше. Видите там, правее, скопище уродливых фигурок?
Фигурки и в самом деле выглядят довольно странно. Издали они напоминают небольшой неестественно белый гипсовый лес, поскольку по своей форме кажутся с нашего расстояния деревьями, покрытыми на три четверти, а то и по самую крону ядовитыми свинцовыми белилами. Я утвердительно киваю на вопрос Полковника, и он продолжает,- конечно же, все это звучит неправдоподобно, если не сказать - и того хуже, ведь реке положено мелеть в засуху, а здесь наоборот - прибавляет в уровне. Причины здешней аномалии покамест никому не ясны и в настоящее время усердно изучаются рядом засекреченных институтов и служб. Скажу по секрету, над этой проблемой ломают голову и наши специалисты, а также люди из стратегической разведки. Не дай Бог, если это проделки условного противника - с такой возможностью нельзя не считаться. Сами понимаете, все, что я Вам тут сейчас наплел, составляет собой предмет государственной тайны, но Вы, как человек благородный, и, как я успел уже заметить, благонадежный - надеюсь, мои наблюдения меня не обманут - не станете трепаться об этом на каждом столичном перекрестке. Кстати, из-за последней засухи - буквально на днях - вполне может случиться, что размыло мост. - Мост, Полковник? - Да, в часе езды отсюда. И если, не дай Бог, мост на самом деле снесло потоком, то мы рискуем надолго застрять на полпути от города, тем более что объездных путей, насколько мне это известно, здесь нет. Вы закончили?
Мы не спеша возвращаемся обратно. Полковник своей подчеркиваемой при каждом шаге неординарностью давит на меня. Особенно раздражают его малиновые петлицы, что никак не вяжется с общим обликом. Прямо заноза какая. Я едва удерживаюсь от острого желания забросать этого человека комками грязи и мусором - желание достойное уличного мальчишки. - Полковник, Вы случайно не китаец? - спрашиваю его, вспомнив пространные объяснения насчет значения иероглифов на спине у Бонны,- мой друг Мангейф без ума от китайцев.
- 0! - оживляется Полковник,- конечно же, я не китаец - разве по мне этого не видно? Зато я в совершенстве владею их языком. Еще до присвоения мне чина полковника
артиллерии я работал переводчиком в министерстве обороны по сектору "Дружеские армии Тихоокеанского региона". Помните, я обещал рассказать Вам поподробней о Бонне? Так вот, она вовсе не китайский шпион, как думают многие. У нее, правда, акцент, но это не важно - ведь определить достоверно принадлежность акцента той или иной национальной группе дело практически безнадежное, если не опасное. О том же, что маркитантка не занимается шпионажем в пользу третьей страны, я знаю наверняка. Когда я еще служил под крышей штаба Минобороны, то как-то раз мне довелось лично заняться вопросом выдачи ей справки от имени заместителя начальника штаба Министерства по линии стратегической разведки для получения разрешения на отстройку маркитантского домика в этой пустыне. А в Министерстве, как известно, с такими вопросами не шутят. Так вот, согласно справке - а у нас с Вами нет причин не верить ей — ее бабка по отцовской линии была уйгуркой. А для уйгура китаец - что протестант для католика. Кстати, если не секрет, Вас-то какая нужда занесла в наши места?
Полковник ждет. Мне приходится рассказать ему о Нине. Разумеется, не все, но Полковнику большего и не надо. За разговором мы незаметно возвращаемся к машине, где проснувшийся окончательно Мангейф нетерпеливо дожидается нашего возвращения, и трогаемся дальше. Моя болтливость с Полковником приходится не по душе Мангейфу, судя по тому, как несколько раз он недовольно мотнул головой. Зато в глазах Полковника загорелись искорки нездорового интереса к нам обоим и потому я, скомкав концовку, прерываю, наконец, рассказ. Возможно от жары, но я снова отчетливо представляю себе заброшенную в песках пушку, и до меня вдруг доходит, что именно все это время подсознательно казалось мне странным - на пустых ящиках из-под снарядов красной краской
вместо привычных глазу буковок и цифр, были жирно выведены китайские иероглифы, те же, что и на синем халате хозяйки маркитантского домика.
Полковник. А знаете, я, кажется, отчасти знаком с той самой дамой, которую Вы разыскиваете. Вы ведь, Ульрих, похожи на нее как две капли вина из одной бочки.
Прямо сиамские близнецы. Я не прав?
Мангейф. Они брат и сестра, Полковник.
Полковник. Ааа! А какое ко всему этому имеете отношение Вы сами, мой друг?
Я. Мангейф был в свое время ее любовником, Полковник. Они часто перекидывались в теннис на Столичных кортах.
Мангейф. Да, да. Я даже помню, как она кричала мне, смеясь при подачах - не смей, не смей! Потом я для нее умер.
Полковник. Вот оно что! Значит, она играла в теннис. Отчего же Вы расстались?
Мангейф. Видите ли, Полковник, не знаю - поймете Вы меня правильно. Дело в том, что Нина принадлежала к тому типу женщин, которые не теряют головы даже когда целуются. А это, поверьте мне на слово, довольно таки неприятная штука. Впечатление, как будто кто-то скверный исподтишка подсматривает за вами в самый неподходящий момент (неопределенно водит бровью). А почему это Вас так задело, Полковник? Разве Вы не женаты?
Полковник. Видите ли, (мнется, образуется неловкая пауза) ... Ею недавно заинтересовались отчего-то в отделе стратегической разведки. Обратило на себя ее вызывающее поведение в компании с одной серой личностью. Это навело кое-кого на мысль, что мадам искусно разыгрывает прикрытие для своего бородатого спутника, которого за всеми ее выкрутасами не замечаешь и вовсе. Ведь и в самом деле, подумайте только, господа! Станет ли настоящий шпион вести себя так, как ведет ваша знакомая? Конечно, нет. В этом разведка в скорости и убеждается. А тем временем ее партнер, воспользовавшись отвлекающим поведением партнерши как ширмой, проникает куда не положено.
Мангейф. Полковник, нельзя ли попроще? Вы выражаетесь прямо как скверный второсортный актер.
Я. Мангейф, не кажется ли Вам, что мы зря не прихватили с собой прекрасную Бонну?
Полковник. (похоже, недоволен отчасти нашей несколько бестактной болтовней). А что Бонна? Ведь это просто отвратительно, что эта особа от меня требует.
Мангейф. Вам одолжить денег, Полковник? Вернете, как сможете.
Полковник. Дело не в деньгах, господа (заметно краснеет). Речь о том, что половой инстинкт у этой особы развит самым непомерным образом, и она умело пользуется этим! В сущности, у нее лишь один недостаток, но такой, что перевешивает все её достоинства вместе взятые. От одного лишь вида мужчин она возбуждается, причем в самой необычной манере. И прошу Вас, довольно о Бонне, господа.
Я. (поддакивая Полковнику) И в самом деле. Ведь и без того такая жара! Впрочем, Вы правы, Полковник, шпион именно так и стал бы себя вести. Хотя, будь шпионом я, то поступил бы несколько иначе. Вас не интересует как, Полковник?
Полковник. (ворчливо) Окажите милость. Я внимательно слушаю Вас, господин... господин Ульрих.
Я. Полковник! (разыгрывая легкую досаду) Полковник, я поступил бы так. Спутника, то бишь ширму, как Вы метко выразились, я прихватил бы с собой, но вот дальше - слушайте внимательно, Полковник - дальше вызывающе вел бы себя именно я.
Полковник. А какой смысл? (удивленно)Впрочем, Вы ведь не профессионал (успокоено), мой друг!
Машина спотыкается о выемку в шоссе и нас слегка вскидывает.
Мангейф. Как же так, Полковник? (потирает ушибленное место на голове). Это ведь ясно и ребенку! (в глазах Полковника знакомый азартный блеск ищейки). Впрочем, мы (примирительно), конечно же, не профессионалы!
Я. А идея такова, Полковник. Вы, то есть все мы - мы ведь в действительности из одной компании - думаем так, как Вы нам недавно разъяснили. И потому, по Вашей логике, принимаем за шпиона моего попутчика, то бишь того самого тихоню. Естественно, начинаются всякие там проверки и перепроверки, но тихоня-то наш ни в чем не замешан! Это некий бородатый чудак-профессор, который вообще не в курсе происходящего, а потому рано или поздно, но подозрение придется снять. А тем временем настоящий агент, то бишь я, мозолящий с успехом глаза всему задействованному наблюдению, успешно выведываю потихоньку все ваши, то бишь, наши государственные секреты.
Мангейф. А, кстати, у Вас уже имеются какие-либо доказательства? Версии версиями, но нужны ведь и подкрепляющие их факты!
Полковник. (уверенно и с апломбом) Факты будут. Вы, господа, можете этого и не знать, но стратегическая разведка вовсе не нуждается в фактах! Здесь важна система, гарантирующая успех, ведь успех, господа, предает забвению решительно все нежелательное. Однако должен признать, Ваша версия заинтриговала меня всерьез и по прибытию мне просто необходимо будет представить вас обоих генералу. Ваш друг (обращается к Мангейфу) ведь математик?
Мангейф. (восторженно сияя) Полковник! Дело вовсе не такое простое, как Вам кажется.
Вобразите сами. В Город засылается невинная парочка. Ну, точь-в-точь как обрисованная только что Вами: экзальтированная девица и тихоня профессор, с головой погруженный в свои отвлеченные проблемы. Стратегическая разведка, естественно, сразу же берет их след. Два, а то и три ваших отдела, не теряя времени, начинают вести каждый свою версию. А парочка, между тем, учтите – ни при чем!
Полковник. (недоуменно) Как же так? С чего нашим врагам транжирить деньги?
Я (хихикая). А вот с чего! Отделы разрабатывают свои версии и в итоге... Догадайтесь, Полковник, каков же итог?
Мангейф. Да, да, удивительно! И каков же итог? Говорите же, Уло!
Я. А вот каков (торжествующе)! Здесь даже два итога, господа. В первом случае все отделы руководствуются фактами и только фактами. И дело наверняка, хоть возможно и не скоро, заходит в тупик - парочка то невинна! Успокоенная разведка констатирует полную лояльность и закрывает дело о шпионаже.
Полковник. А второй?
Я. Пожалуйте, вот и второй. Во втором случае отделы не руководствуются фактами. Тогда верх возьмет одна из версий, скажем, та, что более потрафит начальству. Невинную парочку хватают и шьют им дело.
Полковник. Фу, как грубо.
Я. Грубо, зато верно. Шьют дело, и на этом стратегическая разведка успокаивается. И все довольны: опасные шпионы обезврежены. И начинается торжественная часть: награждения, банкеты, премиальные – вобщем, все, как положено у людей.
Полковник. Да, да! (удовлетворенно кивая головой и вдруг, словно спохватившись). А смысл то в чем?
Я. Ну-у, Полковник! Впрочем, это Вы у нас по линии перевода с китайского. Смысл же во всем этом довольно прост. Пока разведка, очертя голову гоняется за этими двумя субъектами и премиальными, неважно, по какому из вариантов, два настоящих шпиона в условиях отсутствия всяческой бдительности - весь штат разведки ведь задействован на ложном следе - проникают на автомобиле в Город и без помех вершат свои черные дела. А если, вдобавок, им удается подвезти по пути какого-нибудь зазевавшегося кретина полковника, Вас вот, к примеру, то, как в песне поется - и путь открыт к успехам.
Полковник подавлено молчит. Все мы долго молчим. Жара и душно. Заметно, как по лицу Полковника катятся и исчезают за воротником крупные капли пота. Полковник утирается носовым платком. - Передайте, пожалуйста, флягу, Полковник,- просит Мангейф. Полковник вздрагивает, продолжая напряженно размышлять над чем-то своим, потом, спохватившись после нетерпеливо-повторного - "Флягу с водой!" - с опаской протягивает ее Мангейфу.
Полковник. Но Вы ведь не...
Я. Конечно же, нет, Полковник. Успокойтесь! Иначе на кой ляд мы несем вам тут эту чушь?
Полковник. А для пущей маскировки хотя бы... (все смеемся, даже Полковник, хотя он – как-то настороженно-фальшиво) Вы плохие патриоты, господа!
Я. О да, Полковник. Вот ответьте мне как патриот и военный - почему, хоть мы и побеждали во всех войнах, после большинства из них нам приходилось идти на определенные уступки?
Полковник. Да Вы - космополит!
Я. Ради всего святого, Полковник! При чем здесь космополиты? Не кажется ли Вам, что серьезный патриот просто не вправе считать свое отечество лучшим из? Так ведь будет проще для обоих.
Полковник пыхтит и продолжает потеть.
Мангейф. Перестаньте! Голова разболелась от ваших заумных споров. Следите лучше за дорогой, Уло. А Вы успокойтесь, Полковник. Тоже хороши! Разве Вам не ясно, что он попросту валяет дурака?
Я. -Впрочем, имеется и четвертый вариант, Полковник (вкрадчиво, Мангейф болезненно морщится, но лицо его исполнено сдерживаемого любопытства). И, пожалуй, самый изящный из всех. Хотите? (Полковник молча кивает головой) Слушайте, четвертый вариант таков - Мангейф, приготовься, скоро твоя очередь садиться за руль. Итак, в город засылается невинная парочка. Совершенно наивная и все та же. Настоящий же шпион, переодевшись в форму полковника и, используя непонятно как - это детали – собственное
знание китайского языка, без помех на попутной машине проникает в город. Тут уже
32
никакая собака не подкопается.
Дружный взрыв смеха.
Полковник. Пятый вариант, господа! Пятый! Парочка вообще не при чем - ею не интересуется даже стратегическая разведка. Ха-ха! В Город засылаются два совершенно невинных субъекта с автомобилем. Разведка моментально начинает подозревать именно их. А шпион... Ха-ха! Шпион - тот самый офицер стратегической разведки, переодетый в форму полковника-артиллериста и засланный отделом стратегической разведки для того, чтобы держать подозрительных субъектов под контролем. Он якобы случайно застревает в деревне, ну и... Ха-ха! Вобщем, Вам понятно, господа...
Мангейф. Есть и шестой (тихо, но серьезно и чеканя каждое слово). Те два субъекта на автомобиле в действительности - из другого отдела все той же стратегической разведки. Они, естественно, заполучив доказательства, немедленно обезвреживают шпиона - руки вверх, Полковник! И попрошу без вульгарностей: Вы изобличены и вполне созрели для гибели.
Я. А тем временем настоящие шпионы - та самая невинная парочка, о которой все давным-давно позабыли.
Мангейф. Да отпустите же руки, Полковник, не будьте идиотом. Неужели Вы еще не устали? Стрела пока лишь летит и еще не попала в цель.
Полковник с трудом опускает руки. Он кажется растерянным. Мы в свою очередь сохраняем полную серьезность. - Зря Вы не прихватили с собой Бонну, Полковник,- заводится по новой Мангейф,- она ведь единственный на свете человек, готовый всегда сплясать под Вашу дуду.
Мне все вдруг становится до ужаса пресным. Так, словно я и на самом деле лишился всяческих там свойств.
ЗАСТАВА
Сразу за правым поворотом начинает ощущаться приближение Реки - влажный воздух наполняет глаза острой резью, наливая их кровью и влагой до краев так, что то и дело изображение двоится в глазах: раз Полковник, два Полковник и то же самое Мангейф. Кажется, стоит посмотреть на пустое сидение рядом, как увидишь себя же. Впрочем, для Полковника и Мангейфа меня, надо полагать, и так уже четверо (по двое на каждого). А вот дорога впереди - одна: половинки обоих отражений накладываются друг на друга под усиливающиеся песни речных лягушек. Звон их крикливых голосов путается в ушах с гулом пустой жары, отчего трудно различить, существуют ли они на самом деле или лишь слышится нам. - Вы слышите,- в один голос произносят оба Полковника,- лягушки квакают. Еще немного - и мост, а там, если повезет, считайте столбы до города.
Сухое дерево у обочины кажется вывернутым наизнанку в обильном, льющемся с неба потоке света. Мангейф ерзает на месте с миной человека, у которого уйма неотложных дел в Городе, отчего его пестрая сорочка начинает неприятно рябить в глазах, отражаясь от небольшого зеркальца, и рябит до тех пор, пока Полковник не тычет его решительно локтем в бок.
За поворотом нас сразу же останавливает патруль. То ли от жары, то ли от скверного питания лица солдат своей безжизненностью и пустотой напоминают нетронутые куски холста. Синие маскировочные халаты, несмотря на духоту, застегнуты по уставу на все крючки до самого подбородка, усиливая болезненную белизну лиц,- Не поддаваться панике, - заверяет нас Полковник,- сейчас инцидент будет исчерпан. Он выходит из машины и, озорно подмигнув нам, громко обращается к караульным, протягивая им небольшую синюю книжицу:
Я полковник стратегической разведки. Эти субъекты,- указывает на нас театральным жестом,- особы подозреваемые. Приказываю немедленно арестовать обоих и препроводить
под конвоем в палатку №3. И еще организуйте мне прямой провод к генералу. Выполняйте!
Солдаты, однако, вовсе не торопятся исполнять приказ Полковника. Более того, коротышка с грозным видом тычет дулом автомата ему в живот. Другой, что повыше, жестами подзывает офицера, стоящего чуть в стороне от проезжей части дороги с незажженной сигаретой в зубах рядом с каким-то долговязым субъектом в полосатых трусах. Оба они с неподдельным интересом наблюдают за действиями караула. Потом лейтенант неожиданно изо всей силы хлопает субъекта в трусах по плечу и тот, заикаясь через слово, требует у Полковника назвать пароль. Слова его звучат приглушенно, гласные звуки безбожно скомканы - деформация речи не коснулась разве шипящих и свистящих звуков, отчего речь его оставляет жуткое впечатление заезженной вконец пластинки. Полковник краснеет и начинает запинаться, но лейтенант жестом останавливает его, потом достает из нагрудного кармашка пустую записную книжку и, усмехаясь, протягивает ее Полковнику вместе с химическим карандашом. - Пишите,- заикаясь, предлагает субъект в трусах,- Ппппа-рроль и-и-и-ли об-б-б-б... -Объяснительную,- не выдерживает Мангейф,- Д-д-да,- обрадовано кивает головой субъект и обводит рукой полукруг,- з-з-зза т-т-роих. Слова его словно падают вниз со стуком как резиновые мячики с ветвей вывернутого наизнанку дерева.
Нас отводят в палаточный городок, разбитый метрах в ста от дороги. Мангейф по пути пытается незаметно подсунуть конвоирам деньги, но те никак не реагируют на его старания, похоже, они просто не понимают, что такое вообще деньги. Территория лагеря обнесена двумя рядами колючей проволоки, но вход за заграждение свободный. За лагерем чуть ли не впритык к шоссе - свежевыкрашенная глинобитная сторожка с навесом, под которым денно и нощно торчит навытяжку кто-нибудь из солдат при ружье с примкнутым штыком - вероятней всего тут разместилась канцелярия или штаб, как разъяснил нам по ходу Полковник. Сразу за сторожкой начинается крутой спуск к руслу реки, возможно, там и расположилась основная часть солдат, поскольку все иное обозримое вокруг пространство представляет собой безжизненно раскаленный песок с нависшим над ним прозрачным с оранжевым оттенком воздухом. - Посмотрите туда,- обращается к нам Полковник,- видите, палатки кажутся совершенно пустыми, но это впечатление обманчиво. Обратите внимание, к пяти палаткам приставлено по часовому, что и убеждает меня в обратном. Хотя, многое может случиться и на самом деле они всего-навсего охраняют казенное имущество.
Полковник. (шепотом) ...и, главное, советуйтесь почаще со мной. Ничего не предпринимайте самостоятельно, и, уверяю вас, в должный час мы добьемся своего (конвойные по-прежнему молчат).
Я. (Мангейфу) Почему он хочет, чтобы мы не вступали в разговоры с конвоем?
Мангейф. (не обращая внимания на присутствие Полковника). По-моему, он заурядная ищейка (с усмешкой). И к тому же порядочная сволочь, а заодно и труслив как нашкодивший пес.
Я. Не надо так о нем. Ведь любой человек - взглянем на вещи непредвзято - в конечном итоге чуточку больше, чем самый извращенный ряд сравнений.
Полковник. Что это? Вы слышите?
Я. -По-моему пищат мыши.
Полковник. Мыши? Да откуда им взяться в пустыне? Это скорей уж комары.
Мангейф. Да нет же, ящерица.
Полковник. Где, где?
Мангейф. Вон, видите? Следы на песке.
Я. Да здесь до черта всяких следов. Вон, чуть левее, волчьи (конвойные продолжают молчать).
Полковник. Здесь не бывает волков, господа.
Мангейф. А это что, по-вашему?
Полковник. Повторяю, здесь их нет и быть не может. Спросите хоть у этих.
Конвойные продолжают молчать.
Помещение внутри палатки приятно оказывается объемней, чем нам показалось
снаружи, и напоминает, скорей всего из-за выцветшей парусины, песчаный блиндаж. По трем ее углам разнесены походные кровати, через каждую из которых перекинуто по два вафельных полотенца с нашитыми инициалами - армия любит порядок во всем. К изголовью каждой кровати приставлена небольшая тумба для личных вещей, сервированная легким ужином - пара бутербродов с сыром и двухлитровый жбан. Мангейф пробует содержимое и не может скрыть за усами блаженной улыбки,- настоящее пиво! - восклицает он,- и какое! Полковник подсаживается к тумбочке, поближе ко входу и сразу же принимается строчить объяснительные в полученной от лейтенанта записной книжке. - Платный труд - не труд для нас,- цитирует непонятно кого Мангейф, посылая Полковнику улыбку, но тот никак не реагирует на нежданный комплиментарный выпад,- Вы все на свете знаете, Уло. Скажите, для чего здесь печка? Только сейчас, свыкнувшись с полумраком, я обращаю внимание на железный треножник, торчащий в центре палатки с сухими, заранее заготовленными щепками на дощатой приставке и рядом же - сверкающие, совершенно новые щипцы. В помещении, несмотря на отсутствие кондиционера, прохладно - видимо день и в самом деле клонится к закату. Веки тяжелеют от накатывающей волнами сонливости - уж не подмешали ли нам в пиво снотворное? Уже засыпая, я случайно ловлю на себе иронический взгляд Полковника и сквозь охватившее меня состояние полузабытья слышу обрывок разговора Мангейфа с Полковником.
Полковник. Невинный сон (с деланой завистью). Сон, тихо сматывающий нити с клубка дневных забот. Ваш друг - счастливчик.
Мангейф. Почему бы и Вам не последовать его примеру?
Полковник. (пожимая плечами) Бессонница. Вот уже второй месяц, не считая случайных дней.
Полковник выдергивает из книжки мелко исписанный листок и рвет его на мелкие клочки: пополам, пополам и еще раз пополам. Потом, скомкав обрывки, аккуратно сжигает их на треножнике. Легкий приятный запах дыма заполняет пространство внутри палатки и перед тем, как опрокинуться в никуда, я успеваю еще заметить, как Полковник принимается заново за составление то ли объяснительной, то ли доноса.
Я прихожу в себя от неприятной щекотки в левой ноздре. Отвяжись, бормочу сквозь чей-то знакомый назойливый храп, но сон мой успел уже безвозвратно свернуться, и я рывком усаживаюсь на кровати, подобрав под себя в последний момент ноги. В палатке темно - ни зги - и приходится зажечь спичку, чтобы сообразить, где я теперь нахожусь. Храп тем временем стихает и становится слышным, как кто-то, скорей всего Полковник, царапает вечным пером неподатливую бумагу.
Мангейф. Как ты думаешь, принесут ли еще пива на ночь?
Я. Это Полковник?
Мангейф. Что - Полковник?
Я. Храп. Или все это мне приснилось?
Мангейф. (хохотнув) Отчего же? Ты сам и храпел.
Я. А Полковник?
Мангейф. Дался тебе твой Полковник! (смеется) Исписал всю книжку, болван, и отправился выклянчивать новую, а, может, заодно и разведать про пароль.
Часового к нашей палатке так и не приставили. Машина стоит на том же месте: тормоза - и те не заблокированы. - Выходит, можем ехать обратно,- размышляет вслух Мангейф,- похоже, что в отношении нас у охраны лишь один приказ - не пропускать через мост... А, кстати, как думаешь, подадут ли нам сегодня ужин? Раз уж они нас оставили здесь, то должны бы позаботиться и о нашем питании.
Через пару минут и в самом деле фигура в синей форме с фонариком на шее возникает на пороге палатки. Руки ее (его?) заняты подносом со свертком с бутербродами и двумя жбанами с пивом. Положив поднос на ближайшую тумбочку, посыльный достает из кармана гимнастерки свечу и осторожно зажигает ее, прикрепив предварительно к специально предусмотренному пазу на подставке треножника. Эй, приятель, а Полковнику? - дергает его за рукав Мангейф. Солдат прикладывает ко рту палец и, пятясь, молча исчезает за полог.
Я. Странный подобрался здесь народ.
Мангейф. Ничего опасного, раз все они появляются только в масках. Разве ты не заметил? Впрочем, как и я, ведь про маски рассказал мне Полковник, покамест ты спал.
Я. Интересный собеседник!
Мангейф. Да уж куда как! Все идет по плану - успокоил он меня. Жаль, только никак не может вспомнить пароль. Условия, таковы условия. А ты случайно не знаешь пароля, Уло?
Я. А спросить об этом у меня надоумил тебя Полковник?
Мангейф. А ты думал! (дружный короткий смех).
Тем временем свеча гаснет и снова становится темно. Разожги хотя бы жертвенник,- предлагает Мангейф,- все равно от него как от печки сейчас никакого толку. Я, не торопясь, разжигаю сухие щепки, разложенные по подставке, и некоторое время угрюмо смотрю на занимающееся пламя. Послушай,- злюсь я,- не время сейчас вслух призывать к действиям; или тебе кажется, что здесь ты можешь делать все, что тебе покажется нужным? Треск сверчков снаружи, подкрепленный сухими щелчками съедаемых пламенем отсыревших щепок, звучит все внятней. Мангейф,- подзываю я приятеля,- похоже, и Нина была здесь. Взгляни-ка вот сюда,- указываю пальцем,- видишь текст? На одной из ножек треножника гвоздиком (из тех, что разбросаны в беспорядке на земляном полу) процарапаны в столбик следующие строки:
Это Китай, страна желтого песка.
Поперек - длинная-длинная Река.
Ни на.....................
Далее фраза обрывается на полуслове и потом, чуть пониже, следует вереница из замысловатых крючков и палочек. Разве? - качает головой Мангейф,- Нина и стихи? Никогда не поверю. Треск сверчков не утихает. Опомнись, Ульрих,- продолжает он,- да ведь Нина и строчки не напишет, чтобы не наделать кучи ошибок. И потом еще, "Ни на" написано раздельно, а это значит - не имя. А что ты скажешь насчет связки иероглифов? Твоя правда,- сухо соглашаюсь я,- вряд ли Нина стала бы писать по-китайски. Хотя, с другой стороны, черт ее знает! - Ну и я о том же,- радуется Мангейф,- значит, бежим отсюда?
Я. (качая в ответ головой) А Полковник? Мы же сами забрали его с собой. Разве он каким-либо способом просил нас об этом? К тому же он сейчас - наша единственная зацепка в Городе.
Мангейф. (соглашаясь, хоть и неохотно). Ну ладно, ладно (прикидывается слегка обиженным). Поговорим об этом попозже.
Я выхожу из палатки облегчиться перед сном и захожу за камень – поближе к каньону. Спуск в этом месте оказывается весьма пологим. Круглая Луна всплывает на время из-под туч на самом горизонте, высвечивая прячущиеся во тьме безмолвные барханы. Из темноты доносятся обрывки малопонятных фраз. Похоже, легкая ссора или спор. Странный выговор спорящих создает впечатление, будто говорят на незнакомом мне языке.
Двое солдат - патруль? - возникают как из-под земли, преграждая путь. Высокий решительно машет рукой в обратную сторону, второй - знакомый уже коротышка – мычит, словно глухонемой, угрожает, похоже, хотя на его лице застыла все та же рисованная одной и той же рукой улыбка. Приходится подчиниться, тем более что для меня, в сущности, нет особой разницы - что тот песок, что этот. Да и Полковник советовал... Патруль, успокоившись, исчезает столь же неожиданно, как и появился. Луна спряталась снова, перевалив за очередное облако, и лагерь погружается в черноту - только у сторожки на пути к мосту ярко освещены все окна. Кажется, что вот-вот кто-то выплывет из темноты (возможно и Нина) и застигнет меня врасплох за сугубо интимным занятием. Но на этот раз, как и всегда, все обходится спокойно. Интересно, сложилось ли у Нины с Линденом?- думаю я. Оставшись незадолго до отъезда с ней наедине, я набрался смелости и спросил напрямик - любит ли она кого, кто ей недоступен. О Линдене, разумеется, не могло быть и речи. Конечно же,- призналась она и это признание, признаюсь, меня озадачило,- разве ты не знаешь? Моего умершего мужа. Неожиданно я ощущаю толчок, потом еще - на этот раз послабей первого. Окружающая меня безбрежность черноты заколебалась, как океан, подбрасывая, словно ненужную шелуху, сгустившиеся вокруг меня обрывки воспоминаний. Потом одинокий женский вопль прорезает насквозь встревоженную толчками ночь, заглушая доносящийся издали тоскливый собачий вой. И сразу же, словно пророча смуту, зачирикали сверчки. Всколыхнувшийся гомон стихает быстро вместе с резким порывом ветра, и молчание барханов по-прежнему нарушает лишь хруст песчинок под ногами.
Мангейф. Почувствовал? - земля затряслась. Который, кстати, будет час?
Я. Полночь. Круглая луна только что зашла.
Мангейф. А разве это происходит в полночь?
Я. В разных широтах - когда как. Но здесь и сегодня - особенно.
Мангейф. Странно все это. Боюсь показаться назойливым, но ответь мне вот на что - как ты можешь из-за особы, ненавидящей женскую потребность в приплоде в той же мере, что и эмансипацию, ставить под удар нас обоих?
Я. Что случилось, Мангейф?
Мангейф. Ты прекрасно знаешь, почему мне нельзя показываться в Городе.
Я. Из-за той истории с братом? Чепуха, когда это было? Впрочем, ты, если хочешь, можешь остаться здесь, затруднений с пивом, судя по всему, у тебя не будет. Да и с Полковником тоже.
Мангейф. (ворчливо) Дерьмо. Это я о пиве, хотя и про тебя бы не помешало. Может, этот наш Полковник как раз в эту самую минуту обсуждает со своим генералом интереснейший вопрос - закопать ли наши трупы в песок или все-таки устроить пышные похороны на Городском кладбище.
Я. Уезжай же, уезжай прямо сейчас, не откладывая.
Мангейф. Фарисей! Тебе же отлично известно, что я не умею водить машину.
Я. Ладно, ложись спать. А утром и решим, как быть со всем этим - с Ниной, нами самими, да и с Полковником тоже. Может, просто выпорем его (Мангейф натянуто смеется). Кстати, прими к сведению, что петлицы у него - майорские.
Мангейф. А сейчас гони десятку (смеется). Кажется, на этот раз мне удалось вывести тебя из равновесия - даже про петлицы вспомнил! Спокойной ночи. Кстати, разрешаю на сон грядущий рассказать мне пару своих мудреных анекдотов. Авось и усну.
Обычно я сплю крепко и без приключений, но здесь, в совершенно незнакомой моему телу обстановке, мне приходится долго переваливаться с боку на бок. Не помогает даже попытка сконцентрировать мысли на постороннем предмете. Какой-нибудь, знаете, неподвижный объект - камень или, скажем, время. Тщетно: объект моментально оживает и, вместо чаянного забытья, уводит мысли по каким-то тусклым, то и дело пересекающимся пустынным аллеям с аккуратно подстриженными газонами вперемешку с нервозной чесоткой, охватывающей моментами почти все тело, до тех пор, пока я, нащупав под спиной проклятый камушек, снова не размыкаю глаз. Мне кажется, что я пережил чуть ли не целую вечность, прерываемую всякий раз очередной сигаретой из пачки Полковника, прежде чем поднакопившаяся за день усталость в конце концов не берет вверх.
Уже засыпая, я, как сквозь вату, слышу крики сов и, уже, видимо, во сне, возникает далекий знакомый, женский голос. Голос невнятный и четкий, как будто доносится откуда-то изнутри: "Такого завтра не будет никогда, такого завтра никогда не будет, никогда не будет так..." Я пытаюсь понять, кто обладатель голоса, но воображение рисует мне долговязого, уже пожилого человека с узкими усиками в генеральском мундире и пенсне. "Вы не узнаете меня,- обращается он ко мне, разглядывая в упор,- а нас ведь представляли друг другу на именинах Мангейфа!" - "Кто? - глупо ухмыляясь, спрашиваю я. - «Хозяин, - отвечает генерал,- Вы ее только что слышали..." Я перебиваю его пустяковым встречным вопросом, и генерал исчезает.
- Такого завтра никогда не будет,- снова монотонно повторяет женщина. - Тебе не холодно в одном ночном халате? - неожиданно встревает невесть откуда взявшийся голос Полковника, саднящий предупредительной нежностью. - Трус,- презрительно бросает в ответ женщина,- ты просто боишься причинить зло собственной рукой. Фу! Солдат, а такая тряпка! – Когда-то я мог,- задумчиво мычит Полковник,- бунтовщики даже прозвали меня Кровавым Призраком. - Тогда ты был человеком,- с укором возражает женщина,- а призрак ты сейчас. Возвращайся же в палатку и не забудь прикрыться притворной беззаботностью перед теми двумя, до кого тебе, в сущности, нет никакого дела, но кто, даже не подозревая подвоха, возник на твоем пути. Следует долгая пауза. - Ты так похожа на своего отца,- заговаривает первым Полковник. - А ты уверен, что он мой отец? - Откуда мне быть уверенным в этом? Я просто говорю, что вы очень похожи. - Вздор,- сердится женщина. - Так сложи его в своем сердце и прощай,- смеется Полковник. - Вздор, все это вздор, Полковник,- повторяет она. И шаги, шаги, шаги - одни ближе и громче, другие тихо, тише, едва слышно...
Первое, что наутро бросается мне в глаза - похрапывающий на койке Полковника тюк, укутанный в толстую армейскую шинель без знаков различия, одолженную, по всей вероятности, у каптерщика из сторожки. На пороге возникает свежий, тщательно выбритый Мангейф с перекинутым через правое плечо полотенцем со своими инициалами. Он наклоняется к торчащему из шинели уху и громко запевает:
Ты, большая мышь, жадна,
Моего не ешь пшена!
Мы трудились, ты хоть раз
Бросить взгляд могла б на нас...
- Тревога, Полковник!
Тюк на койке вздрагивает, и Полковник, лениво потягиваясь, сбрасывает с себя шинель. Отгоняя одной рукой беспокойных синих мух, он, выпучив глаза, уставился на нас и молчит.
Я. С добрым утром, Полковник!
Полковник. Вас обоих с тем же, господа.
Мангейф. С кем это Вы ворковали всю ночь напролет?
Полковник. А, это так... Просто встретил знакомых.
Мангейф. (прикидываясь удивленным) В такой глуши?
Полковник. Что поделаешь - служба. Они здесь служат.
Я. Вы счастливчик, Полковник. Шоссе просто кишит Вашими знакомыми.
Полковник. (подбоченясь) Я - общительный человек (поднимая кверху указательный палец).
Мангейф. Простите нас, штатских, но здесь не принято подавать по утрам кофе?
Я. Подадут, подадут, не беспокойся. А Вы лучше скажите, Полковник, выпустят ли нас отсюда сегодня?
Полковник. Господа, Вы вольны возвращаться в любое время - армия не несет ответственности за поведение штатских. Впрочем, Вы можете и остаться - дело всего лишь за формальным разрешением.
Мангейф. А в Город, можем мы поехать в Город?
Полковник. Только получив личное разрешение.
Мангейф. Еще одна дутая формальность, Полковник?
Полковник. (раздраженно) Личное, я сказал. Вы, я вижу, недооцениваете выгод собственного положения. Вы вот хотите попасть в Город и только, а я обязан туда явиться. Более того, как человек военный, я даже не имею права вернуться обратно с Вами, поскольку это не делает чести мундиру и даже в мирное время расценивается как дезертирство, за которое полагается как минимум разжалование в майоры. (Мангейф хмыкает, косясь на петлицы Полковника). Ничего не вижу смешного, армия - мой долг, господа... Но и это не все - я не могу и долго оставаться в палатке, потому как у меня строгий приказ...
Полковник запинается на полуслове и замирает. Возможно потому, что наличие у него приказа независимо от его содержания уже само по ceбe представляет важную ведомственную тайну, не подлежащую разглашению. Я отрешенно смотрю мимо него на треножник.
- Не беспокоитесь, Полковник,- говорит Мангейф,- на этот счет мы будем немы как рыбы. Кстати, не тот ли самый приказ валяется под Вашей койкой?
Полковник, чертыхаясь, лезет под кровать и выползает оттуда на четвереньках, держа в зубах запечатанный конверт.
Полковник. (смущенно) Спасибо Вам, господа. Но куда бы мне его спрятать? Кажется, они (кивает на выход) кой о чем уже пронюхали.
Мангейф. Дайте его нам, Полковник. У нас как у Христа за пазухой.
Я. Не поминайте всуе имя Господа.
Мангейф. Полно. Если Вам, Полковник, необходимы гарантии, можете проколоть шины здесь полно гвоздей повсюду.
Я. Не распоряжайся втуне моим транспортом.
Полковник. Остановитесь, господа! (смущенно) Я вам верю и так. Дело просто упирается в пустяк - мне дали еще и устный приказ - не передавать конверта с приказом в чужие руки.
Мангейф. Кто это здесь чужой?
Я. Полковник! Разве у Вас есть иной выход? А иных предложений у нас нет.
Полковник. Господа, господа! Мы поступим следующим образом. Я положу конверт в ящик моей тумбочки, а ящик передам господину Мангейфу или Вам, господин Ульрих. Вам же останется лишь присмотреть за ящиком (подмигивает).
Мангейф. Вот видите. Выход имеется всегда, если как следует его поискать. Вопрос лишь в том, тот ли это выход.
Полковник. Господа, но вы должны будете мне поклясться не трогать конверта руками.
Я. Мы дадим больше - дадим Вам квитанцию.
Полковник. Это излишне. Впрочем, поступайте, как знаете.
Мангейф. Полковник! Вы что, опасаетесь дактилоскопической экспертизы?
Полковник. Господа! Я уже говорил Вам - у стратегической разведки свои методы и она не нуждается в дактилоскопии. Не держать же из-за какого-то пустяка штат из нескольких дармоедов!
Я и Мангейф (вместе): "Хм!"
Полковник. Прошу и повторяю, господа. Вы должны мне поклясться или
хотя бы дать обещание. Иначе я погиб.
Мангейф. С удовольствием, Полковник. Не правда, Уло? А Вам удалось дозвониться до генерала? Что-нибудь прояснилось?
Полковник. Какое там! (взмах рукой) Все утрясется не раньше, чем сегодня к обеду. А до тех пор я для них - такой же штатский. Разве что более подозрительный из-за формы условного противника.
Я. Но Вы же пытались как-то объясниться! Писали там чего-то в записную книжку.
Полковник. Говорить им что-либо не имеет смысла, как не имело и тогда, так как мост охраняется специальной командой глухонемых. Читать же разъяснение они наотрез отказываются, так как сочли мой почерк неразборчивым. Единственный, кто чем-то может нам помочь - тот субъект в трусах, которого вы видели вчера при задержании. Он всего лишь глухой и состоит при команде чем-то вроде переводчика. Он мне и разъяснил, что получен особый циркуляр из генштаба, обязывающий подобные спецкоманды читать любую документацию только при дневном освещении, поскольку при искусственном или лунном суть прочитанного может быть искажена.
Я. Чём же Вы были заняты тогда всю ночь, Полковник? Не забывайте, что на Вас зеленая форма, а, значит, для них Вы - условный противник.
Полковник. В дневное время, господа. После отбоя же - все кошки серы. Что ж до моих занятий - извольте, если до сих пор интересует - я играл в преферанс.
Я вспоминаю подслушанный ненароком разговор караульных. Несмотря на отвратную акустику, готов поклясться, что это был настоящий разговор, то бишь озвученный сквозь сон. Получается, что Полковник солгал нам сейчас про команду. Или он сам не вполне осведомлен обо всем? А этот женский голос, спорящий с ним? На самом ли деле он прозвучал в моем сне или во время сна? И что за знакомые, о которых Полковник говорил Мангейфу? Лавина вопросов обрастает в снежный ком и мне стоит немалых усилий воздержаться от возможно нескромных вопросов. Почему, к примеру, на Полковнике петлицы майора и кто он сам в конце-то-концов? Чтобы как-то сдержаться, я и спрашиваю Полковника, дозволено ли нам немедленно возвращаться обратно.
- Тебе то чего не терпится? - вскидывается Мангейф, подавая бровью знак,- сказано же: к обеду все прояснится. А потом - Нина. Быстро же ты позабыл о ней!
Полковник снова повторяет, что обратно мы можем ехать в любой момент, но он полагается на нашу порядочность и данное ему слово - присмотреть за ящиком его тумбочки, а потому просит подождать еще хотя бы с пару часов. Сам же он немедленно, не дожидаясь кофе, снова отправиться к глухому и постарается теперь уже при дневном свете, уладить дело миром.
В ожидании кофе мы с Мангейфом лениво потягиваем пиво. Спустя четверть часа кофе действительно приносят. Все тот же неестественно краснощекий полноватый чуть пехотинец в ладно пригнанной форме синего цвета. На его шею падает тень от собственной же головы и, как я не стараюсь рассмотреть повнимательней, чтобы вконец прояснить для себя, действительно ли на этой шее имеется тоненькая полоска, отделяющая маску от тела, мне это никак не удается. Поскольку пехотинец все время молчит (если не считать нечленораздельного мычания с закрытым ртом - похоже на то, что пехотинец, как это свойственно большинству глухонемых, что-то напевает про себя, не размыкая губ), то наличие маски невозможно установить и по губам. Неестественный румянец, как известно, свидетельствует не только о наличии грима, но, и чахотки, хотя, как я слышал, наша армия совсем недавно вроде как отказалась от услуг туберкулезников. Но с другой стороны, глухонемые — особая команда и не следует об этом забывать.
- Бабу хочу! - орет ему в лицо Мангейф, но пехотинец никак не реагирует на его крик. Он спокойно ставит поднос на тумбочку, отвинчивает крышку термоса, ставит его на треножник и уходит прочь, даже не обернувшись кивнуть на прощание.
- Видимо Полковник снова принялся за преферанс,- замечает Мангейф, указывая на
пластмассовые стаканчики для кофе - на этот раз два вместо трех,- а не взглянуть ли нам, что у
Полковника в тумбочке? - и Мангейф на цыпочках семенит к койке у выхода.
Мангейф открывает ящик и жестом подзывает меня. В ящичке - конверт, доверенный нам Полковником и надкусанное румяное яблоко. Я беру в руки конверт и недоуменно поднимаю глаза. Вот именно,- шепчет Мангейф,- в этом весь фокус. Конверт хоть и скреплен в нескольких местах сургучом, но таким образом, что все печати расположены по одну сторону пересекающихся поверхностей. Сам конверт даже не заклеен и ... Одним словом, я заглядываю в конверт и достаю из него пустой бумажный лист. Не трудись,- советует мне Мангейф,- рассматривать его на свет. Лист совершенно пуст, я осмотрел его еще ночью, когда ты спал, и, на всякий случай, подменил его. - А где подлинник? - спрашиваю его. Мангейф пожимает плечами,- сжег, естественно, на этом вот треножнике, а пепел закопал в песок, когда ходил умываться. Я смотрю на него. - Не задавай глупых вопросов,- хмурится он,- и будь добр, положи конверт на место, я слышу шаги Полковника.
Полковник вваливается в палатку не один - с ним вместе все тот же пехотинец с еще одной чистой чашечкой. На этот раз солдат не торопится.
- Ты зря так беспокоишься о Нине,- громко говорит мне Мангейф, делая вид, что продолжает имевший якобы место разговор,- с ней были драгоценности? Я кусаю до посинения губы и смотрю под ноги Полковнику,- кажется, нет; только самое необходимое недели на две-три и еще пара пустяков - детские сувениры ну и...
Полковник. Тысячу извинений, господа, но мне придется перебить Вас (хмурится). Одному из вас придется объясниться с кем-нибудь из начальства, так как одного моего свидетельства для протокола недостаточно. Впрочем, если вы решили вернуться обратно - можете не волноваться.
Я. Отчего же, Полковник? Вон, приятель и сходит (подталкиваю незаметно Мангейфа к выходу). Боюсь (шепотом Мангейфу) наговорить им глупостей. Надеюсь (громко, для всех) тебе удастся получить разрешение на проезд через мост.
Полковник. Желаю успеха. И, главное - напор, напор, напор, но ни слова о конверте. Постарайтесь понравиться глухому - он действительно в состоянии нам помочь.
Мангейф. А не лучше ли прямо апеллировать к здешнему начальству?
Полковник. (хмурясь) Старайтесь не доводить до этого дело. Конечно же, ничего запретного в этом нет, но вы представления не имеете, какие ныне в армии
42
бюрократические порядки. Повторяю, постарайтесь во что бы то ни стало повлиять на глухого. Уверяю Вас, это наилучший проверенный способ.
Мангейф. Для Вас, Полковник. У нас и так имеется аварийный вариант в запасе.
Полковник. Не будьте так самоуверенны, господин Ульрих. И помните о Нине - Вам уже не хочется встретиться с ней?
Я. Убедили, Полковник. Разумеется, хочу.
Полковник. (заметив свою оплошность). Идите же, Мангейф. Мы ждем Вас с добрыми вестями.
Я. Ни пуха, ни пера.
Мангейф. К черту.
Мангейф выходит из палатки в сопровождении пехотинца,- Не забудьте,- кричит вслед им Полковник,- через час сходимся на совет. Постарайтесь же уложиться в срок.
3. МАНГЕЙФ. МАНЕВРЫ НА ЗАСТАВЕ.
ТОЛКИ В ЛОГОВЕ
Нарумяненный пехотинец - гладко выбритые до блеска щеки и аккуратно заправленная под пояс форма - идет не сзади, как положено конвоиру, а, словно волкодав, семенит сбоку. И если румянец на щеках оставлял поначалу впечатление доброжелательности, то сейчас в застывших его зрачках настолько явно запечатлена ожесточенность собственной судьбой, что я невольно склоняюсь к мысли о том, что прав таки Полковник, и лицо моего сопровождающего - всего лишь тщательно подогнанная маска весьма тонкой отделки. И еще эта форма, вдобавок, ярко-синей ядовитой окраски, придающая облику пехотинца зловещий оттенок причастности к некой тщательно законспирированной преступной организации головорезов. Впрочем, не исключено, что всё это - бредни моего распаленного пустынным зноем и беспокойством ожидания ума и, конечно же, отбросив в сторону мои досужие вымыслы и обратясь к здравому взгляду на вещи, приходится признать, что организация, вынужденным гостем которой являемся мы с Ульрихом, да, похоже, и сам Полковник - армия. Армия, несмотря на неестественную расцветку формы, не вписывающейся в ландшафт, а сопровождающее меня подобие волкодава - самый настоящий конвойный, позволяющий себе, возможно, по разрешению начальства, незначительные отклонения от предписаний Устава. Ведь если рассудить трезво, могу ли я в одиночку решиться на нападение на караульного и побег (если предположить самое невероятное, а именно, что мне удастся справиться с конвоиром)? Вряд ли, учитывая пустынный характер местности - такое было бы с моей стороны чистейшим безумием. И потом, разве не я сам напросился на визит в канцелярию - так, какой мне тогда резон усложнять собственную же задачу? Конечно же, это было бы совершенной глупостью с моей стороны, и пехотинец отлично осознает все выгоды собственного положения, отчего и позволяет себе слегка расслабиться.
Голоса, доносящиеся из покинутой палатки, постепенно глохнут и стихают окончательно уже в пяти шагах от глинобитной сторожки, за которой просматривается пологий спуск и часть моста через Реку, а еще точнее - половинки перекинутых через каменистое, практически иссохшее русло гладко обструганных бревен - автомобиль с пассажирами, пожалуй что, выдержит, хоть Полковник и заметно тучноват. Впрочем, на худой конец, он может и пройтись по мосту пешком и присоединиться к нам уже на другой стороне, если, конечно, движение пешеходов по мосту разрешено здешними правилами. Тем временем, мы уже находимся на пороге, и пехотинец резким жестом приглашает меня зайти внутрь, а сам, потеряв ко мне всяческий интерес, спускается в неглубокую ложбину у русла, откуда доносится храп расположившихся в тени кустарника солдат.
За дверью сразу же начинается служебное помещение, натертое до блеска мастикой - должно быть солдат сюда не допускают, кроме как в экстренных случаях. У противоположной стены - два стола с ночными торшерами в виде черепахи и вделанными - точь-в-точь как у старосты из Деревни - допотопными чернильницами. Во всем чувствуется бережное армейское отношение к казенному имуществу. Окна наглухо затянуты выцветшими от времени и климата солнцезащитными шторами, а на потолке навязчиво жужжит громадных размеров вентилятор. Комната пуста, и я, по совету Полковника, присаживаюсь на длинную скамью у ближайшей от меня стены дожидаться глухого или, на худой конец, хоть какого-нибудь офицера.
Помещение точно вымерло - никто меня тут и не ждет. Только пару раз в открытую дверь заглядывает белый, как мел, долговязый пехотинец без каких-либо знаков отличия. Заметив меня, он каждый раз удовлетворенно кивает головой и бесшумно исчезает. Возможно, думаю я, он позовет, наконец, глухого - вряд ли допустят, чтобы штатский надолго оставался в служебном помещении без присмотра, поскольку он не может нести никакой ответственности за целостность того самого казенного имущества хотя бы по своему статусу, не говоря уж о сохранении ведомственных тайн, содержащихся в документациях, коими сверх всякой разумной меры завалены оба стола. Однако проходит целый час, но никто так и не появляется. Нетерпение добавляет мне смелости, и я уже собираюсь обследовать два других помещения, двери в которые расположены непосредственно рядом с канцелярскими столами с вделанными чернильницами, когда из комнаты слева доносится резкий и короткий удар, словно уронили тяжелый предмет и затем - знакомый ночной крик. Я бросаюсь на шум и оказываюсь точно в таком же помещении, только с одним столом и запертой на огромный засов роскошной дверью прямо за неубранной походной кроватью с неопрятным скомканным в кучу добротным, но далеко не первой свежести постельным бельем.
Комната вся залита ярким светом - шторы на окнах здесь не спущены – оставляющим несколько неестественное впечатление из-за зажженной лампочки, свисающей с потолка на тугом скрученном проводе, сильно насиженном мухами. У самого стола, все так же заваленного бумагами и папками, копошится, нагнувшись, женщина. Заслышав шаги, она суетливо поднимается и, судорожно запахивая полы синего халата, поворачивается ко мне лицом, оставляя на меня непростое, гнетущее впечатление чего-то непроницаемо-бездушного, видимо, из-за черных массивных очков, скрывающих глазные впадины. Женщина держит в руке горящую свечу и, напряженно прислушиваясь, смотрит куда-то в сторону от меня. Затем она, действуя как бы на ощупь, не глядя, устанавливает свечу на высокий табурет возле койки и берет со стола картонную табличку. Она приподнимает ее на уровень груди прямо перед собой. На табличке красуется надпись, написанная красным фломастером и перевернутая вверх ногами - "Кто здесь?" Я шарю по столу в поисках карандаша и бумаги, но женщина снова шарахается от испуга в сторону и кричит - Кто здесь, кто? Отвечайте! Мне все никак не удается найти карандаш, и она, воспользовавшись моей растерянностью, неожиданно цепко хватает меня за руку, и теперь кричу уже я - не столько от боли, сколько от охватившей меня беспомощности, что ли. Так Вы не глухонемой? - удивляется она,- почему же тогда не отвечаете? Говорите же, я слышу Вас.
Я. Я гость, проездом, мадам... Тот автомобиль, что виден из окна... Только отпустите мою руку.
Женщина (успокоившись). Господи, так это Вы! А где сержант?..
Я. Вы имеете в виду глухого?
Женщина. Да, да! (отпускает мою руку) Вы его знаете?
Я. В некотором роде, мадам. Нас, правда, не представляли друг другу. Его здесь нет, мадам.
Женщина. Как же Вы тогда попали ко мне?
Я. Простите, мадам? Я находился в соседней комнате и, услышав шум, решил, что возможно понадобиться моя помощь. Еще раз извините за дерзость...
Женщина. Пустяки, не извиняйтесь. Вы поступили по правилам приличия. Я, кажется, уронила пепельницу (смущенно). Вы не могли бы мне помочь?
Я захожу за стол. Женщина стоит неподвижно, если не считать того, что ее тонкие руки все время перебирают на столе какие-то документы, или что-то нервно записывают на
клочках бумаги. Иногда она подносит к очкам какие-то бумаги, словно пытаясь разобраться в чем-то, написанном очень мелким почерком, хотя, как мне удается заметить, пока я копошусь под столом в поисках пепельницы, именно на этих листах ничего не записано. Наконец, мне удается найти то, что ищу, и это оказывается у самых ног женщины. Я аккуратно подбираю разбросанные окурки и, поднимаясь, нечаянно задеваю плечом обнажившееся бедро. К моему удивлению оно оказывается весьма твердым и холодным, как металлический столб. Ее реакция не заставляет себя ждать - женщина судорожно отшатывается в сторону. При этом она, похоже, по старой привычке, беспокойно потирает руки, словно моет их. Я, краснея, извиняюсь за допущенную бестактность и осторожно опускаю на стол пепельницу, зажав в левом кулаке подобранные окурки. Вернитесь, пожалуйста, на место,- просит она,- Вам удалось найти пепельницу?
Странно все это выглядит как-то.
Я. Она на столе, мадам.
Женщина. (сухо) Правда? Спасибо.
Я. А Вы, видимо, и есть капитан?
Женщина. (суше) Вы в меру догадливы, однако. Какое у Вас ко мне дело? Можете присесть.
Я. Спасибо, мадам... (озираясь по сторонам) Но... куда?
Женщина. (раздраженно) Не на стол же. Или Вам недостаточно скамьи для посетителей? (указывает рукой на пустое пространство за мной).
Я. Но мадам...
Женщина. Капитан!
Я. Извините, госпожа капитан, но здесь нет никакой скамьи. Разве Вы не видите?
Женщина. Видите? (Краска густо покрывает лицо) А, Вы ведь не в курсе...
Женщина срывает с переносицы очки. Ее некрасивые, с миндалевидным разрезом глаза широко раскрыты и смотрят прямо на меня, но они ничего не видят. И не могут видеть, поскольку у них нет зрачков.
Я. Извините, мадам... то есть, еще раз извините, я хотел сказать - капитан...
Женщина. Ничего, ничего особенного - Вы ведь не знали, правда? Возьмите табурет, только осторожно выложите на пол рядом с раскладушкой все барахло, что лежит на нем. Можете выключить свет, если Вам он мешает. Обычно мой кабинет, он же и спальня, как видите, всегда освещен - таков мой приказ. К этому все здесь попривыкали, но на новичков, говорят, оставляет гнетущее впечатление.
Мы молчим оба. Капитан приводит в порядок постель, причем делает это быстро и
уверенно - со стороны нипочем не догадаться о ее ущербности. «Вы абсолютно ничего не видите? - интересуюсь я, не сдержав любопытства. «Отчего же? - отвечает она вопросом на вопрос,- временами какие-то пятна и почти всегда одни и те же - красные, как кровь винограда, в различных комбинациях. Как Вы считаете, только начистоту - возможно ли это? Иногда мне бывает непросто отличить - вижу ли я нечто во сне, или это происходит со мной наяву».
Капитан старательно наводит свой нехитрый марафет. Похоже, она настолько увлеклась этим, что забыла о моем существовании. Или наоборот - она старается лишь потому, чтобы доказать присутствующему в комнате незнакомцу, что и она - не только капитан. На всякий случай, чтобы напомнить о себе, задаю первый пришедший на ум вопрос.
Я. Прошу прощения, капитан. Как удается Вам справляться одной с таким сложным и, мягко говоря, неординарным хозяйством?
Женщина. Вы имеете в виду спецкоманду со всей ее спецификой? Это не так и трудно, как может показаться на первый взгляд. Видите, вот здесь, в правом ящике у меня заготовлен набор картонных табличек с отпечатанными заранее приказами. Все они разложены в раз и навсегда установленном порядке, который каждый вечер проверяет в моем присутствии сержант. Всякий раз при необходимости я просто отсчитываю положенную табличку и показываю ее присутствующему подчиненному. Если же наоборот - ему необходимо доложить мне о чем-то, то он зовет на помощь сержанта - тот обычно всегда под рукой в приемной, это та самая комната, из которой Вы вошли ко мне. Правда, сержант - Вы это заметили? - ужасный заика и перевирает окончания слов, как только может, но он работает в паре со мной уже не один год и с этим его недостатком я, как говорится, пообтерлась, ну, в смысле, приспособилась нему. Ну а за прочее, как Вы выразились, здесь хозяйство - за него в ответе господин лейтенант. У Вас все?
Я. Понятно, мадам.
Сержант - на сей раз он при полной амуниции - появляется неожиданно на пороге и удивленно пялит на меня глаза. Тем не менее, он докладывается мадам по полной форме, не сводя с меня при этом подозрительно-недоумевающего взгляда. Женщина отсчитывает пятую табличку сверху и показывает ее сержанту - "ВЫЙДИТЕ, СОБЕРИТЕ КАРАУЛ". Напишите и Вы ему,- просит она меня и протягивает огрызок карандаша,- напишите: "Куда подевался приставленный к штабу караульный?" Добавьте еще, что говорю с ним по этому поводу в последний раз - еще один такой случай, и я отправлю его с ближайшим караваном в Город. Глухой читает и вытягивается в струнку. Возможно, привычка, а, может, опасается моего предполагаемого доноса. "Не делайте этого, мадам, я моментально передам все необходимые распоряжения,- его лицо при этом остается спокойным и серьезным, по всему чувствуется, что разыгрываемый передо мной ритуал расписан у них до мелочей. Женщина поднимает табличку с надписью - "ВЫПОЛНЯЙТЕ!" "И еще допишите ему,- просит она вполголоса,- пусть больше не подглядывает по ночам в замочную скважину - я ведь все хорошо слышу, все эти его шорохи за дверью, а сейчас пускай пока не отлучается из приемной - он мне скоро понадобится. Только напишите все это по возможности коротко и строго - такие, как он, понимают только приказы". Сержант внимательно прочитывает "послание" и щелкает каблуками - Есть, мадам!- и покидает канцелярию.
Женщина. Это совсем не то, что Вы поняли.
Я. Возможно, мадам.
Женщина. Капитан!
Я. Да, да, капитан... конечно же...
Женщина. Да присядьте, наконец! Испугались пустой табуретки?
В профиль женщина - вылитая Бонна из маркитантского домика, но если разглядывать ее в анфас, то сходство моментально исчезает, а лицо приобретает некую одухотворенную изменчивость, словно нечто, отдаленно мне знакомое, неустанно силится вырваться за контуры, отведенные ему природой. Женщина точно кожей слышит на себе мой пристальный взгляд, хмурится и неожиданно спрашивает,- "Вы тоже заметили, да? Правда, я страшно похожа на генерала? Из-за этого идиотского сходства каждый новичок всенепременно и осторожно справляется у сержанта, действительно ли я его дочь. Кстати, генерала, если не ошибаюсь, Вы должны бы знать. Вы ведь Мангейф?
Я. (удивленно) Вам известно мое имя? Хотя, впрочем... Ну, конечно же, Полковник!
Женщина. (помрачнев) Полковник? Так Вы знакомы и с Полковником? Впрочем, это сейчас неважно. Нет, Мангейф, Полковник здесь как раз-таки не при чем - вполне достаточно досье на Ваше имя... Правда, о знакомстве с Полковником в нем нет ни строчки. Впрочем, за исключением этой мелочи, досье смотрится достаточно внушительно. Хотите знать подробности? Извольте. К примеру, из периода Вашей жизни, когда Вы еще только собирались то ли в Берн, то ли в Лозанну учиться философии и никак не могли сделать между ними выбор. Тогда, если помните, одним из Ваших увлечений было пастись самым бессовестным образом в семьях, имевших дочерей на выданье... Впрочем, к оправданию Вашему можно отнести то, что в ту пору Вы были еще очень молоды и вели себя, по крайней мере, корректно. Немедленно уберите Ваши ноги из-под стола и не пытайтесь еще раз прикоснуться ими к моим, иначе мне придется вызвать охрану.
Я. Но...
Женщина. Не прекословьте.
Я. Мадам, я не отрицаю того, что я действительно Мангейф, но во всем прочем Ваше досье меня с кем- то путает.
Женщина. Разве, Мангейф? С кем же оно может Вас спутать? Досье, во-первых, на Вас. А, во-вторых, Вы ведь вовсе не Мангейф. Просто однажды каким-то непостижимым образом - в досье об этом ничего нет - Вы им проснулись и с тех пор старательно разыгрываете перед всеми, как и сейчас, хорошо заученную роль. Перед всеми, Мангейф, перед всеми! И даже перед самим собой. Впрочем, поскольку в будущем, между прочим, весьма, возможно, недалеком, Вам предстоит перевоплотиться в нечто иное, все это не так существенно, чтобы заострять сейчас на этих моментах свое внимание. Вернемся лучше к текущим делам. Меня - можете считать это служебным интересом - интересует, что Вы о нас думаете?
Я. А что я могу еще думать? Вы - капитан, начальник этой заставы, а, может, и всего отряда. Хоть Вы и слепы, но Вам доверили как минимум взвод, может, роту, батальон - наверняка я этого знать не могу - глухонемых охранять переправу через мост на полпути к Городу. Для облегчения Вашего общения с рядовым составом к отряду прикомандировали глухого сержанта, выполняющего заодно функции переводчика при контактах служащих с такими, как мы, проезжими. Да, еще... Отряд, в общем-то, со своими обязанностями, похоже, справляется недурно.
Женщина. (укоризненно) Вы забыли сказать про лейтенанта, Мангейф. Что, при Вашем раскладе, он тут делает? (пауза) Вот видите! (торжествующе) Странно даже, что при таком досье, как Ваше, я еще испытываю по отношению к Вам нечто вроде доверия и симпатии! Может, оттого, что Вы совершенно не походите на Полковника?
Я. При чем здесь Полковник? Раз уж на то пошло, то чем он плох для Вас?
Женщина. Ого, как запела пташка! О полковнике мы еще успеем в свое время наговориться, хотя в глубине своего подсознания Вы уже сейчас смутно ощущаете, что я не так уж и не права. Но давайте разрешим сначала одно Ваше заблуждение насчет заставы. Очень может случиться так, что оно окажется для Вас не столь и маловажном. Итак, примите к сведению, что заставой распоряжается лейтенант и только лейтенант.
Я. Этот глухонемой?
Женщина. А что Вас так удивляет? Кому еще командовать взводом глухонемых, как не ему?
Я. Ну, хотя бы глухой, к примеру, раз уж не Вы.
Женщина. Пример неудачный. Глухой, во-первых, мой переводчик, а, во-вторых, всего лишь сержант, сержантом и останется - он ведь уже стар. А звание сержанта уже само по себе достаточное препятствие для того, чтобы удостоиться права командовать взводом. Но все это - сущие пустяки по сравнению с другими, куда более серьезными обстоятельствами! Но достаточно про сержанта. Поговорим коротко о Вас. Официально статус всей вашей троицы - задержанные, а задержанный - значит, посторонний, и потому Ваши слова не могут вообще приниматься во внимание при рассмотрении кандидатов на должность командующего взводом, потому как в этом случае пришлось бы кардинально пересмотреть весь Устав Караульной Службы. Ведь, насколько я понимаю, Вы ставите во главу угла вопрос о повышении контактабельности команды при общении с задерживаемыми лицами. Но ведь тогда придется учитывать также и всевозможные физические увечья среди задерживаемых, и для каждого такого типа иметь своего "переводчика". Представляете, к какому вздутию штата прикомандированных к взводу лиц приведет такой подход! А потому действует иной принцип при назначении на должность командира взвода, а именно - максимально облегченный контакт командующего с подчиненными, исходя сугубо из интересов команды. Ведь конечная цель - охрана объекта, и об этом никогда не следует забывать. Правда, при этом определенные пацифистски настроенные круги при каждом удобном случае выражают опасения относительно возможных непредусмотренных казусов при задержаниях, но на этот счет Министерством Обороны специально предусмотрен допустимый процент оплошностей. Величина этого процента держится в строгом секрете и ежедневно меняется по некоторому случайному закону наподобие генератора значений случайных величин, учитывающему поправки на сезонность, климатические условия местности - вплоть до прихоти влиятельных высших чинов армии, имена которых также хранятся под строгим секретом. Данные со всех воинских частей, состоящих при охранении, ежедневно поступают в засекреченный центр Министерства, где подвергаются обработке. И если центр обнаруживает хотя бы единичный случай превышения процента оплошностей, то назначается специальная комиссия по расследованию, во время работы которой в зоне провинившейся команды все экстренные меры в подразделении запрещаются вплоть до полного прояснения обстоятельств. Вы что-то хотели сказать?
Я. Упаси Бог, мадам! Но только одно - правильно ли я Вас понял, что мне не следовало обращаться к Вам с моим вопросом?
Женщина. А это целиком зависит от того, с чем именно собираетесь Вы обратиться. Ведь до сих пор Вы об этом не промолвили ни словечка.
Я. А ведь верно! (смеюсь) Но, может, мне все же лучше сначала обратиться к сержанту?
Женщина. (сухо) Не вижу разницы (настораживаясь). Э, да не Полковник ли Вас надоумил? Чертов дурак и провокатор! Говорите, раз уж Вы здесь. К тому же, сержант все равно обязан обо всем в первую очередь докладывать мне. Правда, он может соответствующим образом препарировать сообщение, но я редко обращаю внимание на его сентенции, предпочитая иметь дело с голыми фактами, а Вы и есть таковой Факт.
Я. Вот уж спасибо. Да и ладно.
И выкладываю как на духу все или почти что все.
Женщина. Правдоподобно (одобрительный кивок). Считайте, что Вам повезло на сей раз.
Я. (с надеждой) И Вы разрешите нам ехать?
Женщина. (смеется) Ишь какой прыткий! Я Вам этого не говорила. Здесь разрешает только лейтенант.
Я. (недоуменно) Так в чем же нам повезло, в таком случае?
Женщина. А в том, что Вы не обратились по глупости напрямую к лейтенанту.
Я вопросительно смотрю на нее. Женщина осторожно подходит к окну и становится крохотной черной фигуркой на пути ослепительного света. Ее острая тень перекрещивается с моей неподвижной фигурой, продолжается на полу и, изогнувшись, поднимается по стене на пару дюймов.
- Отключите же, наконец, эту вертушку на потолке,- слышится ее тихий ровный голос,- ее тупое жужжание переполняет меня до кожных волосков, и - никакого толку. Я поворачиваю выключатель на стене, подхожу осторожно к окну и становлюсь рядом, упираясь ладонями в изрезанный ножичком подоконник. Молча наблюдаю за тем, как шаловливый свет сплетает в единый узор наши изогнутые тени.
- Если не ошибаюсь, Вы, кажется, философ? - женщина опускает голову на мою грудь,- Правда ли, что особенно глубокие философы думают, как правило, плоско? - играет рассеяно пуговицей на моей рубашке,- в Вашем дыхании есть нечто такое - словно чистый
свежий воздух, в котором чувствуешь себя счастливой как-то по-особому. И от этого появляется сильное желание помочь пусть самой малостью, хотя, если судить по тому, что собрано в Вашем досье, свинья Вы порядочная,- смеется, довольная шуткой,- неужели непонятно, что обратись Вы сперва к лейтенанту, как вас, всех троих, мигом поставили бы к стенке? И не думаю, чтобы я стала тогда вмешиваться.
Я. (принимая заданный тон) Но за что же? Какие такие грехи висят на нас?
Женщина. Дело не в вас, а в Полковнике. Успокойтесь. Относительно же Вас и Вашего спутника - скажу по секрету - решение уже принято. Вы вольны покинуть заставу в любой момент.
Я. Вернуться обратно в Деревню? Мы это знали и так, только вот Полковник против.
Женщина. Против? (смех) Конечно же, он будет против! А вы, между прочим, вольны ехать и в Деревню, если вам того хочется. Но не лучше ли в Город?
Я. А Полковник останется здесь?
Женщина. Более того. Не пройдет и часа после вашего отъезда, как он будет незамедлительно повешен. Таково решение.
Я. (осторожно) А нельзя ли чем помочь и Полковнику?
Женщина. Поздно. Дело закончено еще с месяц тому назад и истице уже выслано соответствующее извещение. Так что помочь Полковнику может только сам Полковник. Собственно говоря, только поэтому мы не возражаем против его отъезда обратно. Вы вероятно, уже догадались, что я и сержант представляем при заставе специальную комиссию? Нет? Так знайте. Застава неоднократно уже превышала лимит допускаемых оплошностей. Более того, это самый тяжелый взвод во всем округе. Затрудненный контакт с посторонними - глухонемые, да будет Вам известно, народ до крайности кровожадный, да вдобавок еще эта жара... Даже для Вас с Ульрихом мне дважды пришлось использовать право комиссии на вето, но вот с Полковником... Здесь лейтенант смог воспользоваться ссылкой на инструкцию особого дозволения на отстрел шпионов и диверсантов, и я уже была неправомочна возразить ему что- либо. Вот так.
Мы оба молчим. Ужасающая жара, а в комнате - ни одной мухи. Они здесь не
приживаются,- говорит тихо капитан, словно угадывая мои мысли. Молчание затягивается. Наконец, рядом в приемной кто-то глухо кашляет. Наверное, вернулся сержант, а, может, и сам лейтенант пожаловал. Интересно, кашляют ли глухонемые? Пахнет китайским чаем с жасмином, хотя, возможно, это просто обманчивый воздух пустыни, провонявший сырым песком. Меня тянет обратно в нашу палатку - растянуться на походной кровати, расстегнуть на рубашке все пуговицы и смотреть сквозь дыру на брезенте на кусочек оранжевого, как и все вокруг, исключая сторожку и синие униформы, неба. Смотреть до тех пор, пока оно не почернеет или не помутнеет в глазах. Молчит и женщина. Возможно, она думает о чем-то схожем, хотя о каком сходстве может идти речь, когда имеешь дело со слепой женщиной? Вполне вероятно, что ей хочется чего-то непристойного, но в рамках достойного - например, чтобы я поцеловал через дыру на чулке кусочек ее белой ноги, которую она так кокетливо выставила напоказ. "Немы груди ея" - где сие было сказано? В одном из библейских апокрифов, надо полагать. Я осторожно отстраняю ее и возвращаюсь обратно на место. Женщина подбирает ногу и, сгорбившись, ковыляет к кровати.
- У Вас еще есть ко мне вопросы? - устало спрашивает она, растягиваясь во весь рост на заправленной кровати.
- Да, пожалуй. Скажите, Вы ничего не слышали о Нине? Возможно, Вы встречали ее здесь, на заставе?
- Нине? - она потешно морщит носик,- Нина? Не припоминаю. Нет, конечно же, нет. С чего это взбрело Вам в голову такое странное имя - Нина... А это случайно не жена мэра, которую, по слухам, зарезали на днях вместе с малолетним сыном?
Я отрицательно мотаю головой. От меня не укрываются, однако, нотки фальши, на миг
мелькнувшие в ее голосе. Возможно, задав вопрос влобовую, я допустил неосторожность, даже бестактность, о которой, как знать, может, придется и пожалеть. Так или иначе, необходимо попытаться затушевать как-то возникшую некстати настороженность, тем более что - кто бы мог подумать! - меня отчего-то задела судьба Полковника.
Я. Прошу прошения, если что не так, капитан. Мы с приятелем разыскиваем в ваших краях одну общую знакомую и есть опасения, что она... одним словом, исчезла. Поймите и Вы нашу обеспокоенность. Я и подумал – может, Вы могли бы чем помочь?
Женщина. Армия - не скорая помощь (морщится). Вы можете немедленно ехать в город, но на большее не рассчитывайте. Это все, что я могу для вас сделать. И для Полковника тоже. Только обязательно отметьтесь у лейтенанта.
Я. Извините за назойливость, мадам, но еще только один вопрос. Чем это так провинился Полковник? Неужели его вина лишь в том, что форма его не того цвета, что на этих глухонемых уродах в масках?
Женщина. (обрадовано). Вы обратили внимание, да? (широкая улыбка) До чего же обманчив воздух пустыни! А ведь они вовсе не в масках. Верно, кой-какой грим они употребляют, как, к примеру, конвоировавший Вас розовощекий пехотинец. Или, скажем, парик у лейтенанта. Но ведь это не то же самое, что маска. А знаете, для чего лейтенанту парик? Он совершенно и безобразно лыс! Я сама по ночам ощупываю его лысину, не знаю, догадывается ли он об этом? А в остальном - он солдат что надо, хотя и громко сопит во сне. Поговаривают даже, что его ревнует ко мне, причем сильно, ваш Полковник.
Женщина кокетливо улыбается, но улыбка без очков оставляет жуткое впечатление. Словно ее слепота незримо продолжена в уголках изогнутых луком Эрота губ.
Я. Так они не в масках? Но ведь и Полковник заметил это!
Женщина. Полковник, полковник (передразнивая). Дался Вам этот Полковник! Они имитируют маски, а он и поддался на уловку! А, признайтесь, здорово это у них получается - даже не раскрывают своих ртов! К сожалению, я не могу видеть всего этого сама и знаю лишь по рассказам сержанта, а он - ужасно недоверчивый человек. Жаль, что Вы его почти не знаете (и неожиданный поворот). Послушайте, а, может, останетесь у нас? 3апасную форму Вам подберем. А?
Я. Весьма польщен и благодарен Вам. Боюсь, не по Сеньке шапка, да и некогда ныне. Могу ли я позволить себе еще один вопрос - к чему весь этот маскарад с имитацией?
Женщина. А Вы пошевелите немного мозгами... Ладно, не стану Вас мучить - это ловушка. Но... сами понимаете.
Я. Ловушка? Но зачем?
Женщина. А для людей в настоящих масках.
Я. (не сдержав усмешки) И богат улов?
Женщина. Со вчерашнего дня - да. Нет, конечно, это не Вы и не Ваш друг.
Я. Значит, остается Полковник?
Женщина. Да, Полковник. А чему Вы удивляетесь? Неужели до сих пор не распознали в нем китайца? И весь маскарад с учениями - ловушка для китайца. Не смейтесь - как могли Вы, любитель Ли Бо и Шан Хай Цзин, не заметить за все это время китайского акцента? Впрочем, все вы, зрячие, слышите неважно. Если вообще считать, что вы слышите.
Я. А Вы не заблуждаетесь, капитан? Он, правда, слегка шепелявит, но это, скорее, его шотландские корни. К тому же у него нет нескольких передних зубов…
Женщина. А маска? Что Вы на это скажете? Ведь только китайцы умеют на
сегодняшний день делать маски с раздвигающимися губами. И вспомните еще вот что - не говорил ли он, что работает в контрразведке по Китаю и потому знает китайский?
Я. (обескуражено) Что-то в этом роде он действительно говорил. Но...
Женщина. Какие тут могут быть "но"! Это же его алиби на случай, если он невзначай заговорит во сне по-китайски. Припомните еще - не он ли упросил вас заехать за водой к маркитантке?
В ее голосе вновь появляется спавшая было напряженность, которая моментально передается по воздуху и обволакивает меня бесцветным плотным облаком, затрудняющим дыхание. Я решаю неопределенно отмычаться - пусть сама выбирает между необходимым и желаемым для нее ответом. В такой ситуации, как моя, лучше всего уступить право хода,
полагаясь всецело на судьбу - по крайней мере, не будешь упрекать себя в дальнейшем за
неудачный ответ. Не могу же я знать наверняка - видел ли кто нас у маркитантки и кто это тот, который видел. Или все это всего лишь предположения и догадки?
Женщина. Ну и, слава Богу (вздох облегчения). Ведь неправильный ответ мог бы вас погубить.
Я. Да, но каким образом?
Женщина. Обыкновенным. Вас бы расстреляли или повесили вместе с Полковником за соучастие в шпионаже, если Вас - это интересует.
Я. А доказательства?
Женщина. А Ваше добровольное признание? Разве Полковник не предостерегал вас с Ульрихом, что стратегическая разведка не нуждается ни в доказательствах, ни в фактах? У нас свои методы (молчание). Вы можете ехать. И поторопитесь - нам еще надо успеть до вечера повесить Полковника.
Я. Чем же мы мешаем Вам, мадам? Вешайте на здоровье.
Женщина. Мешаете уж (вялый мах рукой). Ведь приказ о повешении Полковника уже подписан.
Я. Ну и?
Женщина. Послушайте, а Вы случайно не из Глазго? В приказе ведь четко записано - повесить после отъезда посторонних. Считается, что у нас, в Армии, повешение, как негуманный акт, не практикуется. Глупо, конечно, но приказ есть приказ. К тому же лейтенант настаивает на повешении лично - стреляют они из рук вон плохо, да и патронов давно не подвозили. Так что поспешите - неровен час, объявится еще, что Вы мне соврали, а то и того хуже - говорили по секретному кабелю.
Я. Какому... какому кабелю?
Женщина. Ваше удивление доказывает вашу непричастность. И все же поспешите - лейтенант до сих пор еще колеблется - Вас ли он видел из засады в барханах возле маркитантского домика? Его колебания и моя уверенность в этом - единственное, что покамест охраняют вас. Вы свободны. И окажите напоследок услугу - попросите сержанта не храпеть так громко в приемной и пусть принесет мне чаю с медом.
Я. Неужели бедный Полковник обречен и у него нет выхода?
Женщина. Выхода? (пустые глазницы впиваются в меня мертвой хваткой) Отчего же - будет достаточно, если он признает себя моим мужем и обвинение с него тотчас же будет снято. И он это знает. Поймите меня правильно - это не шантаж и не пустая угроза. Впрочем, если Вы решитесь подменить его собой, то может и … Таков неписаный
армейский кодекс чести.
52
ПОБЕГ
После затхлых канцелярских испарений прохладный сумрак палатки кажется погруженным в покой тихим оазисом, чья причастность внешнему миру барханов и караульных усугубляется отсутствием Полковника. Даже небольшая дыра в брезенте у самой перекладины и та на своем месте, как бы акцентируя принадлежность нашего временного пристанища сфере мелких постоянств и привычек. Скорее из вежливости, чем по обеспокоенности, я осведомляюсь у Ульриха, куда запропастился Полковник.
Ульрих. Ушел на прогулку сразу, как истекло назначенное им время. Между прочим, он наводил про тебя справки - кажется, в чем-то он на тебя здорово сердит. Ваша демократия, заявил он беспардонно на мои возражения, означает лишь одно - делай что хочешь! И в этом смысле Ваш приятель - то бишь ты, Мангейф - просто неподражаем. Бьюсь о заклад - так сказал он - что вместо того, чтобы спокойно дождаться сержанта, он крутит там шашни с капитаншей, а на нас ему - тебе, то бишь - глубоко наплевать!
Я. У твоего визави, позволь заметить, весьма дурной тон. К тому же он еще и заблуждается. Ты же, как водится, промолчал?
Ульрих. Отчего же? Я возразил ему в том духе, что ты, мол, и черта не выдашь другим чертям, не то, что какого там Полковника. Но он, тем не менее, остался очень недоволен. Ульрих,- сказал он,- Ульрих, помяни мое слово, тебе еще доведется увидеть своего приятеля в униформе продавца бакалейной лавки. И это будет наш с Вами - со мной, то бишь - приговор. Его глаза - продолжал он,- свидетельство его бесчисленных пороков. Разве ты (в смысле я) видел такие глаза у добропорядочных граждан?
Я. (холодно) Я и не подозревал, что вы уже на ты!
Ульрих. Я тоже. Но он был очень взволнован. Очень. Поверь мне.
Я. Так отчего тогда ты не пошел с ним прогуляться, или он не сумел должным образом настоять на этом? А, может, ты и в самом деле плохо переносишь жару? Ты ведь так примерно объяснял ему, правда?
Ульрих. (морщась) Оставь в покое жару. А заодно и Полковника - эта тема мне здорово приелась. Попробуй взглянуть на вещи непредвзято - ведь Полковник, скажу тебе грубо и откровенно, замечательный парень, пусть и солдафон, этого я не отрицаю. Но во всем остальном... Ты бы только видел, как предусмотрительно относится, к нему весь местный персонал - все как один носятся с ним прямо как тюремный надзиратель перед казнью заключенного. Они даже подмели нам пол!
Я. Представляю.
Ульрих. Ты это о чем?
Я. Отстань. Я еще пока сам думаю об этом, не мешай. Займись лучше чем полезным. Напиши хотя бы заглавными буквами транспарант средних размеров, что-то наподобие "СВОБОДУ ГОСПОДИНУ ПОЛКОВНИКУ!", повесь его над входом и пусть видит сие всяк сюда входящий.
Я исподлобья наблюдаю за Ульрихом - забавно видеть, как его странные телодвижения вокруг жертвенника напоминают чем-то замедленную съемку пляски сибирских шаманов. Воздух в палатке пропитан запахом второсортного пойла, приправленного ароматом терпкого трубочного табака - невыносимая, особенно в жару, смесь. Со стенки палатки противоположной входу прямо на меня смотрит в упор с прикрепленной двумя кнопками фотографии длинное миловидное лицо Нины с донельзя обольстительно подведенными помадой губами. На фотографии у нее короткая мальчишеская прическа, бывшая в моде лет пять тому назад. Ясные крупные глаза таят в своей глубине сухую нежизненную усмешку - фотографировал явно любитель. Нина полулежит на пестрой турецкой оттоманке, слегка повернувшись на левый бок и подтянув к животу ноги. Ее голова слегка запрокинута назад таким образом, что оба глаза расположены строго по вертикали. Я отлично помню этот дагерротип - точно такой же, только с размашистой дарственной надписью, имелся в свое время и у меня. Нина сфотографирована
на нем во время своего бенефиса в роли яванской танцовщицы в каком- то в меру вульгарном шоу из тех, в которых за умеренную плату и без права гонорара каждый честолюбивый столичный житель имеет право в строго отведенные для этого дни (кажется, их набирается то ли пять, то ли семь за месяц) опробовать свои силы в магическом театре Бриггеля в роли главного героя или героини. Говорят, такие постановки пользуются бешеным зрительским спросом. В те годы к подобного рода реликвиям я относился небрежно, а потому не особо и огорчился, когда в один прекрасный день обнаружил ее пропажу при весьма, кстати, странных, но подзабытых уже обстоятельствах. Помню только, что они были неординарны. Но сейчас меня вдруг словно кольнуло чуть пониже сердца, и я ощутил прилив грусти и слез в горле. Стареем,- подумал я,- грусть воспоминаний - это память о приближающемся конце... Ты прав, дружище, вот они, первые признаки неизлечимой эпидемии, поразившей с незапамятных времен Начал все живущее.
Ульрих. Ты что это, собираешься спать? Весьма некстати.
Я. Надо бы переговорить, но дождемся, пожалуй, сперва Полковника.
Ульрих. О чем говорить (удивленно)? Все уже обговорено и так.
Я. То есть, как обговорено?
Ульрих. А так. Окончательный выбор за тобой, только пусть сперва подойдет Полковник.
Я. Ты не можешь выражаться яснее? Что Вы тут без меня надумали?
Ульрих. Мало времени (поглядывая на часы). Очень мало. Да и Полковник скоро объявится. Одним словом, выбирай кого сам: один из нас - я не имею в виду Полковника - едет в Город и посылает на подмогу остающимся бронетранспортер - Полковник даст нам рекомендательное письмо к начальнику гарнизона - они с ним давние кореша - или же...
Я. Или?
Ульрих. Или мы все втроем возвращаемся обратно.
Я. Странно все это слышать от тебя, Ульрих. Кажется, именно ты был категорически против возвращения. Что же произошло?
Ульрих. Был - не был. Какое это имеет сейчас значение? Считай, что наши голоса с Полковником разделились. К тому же он ручается, вдобавок, в случае твоего отказа, провести нас в Город по другой, мало кому известной дороге, где мы наверняка не наскочим на патруль.
Я. Браво! Откуда в тебе столько уверенности в Полковнике и, вообще, в том, что нас отсюда выпустят?
Ульрих. Мы переговорили с глухим, пока тебя не было. Он предложил нам
на выбор один из этих вариантов. Полковник решил, что будет справедливым оставить выбор варианта за тобой. Мангейф - человек серьезный,- сказал он,- к тому же сейчас его нет с нами, так кому же, как не ему, принадлежит по праву последнее слово? Видишь, как высоко тебя ценит Полковник! Кстати, а чем ты занимался все это время в сторожке? Ведь ты отсутствовал около двух часов, что, согласись, немало. Полковник даже забеспокоился.
Я. Даже так! А мне и невдомек.
Ульрих. Перестань! Каждые четверть часа полковник заглядывает в палатку и вопрошает: "Мангейф все еще не вернулся? О, как я обеспокоен!"
Я. Не думал, что в полковничьей голове столько благородства. Что происходит с миром, Ульрих?
Ульрих. Полковник беспокоился не о тебе. Ты не ответил на мой вопрос.
Я. Пил с капитаншей чай.
Ульрих. С тебя сбудется. Выходит, Полковник не так уж и не прав. Так ты уже решился на выбор? Что мне сказать Полковнику?
Я молчу. Ульрих не торопит с ответом, хотя тайком, нет-нет, да и кинет взгляд на часы. Возможно, они успели о чем-то сговориться с Полковником, а, может, голоса и в самом деле разделились поровну и сейчас мое мнение окажется решающим. Если, конечно, все это не розыгрыш.
Я. Ты уверен, Ульрих, что глу... сержант имел право на подобного рода предложения?
Ульрих. Абсолютно. Полковник - надо признать, он дока по такого рода обстоятельствам - дал мне подробнейшие разъяснения. Суть их вкратце в следующем. Номинально командует на заставе капитан. Баба, сущий дьявол с метелкой, вобщем, об этом ты уже знаешь... Но (поднимает кверху палец, караульным расчетом заправляет здесь глухой. И не только потому, что он - доверенное лицо капитанши. Вовсе нет. Фокус весь в том, что благодаря своим физическим достоинствам - или недостаткам, называй, как знаешь - одним словом, физическим особенностям его фигура в настоящих условиях - ключевая. Ведь вся информация к капитанше поступает исключительно через него. Ты скажешь - глупо, но это действительно так. Учти еще, что малый он не промах. "Жизнь - это как сказка в пересказе глупца,- заключил в конце Полковник,- учти это, Ульрих и запомни".
Я. Мне все это мало о чем говорит. Пусть все, что ты сказал - правда. Допускаю, более того, даже лейтенант в реальности таков, каковым он рисуется мне в моем воображении после сказанного тобой - типичный радетель Устава не у дел. Но ведь и тогда остается еще капитанша и окончательное решение в конце-концов принимает она сама, независимо от слухов, поступающих к ней от сержанта, и более того - от преданного ей всецело сержанта.
Ульрих. (машет руками) Да Бог с тобой, Мангейф! Не ты ли обожал в детстве игру в испорченный телефон? Так отчего бы сержанту не поиграться в нашем случае в ту же самую игру, тем более что в создавшихся условиях она приобретает оттенок серьезности? Да еще и с выгодой для себя.
Я. Какие еще выгоды? Вы что, дали ему денег?
Ульрих. Деньги... В этих песках они - куча бумажного хлама. А насчет выгоды... Ясное дело - какой. Разве ты не в курсе, что Полковник подарил ему на память твои ручные часы?
Я. Любопытно. А отчего не свои?
Ульрих. Своих у него нет - он оставил их в залог у Бонны. Те же, что сейчас на нем - не могут быть подарены, поскольку имеют выгравированный номер и являются имуществом войсковой части, где он служит. Да сержант на них и не позарился б. Одно дело, когда у тебя находят вдруг неоприходованные часики и совсем другое, если на них указан инвентаризационный номер чужой части - тут дело попахивает трибуналом. Впрочем, все это не заслуживает теперь внимания, поскольку часы уже переданы и нет никакой возможности востребовать их обратно. Скажу тебе одно - может, это будет тебе интересно - что глухой и Полковник, как я исподволь подметил, давно и весьма близко знакомы друг с другом, хотя оба изо всех сил стараются скрыть этот факт от посторонних. Именно их тщательные потуги в этом направлении разбудили мою подозрительность. Эге,
Ульрих, - сказал я сам себе,- а ведь это одна шайка-лейка!
- Плесни-ка мне водки,- перебиваю его,- у нас ведь осталось? Ульрих с готовностью достает из-под койки полковника кожух. Водка теплая и вонючая, но идет на удивленье легко. Ты еще сомневаешься в Полковнике,- хохочет Ульрих,- вот, закуси. Мои сомнения,- отвечаю ему с набитым ртом,- начинаются с конца, прозит! Ульрих сожалеюще смотрит на меня, комически сузив правый глаз,- Мангейф,- начинает он,- ты ведь болтун, противный-препротивный. Но, как мыслитель, ты зачастую мне импонируешь. Предупреждаю, остерегайся Полковника! Не наливал бы себе больше,- задеваю слабую струнку Ульриха,- не надо. Отчего же? - он удивленно вскидывает глаза. Во-первых,- выговариваю ему,- мало ли что, и водка нам еще может пригодиться; во-вторых, теплая водка - дрянь, уверяю тебя - от нее поносы и все такое; ну, а в-третьих - тебе еще садиться за руль и чесать за подмогой в Город. Ты так решил? - вскакивает с койки Ульрих,- и даже не дождавшись Полковника?
Глубоко затянувшись, я выпускаю в него поток табачного дыма и с удовольствием наблюдаю за последовавшими гримасами - они всегда уморительно действуют на меня - пока, поперхнувшись, не захожусь сухим лающим кашлем. Ульрих терпеливо смотрит в сторону, дожидаясь остановки. Я отхожу быстро и сплевываю на пол желтую, полную никотина слюну.
Я. Ну, извини. Пока твой разлюбезный Полковник соблаговолит появиться, может стать поздним принимать какое-либо решение. К тому же я плохо вожу машину, и поэтому твое состояние уже сейчас внушает мне серьезное беспокойство.
Ульрих. К черту. Мы могли бы поехать и втроем. Вспомни - Полковник знает дорогу в объезд. И потом, при случае он мог бы сменить меня за рулем.
Я. (стараясь как можно суше) Возможно, но уж как-нибудь в другой раз, ладно? И потом - ты чересчур, как мне кажется, доверяешь Полковнику - ведь мы о нем толком ничего до сих пор не знаем. Можешь считать, что я из вредности морочу тебе голову, если тебе от этого станет легче, но пить тебе я больше не позволю.
Ульрих. В чем я и не сомневаюсь. Просто позволь заметить, что и ты его знаешь не в большей мере, чем я, кажется, даже чуточку меньше, но ведь тебя не переубедишь.
Я. (примирительно) Не обижайся, Уло. Не стоит - не тот случай. Кто нам в конце-концов Полковник? Я ведь и раньше где-то встречался с ним - уж очень приметная у него рожа. Только вот где - не припомню. Может, у Генерала? Нет, не помню. Короче - ты едешь в Город и не возражай старшему.
Полковник, не спеша, возвращается, наконец, с прогулки и мы втроем быстро покидаем палатку. Часовой у порога отдает честь по всем правилам, после чего внимательно следит за нами до тех пор, пока из-за пригорка не появляется сторожевой секрет, который и сопровождает нас до самой машины, пристроившись сбоку. У машины собралась небольшая толпа солдат. У многих из них в руках короткие ломики и железные цепи, кое у кого - даже походные тесаки. Столпившись возле нас полукругом, они молча наблюдают за жестикуляцией лейтенанта. Среди толпы я замечаю знакомое лицо сержанта. Он стоит, чуть отстранившись, словно не имеет к собравшимся никакого отношения и только по его загорелому лицу время от времени пробегает легкая тень усмешки, выдающая его интерес к происходящему. Сержант, однако, отлично владеет собой - держится в рамках дозволяемого и именно это, как мне кажется, раздражает лейтенанта больше всего. Толпа осторожно отодвигается чуть назад, освобождая проход к машине, и только сержант остается на своем месте, отчего окончательно и сливается с ней.
При таком распределении сил можно делать что угодно,- замечает Ульрих,- может, стоит попытаться сорваться всем вместе? Не испытываю особого желания рядиться в чужую шкуру,- отнекивается Полковник. Ульрих, мы ведь обо всем уже договорились,- одергиваю приятеля,- к чему тогда все это? Впрочем, если так уж необходимо, готов ехать вместо тебя, но, предупреждаю - водитель из меня никудышный; кстати, напомни, где у тебя тут ручной тормоз? Одним словом,- подытоживает перепалку Ульрих,- если я верно понял обоих, гениальный человек обязан нападать в одиночку. Он садится в машину и заводит мотор. Толпа, изрядно прибавившая к тому времени в численности, начинает потихоньку рассеиваться, словно обманутая в каких-то непонятных нам ожиданиях. Покидающие по нескольку раз оборачиваются назад и замирают на некоторое время, словно боясь просмотреть нечто, не вписывающееся в их повседневный размеренный быт. Лейтенант тем временем подбегает к сержанту, и они обмениваются быстрыми и решительными жестами. Не пожелавшие разойтись плотней группируются вокруг спорящих, и время от времени некоторые, особо эмоциональные, поднимают кверху большой палец одной из рук, как бы выражая тем самым свое одобрение одному из спорящих. Иногда слышатся жидкие аплодисменты - как правило, это солдаты, покинувшие место действа, но не успевшие еще скрыться из виду. Тем временем, судя по характеру жестов, спор достигает апогея. Собравшиеся напряжённо следят за каждым жестом, словно ожидая чего-то ужасного, трагичного, витающего в воздухе с момента нашего появления. Их выпученные красные глаза и застывшие в тишине, прерываемой звуками заводимого мотора, тела, взятые вкупе, напоминают гигантскую синюю пантеру, изготовившуюся к стремительному прыжку по первой же команде дрессировщика. Толпа больше не расходится. Более того, солдаты, застрявшие на полпути, бегом возвращаются обратно, вливаясь в синий поток. Вскоре собравшиеся заполняют собой все пространство до выкрашенной в белый цвет сторожки. Сержант, судя по его неприличным даже для нас жестам, откровенно чем-то недоволен. Но лейтенант упрямо продолжает настаивать на своем. Красноречивые, полные злобы, взгляды, которые глухой порой кидает в нашу сторону, не сулят нам в перспективе ничего хорошего, но именно они вызывают всякий раз довольную саркастическую ухмылку его противника. Наконец, глухой, не выдержав, ретируется в сторону сторожки. Канцелярии,- поправляет меня Полковник,- Вы оговорились, Мангейф.
Лейтенант вразвалочку следует за сержантом. При этом он несколько раз оборачивается и, пристально вглядываясь в нас, заговорщически подмигивает. Толпа спешно рассасывается, и уже через каких-то четверть часа пространство перед нами пустеет, если не принимать в расчет караульных постов, расставленных в строго геометрическом порядке через каждые тридцать метров. Ульрих сигналит на прощание и трогает с места. "Вы как-то раз замечательно высказались,- говорит, повернувшись вполоборота в мою сторону, Полковник,- про летящую стрелу, которая покамест не достигла цели. Очень надеюсь, что Ваш приятель не уснет по пути - Вы обратили внимание, как мало он спит в последнее время? А ведь сон – продолжение жизни. Впрочем, к чему я? Пора возвращаться обратно в палатку. Будем ждать".
Двое конвойных тенью следуют за нами и присоединяются к караулу, застывшему в регламентированной Уставом позе шагах в двух от входа. За время нашего отсутствия кто-то основательно успел прибраться в палатке, не только очистив от окурков жертвенник и пол, но и убрав ненужную теперь койку Ульриха вместе с тумбочкой. И, несмотря на это, внутри не стало просторней - видимо соответственно уменьшили и сами размеры палатки или определенным образом передвинули оставшуюся мебель. Полковник, однако, придерживается иного мнения.
Узкая стройная фигурка Нины с героически застывшим выражением лица, в котором проскальзывают и девчоночьи черты, по-прежнему красуется на фотографии. Как бесконечно долог целый день! -невольно вырывается у меня. А год? А вся жизнь? - откликается моментально Полковник,- давайте, поэтому, не будем строить наперед планы, сколь привлекательным дело это нам не казалось, и предадимся объятиям терпеливого выжидания. Вы не согласны со мной?
Полковник. (протягивая пластмассовый стаканчик) Пейте. Это средство прекрасно излечивает от вынужденного безделья.
Я. Что же нам еще остается делать? Ваше здоровье, Полковник! (пауза) Как по-вашему, теперь за нас примутся всерьез?
Полковник. Не надо так громко (поднося палец к губам) - плохая примета.
Я. Чего Вы боитесь, Полковник? Уж не сержанта ли? Признаюсь, мне он тоже показался сомнительной личностью.
Полковник. Мангейф, не клевещите на сержанта. Однажды во время учений он помог мне избежать позорного плена. Плен, правда, условный, но когда это происходит в щекотливой ситуации, да еще на глазах самого Генерала... Ведь воспользуйся сержант тогда моментом и как пить дать стал бы офицером! Очень надеюсь, что он поможет и во второй раз. Опасаться же нам следует вовсе не его, хотя излишняя внимательность не повредит и тут. Опасаться надо команды. Я не удивлюсь, если вдруг окажется, что они лишь притворяются ущербными. Вы только взгляните на их ничего не выражающие лица - разве это лица глухонемых?
Я. Вы хотите сказать, что жилище наше небезопасно? Может мы зря остались и не послушались Ульриха?
Полковник. Небезопасно? Еще бы! Но разве у нас был иной выбор, или я где-то ослышался?
Я. А Вы сами не догадываетесь, Полковник?
Полковник. Я имею в виду нас с Вами, а не Ульриха. У него свой выбор. Пейте же, Ваше здоровье! Я Вам очень благодарен, и Вы должны догадываться, за что.
Я. Вы имеете в виду мой утренний визит? Отбросим сантименты в сторону, Полковник, не хватало еще выслушивать Ваши благодарности. К тому же и у Вас ведь имеется собственный выбор, не так ли?
Полковник. Мангейф! (укоризненно) То, что она от меня требует, это отвратительно. Я скажу Вам, но обещайте, сугубо между нами - она совершенно не любит бродить вдвоем ночами по паркам из-за скамеек, нашпигованных влюбленными парочками. И еще терпеть не может пить по утрам водку. А я так не могу.
Разговор заходит в тупик. Молчание в палатке нарушается только шумом доносящейся из лагеря возни, за которой я наблюдаю, откинув полог при выходе. Часть солдат, прихватив с собой знамя, при полном снаряжении и под барабанный бой покидает строевым шагом территорию лагеря и скрывается за ближайшим барханом. Другие - в их числе лейтенант - суетятся возле канцелярии, откуда через некоторое время появляется капитанша, сопровождаемая глухим сержантом. Они, не спеша, садятся в потрепанный армейский джип, и лейтенант быстрыми шажками семенит к машине. Он отдает честь, после чего между ним и сержантом происходит интенсивный обмен жестами. При этом сержанту непостижимым образом удается синхронно озвучивать для капитанши жестикуляцию лейтенанта. Лейтенант несколько раз выразительно тычет в нашу сторону указательным
пальцем и всякий раз капитанша решительным жестом ставит его на место. Наконец, им удается как-то сговориться промеж себя, хотя, как мне кажется, сержант остается неудовлетворенным. Так или иначе, машина рывком трогается с места и, не доехав до палатки каких-то десяток метров, разворачивается в сторону, противоположную Городу. Вскоре ее шум растворяется в великом беззвучии пустыни. После отъезда специальной комиссии лейтенант, не теряя времени, отдает решительный приказ. Часть солдат отделяется от общей группы, и направляются к мосту, остальные разбредаются кто куда. Трое солдат заходят в канцелярию и начинают таскать оттуда толстые кипы бумаг, перевязанные крест-накрест шпагатом. Лейтенант надевает солнцезащитные очки, скидывает с себя обмундирование и, раскрыв над собой забытый капитаншей зонтик, опускается на раскаленный песок.
В отличие от меня, Полковник выглядит куда как бодрее. Надо бы прибрать фотографию,- размышляю я вслух,- не понимаю, как Ульрих мог забыть ее здесь?
Полковник. (равнодушно) Вы имеете в виду фотографию на стене?
Я. Чего же еще?
Полковник. В таком случае, позвольте Вам заметить, что Вы неправы. Разве это фотография Ульриха?
Я. Не оригинальничайте Полковник. Это не моя фотография.
Полковник. А я и не говорю, что это Вы. Дело в том, что фотография принадлежит мне.
Я. Полковник? Разве что Ульрих подарил ее Вам?
Полковник. Ваш приятель? Кто Вам сказал это? Этой фотографии у него и быть не могло.
Я. (раздраженно) Не кажется ли Вам, Полковник, что Вы очень уж уверены в себе? Кто же эта дама, по-вашему?
Полковник. Вам-то что за дело? Не слишком ли Вы настырны, молодой человек? Повторяю еще раз - фотография - моя собственность. Где Вы видели, чтобы в наше с Вами время собственность была бы подарена? Дарят подарки. Вы не верите мне по-прежнему, судя по Вашим глазам. Что ж, можете убедиться в этом сами. Внимательно посмотрите на обратную сторону фотографии и если найдете там посвящение Ульриху, можете забрать ее себе, и еще я уплачу Вам штрафную вдобавок.
Я машинально переворачиваю фотографию и от неожиданности вскакиваю. Убедились? - ухмыляется Полковник,- может, достаточно?
Посвящение на фотографии адресовано мне, хотя имени моего в нем не указано. Вместо имени в нем написано - «моему манихейцу", но для меня этот достаточно. Манихей - мое студенческое прозвище за увлечение дуалистическими течениями в мировых религиях (раздел - «Восточные народы"). В ту пору, к которой относится фотография, мы с Ниной посещали один и тот же теннисный корт. Незадолго до того Нина развелась со своим мужем-прохиндеем. Довольно респектабельным и небезосновательно. Его отец, потомственный учитель одной из престижных провинциальных школ, будучи добропорядочным пуританином, приложил максимум усилий, чтобы привить собственные симпатии и взгляды отпрыску, коего воспитывал с детства в полуармейской строгости и немало преуспел в этом. Нину на педанта-пуританина, да к тому же и по убеждениям, хватило чуть побольше времени, чем отводится нашими неписаными правилами на свадебные путешествия, да и то, видимо, лишь оттого, что половину этого срока супруги провели врозь - такова, как помнится, была странная, на первый взгляд, воля его отца. Впрочем, ему видней - кому как не ему было знать о слабых местах своего чересчур уж перевоспитанного сынка и не чувствовать, пусть подспудно, возможные последствия продолжительного испытания нареченной собственным чадом. И раз уж свадебному путешествию не миновать - таковы уж традиции, ничего тут не попишешь - то хоть как-то смягчить переход от фривольной жизни, к которой была (как он догадывался, да иначе ее и помыслить было невозможно!) приучена Нина, к более обеспеченному, но и не менее унылому существованию было на его взгляд просто необходимо. Да он и не ошибся, разве что в том, что и отведенного приличиями срока Нине хватило с лихвой, чтобы объективно разобраться в характере настигшего ее счастья и потребовать развода. "Черт бы побрал всех этих вонючек,- жаловалась она мне по завершении утомительной процедуры, на которую я был приглашен как свидетель,- чего доброго этим умникам взбрело бы еще в голову каждый месяц таскать меня на гинекологический осмотр на предмет выявления беременности ради каких-то там прав наследования, на которые мне ровным счетом наплевать. Можно ли считать такое нормальным? А ведь закон на их стороне!"
Я. Изволите шутить, Полковник! Объясните-ка толком, как в Ваши руки попала эта фотография? И не морочьте мне голову вашей стратегической разведкой.
Полковник. (сердито) Глупости! Какое ко всему этому может иметь отношение стратегическая разведка? Или, по-вашему, у них нет иных забот? Может, Вы так думаете, потому как полагаете, что я из стратегической разведки? Какое заблуждение! В жизни не слыхал ничего более вздорного - ведь на моем кителе совсем не те петлицы (раздается сильный взрыв). Это же мост! Они взорвали мост, подонки!
Я. Выглянем осторожно из палатки?
Полковник. С ума посходили! Вы полагаете, что в этом есть какая-то необходимость? Я же сказал: они взорвали мост. Я чую это по запаху дыма.
Я. А Вы по-своему музыкальны, Полковник!
Полковник. (подозрительно косясь) Что Вы хотите этим сказать?
Я. Только то, что Вы думаете. И все же я, пожалуй, выгляну на минутку, если, конечно, Вы не особо возражаете.
Полковник. Возражаю, но не имею на этот счет инструкций. Да чего там - лицезрейте себе на здоровье, я-то причем!
Солдаты сгрудились все у служебной сторожки, кроме, пожалуй, приставленных к нашей палатке часовых. Одного из них я вижу отчетливо - он сидит на корточках в сторонке со спущенными штанами и задумчиво полирует песком ржавый штык. Со стороны моста медленно оседает густое облако пыли. Среди присутствующих не так заметно, однако, лейтенанта не видно вовсе - возможно, он находится внутри помещения. Рядом с дверью двое солдат упорно пытаются разжечь на ветру горку связанных в пачки документов. Один из них поливает ее какой-то легковоспламеняющейся жидкостью из канистры, скорее всего это бензин - от долгого хранения бумаги отсырели и без горючего явно не обойтись. Наконец, появляется и сам лейтенант - без парика и фуражки. Обогнув угол сторожки, он скрывается из виду. Ничего интересного.
Я. Что же нам делать дальше? Может, стоит попытаться потихоньку выбраться отсюда, пока все заняты сборами и им не до нас. С часовым со ржавым штыком я, пожалуй, справлюсь и один без особых усилий.
Полковник. (не удостаивая вниманием ни один из моих вопросов) Вы поблагодарили капитана за предостережения?
Я. Дайте вспомнить... Кажется, не успел. Но, во всяком случае, расстались мы учтиво.
Полковник. Это не делает Вам чести - за услуги надо уметь расплачиваться. Впрочем, поскольку она все равно уже покинула лагерь, то Ваш промах несущественен и представляет интерес разве что для штабствующих эстетов. Но на будущее имеете в виду. В армии любой промах может привести к самым тяжелым последствиям - не берусь даже гадать, к каким именно. К Вашему сведению - на побег у нас никаких шансов - двадцать миль по обжигающему сквозь подошвы песку под раскаленным небом - это Вам не шуточки, не говоря уж о часовых за палаткой и секретах, расставленных на подходах к лагерю со всех сторон. Поймите, я не утверждаю, что они там есть, но ведь и Вы не вправе обоснованно утверждать мне обратное. Теперь Вы видите сами, что последствия побега носят непредсказуемый для нас характер с необратимыми последствиями, ибо попадись мы во второй раз - никто не будет с нами церемониться. Так что лучше давайте выпьем водки и (зевает) ложитесь-ка Вы спать. Что-что, а ночью (зевает повторно) нас наверняка не расстреляют.
Я. Откуда столько уверенности, Полковник? Как Вы можете знать такое наверняка?
Полковник. Чепуха (машет рукой). Элементарное знание Устава и нравов. Ночные расстрелы в Армии запрещены под угрозой строгого дисциплинарного взыскания. Дисциплина в округах сильно пошатнулась за последнее время, особенно много пьяных. Бывали даже случаи, когда при ночных расстрелах по ошибке попадали в собственных же командиров, невесть откуда возникающих вдруг за спинами приговоренных. Ночью вероятность оплошностей и ошибок возрастает на 15% вследствие темноты, а искусственное освещение уже само по себе не вызывает у командования доверия. По крайней мере, у работников Генерального штаба.
Я. А разве нас не могут повесить?
Полковник. Типун Вам на язык. Только это они могли сделать и раньше. А из того, что они так и не сделали, напрашивается очевидный вывод - у них нет нужной веревки. Шпагат, сами понимаете, для подобных целей непригоден - веревка должна выдерживать, по крайней мере, вес осужденного, а потому ей надлежит быть прочной и толщиной не менее чем в палец. Кроме того, немаловажное значение имеет и ее длина. Прозит! И ничего не бойтесь - судя по обстановке им сейчас не до нас.
Я. Вижу и сам. Кстати, отчего вдруг такой переполох?
Полковник. Вы так ничего и не поняли! Ульрих же выбрался в город - Вам стало ясней? Нет? Они опасаются, что Ульрих вернется обратно на бронетранспортере и тогда их всех уж точно накажут. Потому они и спешат. Первыми смылись капитанша с сержантом. А все из-за Ваших часов, которые я подарил в качестве взятки сержанту, Вы еще на меня обиделись, вспомнили? А часы - это же существенная улика!
Я. Ну а чего, в таком случае, опасаются остальные? Неужели наше задержание незаконно?
Полковник. (со вздохом) В армии не существует законов! Единственный закон - приказ непосредственного начальника. И у них был такой приказ - не пропускать никого через мост. А Ульрих уехал! Более того, с моей запиской он, скорей всего, пойдет ни к кому-то там, а прямиком в комендатуру. Все это очень и очень серьезно. Особенно для лейтенанта.
Я. И что же они будут делать? В комендатуре наверняка ведь отмечено, какой именно взвод и когда охранял переправу через мост, и все равно, рано или поздно их отыщут.
Полковник. Вы наивны, мой друг. Во-первых, вряд ли в комендатуре есть об этом сведения - такие вещи известны только генералу и коменданту, отдающему приказы по его указанию. Главное для них поэтому - не попадаться на местах. А, во-вторых, они сейчас на полгода уйдут в партизаны, а когда вернутся, то происшествие либо забудется, либо его замнут. И они еще получат за свою партизанщину командировочные - как-никак, а это работа в тяжелых условиях!
Я. Полковник, поскольку у нас пока есть время, ответьте, пожалуйста, на один мой вопрос...
Полковник. (подозрительно косясь) Вы опять за фотографию?
Я. Именно так. Откуда она у Вас?
Полковник. Но ведь это целая история! (зевает) Знаете, давайте лучше поспим - слишком много событий для одного дня. Ну а если мой ответ не потеряет актуальности и утром, то так тому и быть - расскажу Вам, все равно нам дожидаться Ульриха - вряд ли ему так уж сразу и выделят бронетранспортер. Им ведь необходимо выждать некоторое время, пока на заставе не уничтожат всех следов и уйдут в партизаны. Конечно, если до того времени нас не расстреляют - какая тогда Вам разница, расскажу я историю с фотографией или нет? Итак, приятных сновидений и не впадайте в амбицию. Я же не спрашиваю у Вас, какого черта лысого Вы интересуетесь всем этим? Разве не так?
Полковник отворачивается к стене и почти моментально засыпает. Слышно, как у палатки торжественно сменяется караул. Полковник, похоже, и тут оказался прав - судя по топоту сапог - человек семь-восемь, не менее. Тепло водки расползлось по желудку, а оттуда через кровеносные сосуды и по всему телу и мне действительно становится безразличным, расскажет ли мне Полковник историю с фотографией или нет - наверняка не нечто банальное. Да и какой мне вообще интерес до Нины? Ульрих затеял всю эту историю - пусть сам и расхлебывает. Сознание сливается с чернотой, туманом вползающей в палатку, и я растворяюсь.
Я просыпаюсь со странным ощущением свершившихся событий. А, может, и всего лишь надвигающихся. Звучит риторически - было или будет. Но что? Меня все еще слегка подташнивает - скорей всего, от принятой дозы теплой водки, привкус которой во рту верней всего возвращает меня в реальность. Но какую? Мне никак не удается припомнить, где я, собственно говоря, нахожусь - дома, в гостях, в товарном вагоне поезда или... Постепенно я начинаю что-то смутно соображать, и первое, что я исключаю - это возможность того, что я все-таки нахожусь у себя дома - я никогда не гашу бра на ночь, поскольку от темноты меня охватывает легкая паника. И если даже предположить невероятное, а именно, что ночью по непонятной причине отключили электричество - поломка на подстанции, скажем, то и в этом случае в столице не добиться такого мрака и тишины. Да и экономка зажгла бы свечу - на этот случай она предупреждена особо. Я протягиваю руку, и она вязнет в пустоте - слева, справа, спереди. Похоже на то, что я нахожусь в чем-то наглухо замурованном, к примеру, в склепе или в ящике на полке багажного вагона. Подобные мысли всегда вызывали у меня приступы удушья и сердцебиение, но на сей раз я не испытываю и тени обычного ужаса - возможно оттого, что я и на самом деле нахожусь в склепе. Напряженно всматриваясь в окружающий мрак, я вдруг замечаю странную, похожую на уголек, красную точку. Точка то затухает, то разгорается с новой силой, проделывая при этом совершенно неописуемые движения, чередуемые резкими остановками. Потом я с удивлением слышу собственный сдавленный крик и сразу же в ответ - спокойное, размеренное покашливание.
Я. Вы что, курите, Полковник? Здорово Вы меня озадачили. Ха-ха! 0тчего же Вам не спится?
Полковник. Сторожу Вас. Вообще-то я любитель по ночам вслушиваться в
храп соседа - как-то теплей и уютней становится на душе, что ли. Ну а Вас бы слушал с удовольствием и тремя ушами, будь у меня их столько. Изумительный прямо-таки храп - законченные музыкальные фразы. А если честно, то страдаю от бессонницы. Вы уж не обращайте на меня внимания, продолжайте себе спать и не думайте ни о каких фотографиях. Ей Богу, особа эта того не стоит. Сколько я в нее не всматриваюсь - не могу отделаться от одной навязчивой мысли и это при том, что я совершенно незнаком с изображенной женщиной. Эта фотография по ночам приобретает колдовские свойства - внушать одну и ту же прилипчивую мысль: мне начинает казаться - глупо звучит, конечно, но рискну все же сказать - что изображенная на ней женщина именно сейчас, в сию минуту, проявляет кипучую энергию в своем отказе от близости с мужчинами, хотя в те времена, когда был заснят снимок, дело обстояло, скорей всего, кардинально иначе. Скажите, а Вам не доводилось испытывать подобного рода ощущения?
Я. Скажете, Полковник. Я слышал вот, что капитанша очень похожа на генерала. Это и в самом деле так?
Полковник. А Вы сами как считаете? Кажется, у русских есть поговорка о яблоне и яблоках...
Я. (несколько бесцеремонно) Значит, она и в самом деле его незаконнорожденная дочь?
Полковник. Вы про ту змею, притворяющуюся пустынным цветком? Я этого не говорил, а там понимайте, как знаете. Скажу только, что слухи насчет сходства, как я догадываюсь, распространяет сама капитанша и делает она это не без задней мысли. Как же иначе? Ведь генерала мало кто вообще видит, а если кто и видит, то не иначе как при полном параде и в официальной обстановке. При таких обстоятельствах, как Вы сами понимаете, запоминаются только погоны и орденские планки - ведь они зачастую говорят нам о личности куда больше, чем все остальное, черты лица, к примеру, или походка. Но самое странное во всем этом - сходство действительно имеет место, хотя сама капитанша, да и все ее окружение об этом не догадываются. Эта кровожадная тварь - поверьте, я имею все основания считать именно так, а не иначе благодаря друзьям из стратегической разведки, наведшим по моей просьбе кой-какие справки - действительно никого и ничего не боится. У нас ведь как - после того, как дело сделано, и слухи о нем идут по всему округу, мало кто берет на себя смелость докопаться до их источника. Тем более, если слухи касаются столь щепетильного вопроса, как родственная связь с самим Генералом. На самом деле капитанша - незаконнорожденная дочь генеральского двоюродного братца. Они, кстати, очень похожи друг на друга, потому, строго говоря, никто не может с достоверностью утверждать, кто из братьев доводится ей отцом, поскольку мать ее была из девиц наподобие Бонны или, точнее, Неллы и путалась с кем только не поведись. Братья служили в ту пору совершенно желторотыми майорами в Столичном полку. Не будь столь разительного сходства и капитанше была бы суждена участь ее матери, а так вмещался дядюшка, адмирал речного флота. Сами понимаете, причиной каких скандалов могло б послужить столь потрясающее сходство. А ведь генерал, еще не будучи генералом, не в пример своего братца был вхож в самые высокие инстанции и не только армейские и подавал большие надежды! Родной же, как посчитали необходимым на семейном совете, отец, был и без того бесшабашным ветреником. Впоследствии он рано уволился в запас и с тех пор проживает в свое удовольствие пенсию и щедрое пособие, выплачиваемое ежемесячно от имени семьи и ему на все - наплевать. Скандал, да и только! Кой у кого в среде весьма высокопоставленных чиновников все это до сих пор вызывает искреннее сочувствие. Сам премьер-министр как-то высказался по этому поводу в весьма узком кругу. Бедняга,- сказал он,- а ведь такой приличный человек - дочь-маркитантка - это уже предел допустимого, подумайте насчет ее устройства, господа!
Я. Но если все обстоит именно так, как Вы говорите, то отчего бы Вам не сделать капитанше предложение?
Вопрос мой, однако, не застает Полковника врасплох, хотя вряд ли ему это и приятно.
Полковник. Честно признаться - я давно уже жду от Вас этого вопроса. Поймите, что именно в этом случае я теряю все шансы когда-нибудь в будущем вернуться в Столицу, и уж, во всяком случае, не при жизни генерала, а он еще так молод! Он-то постарается попридержать вдали от себя столь наглядную причину возможных скандалов. Вы вот вчера разговаривали с капитаншей, наверняка в беседе речь коснулась и меня. Заметили, как она буквально исходит злобой при одном лишь упоминании моего имени? А знаете причину? Она знает, что мне известна вся подноготная ее прошлого - настоящего прошлого, заметьте. Кто-то настучал ей на меня, и я догадываюсь кто. Наверняка это Бонна…
Я. Последнее, надо полагать, всего лишь догадка, Полковник?
Полковник. А больше некому, Мангейф. Только Бонна могла это знать через Неллу, а той я как-то сам проболтался по неосторожности. Правда, косвенно, и к тому же в минуту особой близости. И, тем не менее - факт: Бонна, сложив два и два, сумела сделать верные выводы из мною выболтанного. Все остальное же произошло само собой именно так, как не могло не произойти.
Я. И все же однажды Вы сделали ей предложение, ведь так? Иначе мало ли в мире полковников?
Полковник. (со вздохом) Вы знаете и об этом! (виновато) тогда я еще работал молодым майором в Министерстве Обороны и не представлял себе всех тонкостей вокруг дела о двух братцах.
Я. И Ваше предложение тогда осталось без результата...
Полковник. Почему Вы делаете неверный вывод? Вовсе нет. Разве сейчас перед Вами не полковник?
Палатка со стороны входа освещается красноватым, проникающим сквозь брезент маревом, и мгновением позже раздается колоссальный по громкости взрыв. Нас подбрасывает с места. Полковник силой пихает меня обратно на койку и зажимает рукою рот. Молчите,- шепчет он прямо в ухо,- в нашем положении лучше не высовываться. Его горячее дыхание проникает мне в ноздри и возбуждает во мне сильное сердцебиение. Я делаю неуклюжую попытку высвободиться, но Полковник явно сильней. Снаружи доносится беспорядочная возня и топот подкованных сапог то усиливаясь, то затухая. Спите! - командует шепотом Полковник,- Спать! И я, поддавшись гипнозу команды, моментально проваливаюсь в неизвестность.
Просыпаюсь я уже засветло. Койка Полковника пуста и неприбрана. Неужели таки,- мелькает в голове судорожная мысль, и меня схватывает озноб. Сердце, наполненное липкой пустотой, медленно расползается по всем членам и органам. Кожа - как тонкая перегородка между невыносимой жарой снаружи, вызывающей обильное потовыделение, и вечной мерзлотой во внутренних органах. Я замечаю под кроватью Полковника странного вида вещь, похожую на скомканный лист бумаги. Может, Полковник адресовал его мне и в записке как раз сказано о загадке Нининой фотографии? Бедняга Полковник! Я пересиливаю себя и поднимаю вещь с пола. Она оказывается резиновой маской с чертами Полковника, причем весьма тонкой отделки - даже щетина на ней как настоящая. Потом все расплывается перед глазами в одно сплошное месиво и плывет, плывет, плывет, образуя новые маски, бесконечное число масок, беснующихся в сатанинском водовороте. Маски Нины, Бонны, полузнакомых маркитанток, незнакомца в зеленом пенсне, моя собственная...Мир масок живых лиц, бесконечный чудовищный мир. Нина срывает с себя маску и превращается в капитаншу в синем халатике. Еще движение и маска падает на пол, обнажая лицо Бонны. Бонна смеется, срывает с себя халат и маску и исчезает... Я отворачиваюсь и вдруг вижу перед собой небритую маску Полковника. Guten Morgen,- произносит маска, и я, как ошпаренный, отскакиваю назад. Раздается знакомый мне смех и перед глазами всплывает веселое бритое лицо Полковника. Что это с Вами? - беспокоится маска побритого Полковника, продолжая смеяться,- Вы чем-то напуганы? Я протягиваю вперед руки, пытаясь содрать с лица очередную маску. Успокойтесь,- взвизгивает Полковник,- ничего это Вам не даст - под ней точно такая же. Все совпадает черточка в черточку за исключением одного - лицо на ней, возможно, настоящее.
Я. К чему весь этот маскарад, Полковник? А, может уже и не Полковник?
Полковник. Вам понравилось? Говорят, предохраняет лицо от солнечных ожогов и пота. Вы же не знаете, какие тут случаются страшные ожоги, особенно у караульных: очень гиблая местность. Ну да не Вас мне убеждать в этом. А Вас уже и не интересует обстановка в лагере?
Я. Интересует и очень. У Вас есть новости? Пора срываться с места?
Полковник. Возьмите себя в руки, Мангейф. Не время сейчас взывать к активным действиям. А обстановка... Обстановка никакая, ее попросту нет.
Полковник широко раздвигает полог. И в самом деле - песок, песок, сплошной песок до самого горизонта. Песок ровный, серый, складывающийся в бесконечную череду навевающих тоску барханов.
Я. А куда подевались люди?..
Полковник. Взорвали что могли. Смогли же почти все - разве лишь не затронули нас с Вами. Потом прибрались на территории и ушли из лагеря, прихватив с собой и караульных.
Я. И что их принудила к этому? Вам не удалось разузнать...
Полковник. (хмыкая) У кого? Возможно, они посчитали боевую задачу
невыполнимой и смотались в пески. А, может, и получили приказ об окончании маневров. Все быть может...
Я. А мы?
Полковник. Вы что, недовольны их уходом? Можете припустить вдогонку - следы на песке видны отчетливо. И я Вас не держу. То-то Вам обрадуются! Если же говорить серьезно, то и так все ясно - будем дожидаться бронетранспортера из Города. Запас воды и продовольствия у нас суток на пять, а если жить поэкономней, то и на полмесяца растянем. А за это время и ленивый нас разыщет наверняка. Пока же будем завтракать - после прогулки я голоден как волк.
Полковник достает из потрепанного вещмешка непочатую бутылку водки и буханку хлеба. "Лучший завтрак после бессонной ночи,- бодро заявляет он, разрезая хлеб на
небольшие ломтики,- где Ваша кружка? Прозит! После завтрака я расскажу Вам обещанную историю насчет фотографии".
Время за завтраком тянется долго и молча, если не считать полковничьих
"прозит" перед каждой опрокинутой стопкой. Солнце успевает достичь зенита, и палатка превращается в самую настоящую парилку. Полковник то и дело утирает с лица пот неглаженным носовым платком. У Вас огромный опыт,- подлизываюсь я,- и, конечно же, я вовсе не собираюсь подвергать Ваш авторитет сомнениям - в армейской обстановке, в отличие от меня, Вы чувствуете себя более чем уверенно. Мне очень хочется знать Ваше мнение по одному вопросу, если не возражаете. Валяйте,- добродушно дозволяет Полковник, пристально разглядывая на свет стакан водки, чуть подрагивающий в его протянутой к свету руке.
Я. Как Вы думаете, Полковник, может ли команда заставы вернутся обратно уже к вечеру или в ближайшие дни? Признаюсь, меня это сильно беспокоит. Может, имеет смысл покинуть лагерь и пуститься в бега, не дожидаясь бронетранспортера? Наше временное пристанище ведь и без того не назовешь безопасным. Ваши соображения?
Полковник. (важно откашливаясь) Не знаю (пожимает плечами). Дело в том, что Вы некорректно поставили вопрос. Вернутся или нет обратно солдаты - можно утверждать лишь с определенной, пусть и высокой долей вероятности, составляющие компоненты которой, между прочим, нам также неизвестны. Проблема здесь носит дисциплинарный характер, а дисциплина в армии на сегодняшний день далека от желаемой, если не сказать больше. Все это очень напоминает сплошной хаос, в котором то тут, то там возникают спонтанные островки устойчивости, носящие крайне неустойчивый характер. Об этом я заявляю Вам как профессионал... (молча смотрит в потолок). Лично я нахожу, что многое в создавшейся ситуации зависит от воли лейтенанта, но он, к сожалению, лыс. Вы тоже заметили это? А потому мы должны рассматривать наше положение с иной точки зрения, а именно - в состоянии ли мы покинуть лагерь до прихода
67
бронетранспортера? Увы. Небольшой поверхностный анализ уже убеждает нас в обратном. На самом деле - за порогом сезон жары, а у Вас и в палатке все лицо покрыто волдырями и потом. Хватит ли у нас сил на подобного рода поступок? Не думаю, но отставим этот вопрос в сторону: и без того сыщется уйма отрицательных факторов для утвердительного ответа на поставленный Вами вопрос. Вы говорите,
уйти. Позвольте спросить - куда, в каком направлении? Вернуться обратно в деревню? Но таковая возможность у нас уже имелась, причем, куда с более приемлемым комфортом, а как мы этим воспользовались? Никак. Так что же изменилось за сутки? Только то, что обстановка стала спокойней? Идти вперед? Но мост взорван - можете убедиться в этом лично, если прогуляетесь к реке. Перейти же Реку вброд мы не сумеем - в засушливый сезон, как я уже говорил Вашему другу, эта ненормальная Река становится бурной и полноводной. Остается одно - уйти в пустыню, но (грозит в пустое пространство пальцем) в такую жару мы не протянем и пяти миль в сутки - у нас ведь ни проводника, ни верблюда. Не говорю уж о том, что если лейтенант вернется в лагерь с намерением нас ликвидировать, то он легко разыщет нас по нашим же следам - здесь они сохраняются неделями в безветренную погоду, а сейчас как раз и установилась такая. Кроме того, не имея под рукой компаса, мы можем наткнуться в песках и на лейтенанта с его командой и, будьте уверены, во второй раз, к тому же без капитанши, нам это просто так с рук не сойдет. Я Вас убедил? Поверьте опыту, Мангейф, боевому опыту и не куражьтесь понапрасну - оставаясь на месте, мы выбираем самое разумное решение из тех, что нам доступны. Ведь нам оставили не только палатку, но и запас продовольствия, что само по себе неслыханная милость, и если мы выкажем тому свое пренебрежение, то лейтенант может оценить это как личное оскорбление. Да и сказать по правде - чем нам здесь плохо? Не заводитесь только про идеалы свободы и прочую дребедень. Люди, как я давно подметил, чаще всего рады такому своему положению, когда их несостоятельность осуществлять на практике собственные идеалы носит объективный, независящий от них самих характер. Человеку приятен сам процесс мечтаний, а не их пресное осуществление - ведь тогда не остается во что верить. Одним словом, доедайте хлеб - прозит! - а я пока приберусь в палатке, а потом, попозже, постараюсь удовлетворить Ваше чрезмерное любопытство по поводу фотографии. Или Вы уже забыли о ней? Нехорошо, Мангейф, не хорошо. В конце мы сыграем в триктрак. Благо, до прихода бронетранспортера с Ульрихом или команды лейтенанта времени у нас предостаточно.
4. УЖИН У ГЕНЕРАЛА. ПОЛКОВНИК.
По мере того, как расстояние до генеральской виллы уменьшалось, березовый молодняк стал заметно редеть. За Жабьим прудом все чаще начали попадаться огромные пустыри и плеши, сплошь покрытые смешанным ковром из мха и неприхотливых трав. Появились - вначале робко, но затем все чаше и чаше, пока полностью не заполнили собой всю окрестность, оставив нетронутой широкую, неплохо ухоженную гравием аллею - ели и сосны. Воздух, тронутый вечерней прохладой, лоснился хвойным осенним ароматом. Временами мне казалось, будто слышится отдаленное уханье сов, напоминавшее мне всякий раз напутствие генерала, который просил меня не сворачивать, увлекшись, в сторону от основной аллеи. Там вокруг полно хорошо замаскированных болот, но на аллее Вы вполне можете чувствовать себя в безопасности - места у нас безлюдные и если случайный олень перебежит Вам дорогу, то не принимайте его за условного противника,- заботливо предупредил он меня по телефону, приглашая на ужин. Заверения Генерала и послужили для меня побудительным толчком для пешей вечерней прогулки - захотелось немного побыть одному, особенно в преддверии предстоящего на завтра секретного совещания у главнокомандующего. Международная обстановка стояла тревожная, и ходили слухи о том, что нашей державе не удастся на сей раз остаться в стороне от многочисленных локальных конфликтов, включая последнюю вылазку сепаратистов в Антарктиде. Накануне мне доставили повестку совещания - как и предполагалось, в очередной раз ничего необычного. Предстояло решить ежегодный традиционный запрос касательно уточнения сроков перехода на ношение зимней формы одежды. Судя по данным предварительного опроса командующих и начальников штабов родов войск, мнения, как и обычно, разделились примерно поровну, что однозначно предопределяло жаркие, как в парламенте, дебаты. Таковые, в особенности, если дело касалось перехода на зимнюю форму одежды, редко
когда оканчивались результативно в первый же день, поскольку часть спорящих, проникнувшись мнением противоположной стороны, к концу рабочего дня неотвратимо занимали противоположную утреннему мнению позицию и, естественно, голосование снова не давало результата.
Как правило, совещание в таких случаях продлевалось на следующий день и там все повторялось заново, но с той разницей, что в конце решение принималось жеребьевкой. На памяти штабных старожилов лет еще этак с двадцать тому назад этот трудно-дебатируемый вопрос обсуждался минимум две недели. И так продолжалось до той поры, пока однажды, когда дебаты грозили уже растянуться за месяц, причем конца их не могли предвидеть даже наиболее осведомленные и опытные члены коллегии, не выступил сам Генерал (он тогда был полковником) с широко известном ныне всей стране заявлением, которое Вы найдете в любом учебнике по военной истории - о нем пишут с нескрываемой гордостью, как о факте демонстрации коллективного разума нации, скромно умалчивая при этом о предмете самих дебатов. Генерал, как утверждают очевидцы, стукнул вдруг кулаком по кафедре (этот момент, правда, тоже выпал из поля зрения составителей учебников, в конце концов, не мелкие же подробности составляют канву истории, это дело узких специалистов и старушек на лавочках) и все стихли. "Господа генералы и высшие офицеры,- гаркнул он, тогда еще полковник, в притихший зал- армия нам не простит!" И с этими словами вошел в Историю - в зале моментально установилась мертвая тишина, замерла даже синяя муха на подоконнике. "Господа,- продолжал Генерал уже потише,- есть интересное предложение от одного из моих прапорщиков и, я думаю, оно удовлетворит большинство из присутствующих. Иначе я подаю в отставку,- в этом месте он потряс над головой свернутым в трубочку листом бумаги, на котором, по мнению большинства присутствующих, и было записано то самое прошение,- итак, Господа, перешел он к сути вопроса,- мнение это вот такое. Пусть вопросы решает каждый полковник в своем полку самолично по своему удобству, но в установленный отрезок времени. Если же и в этом случае вопрос не решается положительно, то он выносится на обсуждение настоящего совещания, но не более чем на два дня, после чего - если и совещание не приходит к окончательному решению, вопрос выносится на жеребьевку". Заявление возымело действие - за предложение проголосовали практически единогласно за исключением самого главнокомандующего, воздержавшегося из соображений этики (дабы не давить свои авторитетом) и проголосовавшего против исключительно в силу скромности, присущей этой великой личности.
Любопытным во всей этой истории с переходом на зимний режим ношения формы является, однако, не сказанное выше, а нечто совершенно иное. Как ни странно, обратный переход на летнее время и, соответственно, летнюю полевую форму, в отличие от перехода на зимний режим, ни разу не вызывал особых пререканий и разногласий на совещаниях - с ходу принималось первое же высказанное предложение, если, конечно, оно не носило совсем уж абсурдного характера, после чего совещание благополучно завершалось и цвет нашей армии (исключая главнокомандующего в силу все тех же колебаний этического характера) дружно заваливался вскладчину в ресторанчик напротив здания министерства, известный своими дорогими проститутками по высшему разряду и стриптизом в одном из закрытых баров.
Была, однако, еще одна причина, по которой я отпустил машину, не доезжая до самой виллы - на меня, честно говоря, давили соображения чисто конъюнктурного плана. Ведь полковником я стал совсем, что говорится, вчера еще и к тому же благодаря протекции Генерала, имевшего на мой счет определенные виды. Я же страстно желал одного – закрепиться как можно прочнее в Столице и при складывающихся обстоятельствах задача эта казалась мне практически близкой к окончательному разрешению. Необходимо только постараться не уронить себя в глазах такого покровителя - так я думал - а потому не следует, скорей всего, сейчас лишний раз демонстрировать Генералу факт использования служебной автомашины для поездок в личных целях - ему это наверняка не понравится, особенно учитывая большое число приглашенных, каждый из которых не преминет обратить внимание на это обстоятельство. Будь я в ту пору чуточку поопытней, как, например, сейчас, то понимал бы, что именно этот факт никоим образом не повредил бы моей репутации, скорей уж наоборот. Но тогда, повторяю, я был совсем еще зеленым и молодым полковником, и первое же приглашение на званый ужин моего непосредственного протектора и начальника было воспринято мной чуть ли не как награда за образцовое исполнение служебных обязанностей и в то же самое время как испытание чистоты моих моральных качеств. Знал бы я...
Расстояние до Виллы, было, однако, оценено мною на глаз неверно, оказавшись на деле значительно больше измеренного по карте при помощи масштабной линейки. Я не учел главного момента, а именно, что измеренное мною расстояние являлось отрезком прямой линии, в то время как тропинка оказалась весьма петлистой с частыми (и немалыми) подъемами и спусками. Учитывая то обстоятельство, что прогулка моя затянулась почти что на целый час, я ошибся в своих первоначальных расчетах чуть ли не вдвое.
Ошибочность оценки расстояния привела меня, изрядно к тому времени подуставшего, к воротам виллы в тот самый момент, когда Генерал с прочими приглашенными направлялся уже в дом, возвышающийся на холмике внутри отгороженного бетонными плитами, окрашенными в зеленый маскировочный цвет, пространства, своего рода часовым на всю обозреваемую с вершины холма окрестность. У ворот меня нетерпеливо дожидался - что, как я сейчас думаю, свидетельствовало об особом интересе Генерала к моей скромной персоне - скучающий денщик его Превосходительства из ополченцев, переодетый по случаю в синюю ливрею швейцара, взятую напрокат в одном из близлежащих мотелей. И эту мою уверенность не может поколебать даже эпизод - как сейчас вижу его перед своими глазами - когда Генерал, находившийся уже на пороге, неожиданно обернулся и, заметив меня, высунул язык, скорчив при этом в придачу презрительную гримасу. А произошло это в тот самый момент, когда я предъявлял равнодушному и вышколенному лакею-ополченцу пропуск, который тот, незамедлительно сверив по списку и поставив крестик напротив моей фамилии, выкинул в специально приставленную справа от него урну для мусора. Неприятно вспоминать об этом, но я был настолько смущен, что густо покраснел, забыв отдать полагающуюся в таких случаях честь по всей форме.
Несмотря на серьезное по любым меркам опоздание, в поведении денщика в моем отношении я, тем не менее, не заметил ничего предосудительного. Я, как положено, вручил ему личное оружие и собирался уже отстегнуть саблю, но ополченец попросил меня не беспокоиться и вернул пистолет обратно, отдавая при этом левой незанятой рукой полагаемую по Уставу честь. "Господин Генерал,- не преминул доложить он,- специально распорядились не принимать от гостей на хранение никакого оружия, ибо все тут свои. И если у кого-либо таким образом потеряется вдруг сданное им на хранение оружие или прочее казенное имущество, то обладателя все равно ожидает серьезное наказание, но при этом, поскольку часть подозрений, несомненно, затронет и меня, то буду наказан и я,- с этими словами денщик запер ворота и, забросив в ближайшее дупло связку ключей, напутствовал меня словами, произнесенными, как мне показалось, запанибратским тоном,- "Идите же, полковник, и постарайтесь не заблудиться, мне же давно пора в лазарет. И поторопитесь - господин Генерал не любят, когда гости опаздывают, и он уже дважды справлялся о Вас. Правда, учитывая, что Вы у нас впервые, то Вам на первый раз полагается определенное послабление. И все же мой Вам совет - не испытывайте лишний раз судьбу".
Дорога до крыльца была аккуратно вымощена подобранными не без художественного вкуса мелкими разноцветными камешками, образующими замысловатый орнамент под мозаику. По обе стороны от нее рос ровно подстриженный кустарник, из густых зарослей которого то тут, то там вздымались к небу стройные стволы кипарисов. До дома, казалось, было рукой подать, но дорога петляла похлеще, чем оставленная позади аллея, образуя лабиринт, от главной магистрали которого разветвлялись многочисленные тропинки, ведущие вглубь соснового парка, и когда я, наконец, добрался до ступенек, на востоке уже начинала сереть вечерняя заря. Воздух здесь, за бетонной оградой, был поразительно свеж и чист - уже по одному этому ощущалось, насколько тщательно и со знанием дело подбиралось в свое время место для строительства. Под самой кровлей чернели гнезда стрижей, которых, однако, по причине позднего времени, а, может, и из-за крепчающего ветра, нагоняющего тучи с востока, не было слышно. В окнах второго этажа вспыхнули яркие огни - видимо, там и была размещена гостиная зала. Встречающий гостей уже у самых дверей дома второй денщик Генерала, опираясь спиной о колонну, проявлял уже первые признаки нетерпения, когда я, кляня вся и всех на свете, ступил, наконец, на первую ступеньку. Нетерпеливость эта, впрочем, выражалась разве что в несколько вольной позе, которую он мог себе позволить, не выходя особо за рамки Устава, и торчащей изо рта сигареты. Ливрея, доставшаяся на его долю, была заметно побогаче, чем у предшественника. Несмотря на вполне понятное раздражение, испытываемое им по поводу моего опоздания, приветствовал он меня дружелюбно и с армейской учтивостью, хотя за всем этим и проскальзывало исполнение наспех заученной роли.
- Господин Генерал распорядились напялить на Вас этот дурацкий одинарный колпак,- доложил денщик, принимая от меня шинель и фуражку,- смею заметить на всякий случай, господин полковник, что гости обычно уходят через парадный вход, откуда Вы только что вошли, и который спустя некоторое время будет заперт и замаскирован до утра лично самим Генералом. В случае же крайней на то нужды можно будет покинуть дом, пройдя отсюда правее - видите ту красную стрелку? - и оттуда в парк через боковую дверцу. Так же надлежит поступать и в тех случаях, если кому-либо из гостей приспичит за вечер подышать свежим воздухом или полюбоваться на звезды. Впрочем, сегодня это вряд ли произойдет,- здесь он в нарушение всех уставных предписаний дружески подмигнул мне и продолжил,- метеосводка обещает дождь с ветром и на всю ночь. На случай, если в коридоре будет темно, зажигается одна из свечек - я оставляю их вон на том столике, запомните, пожалуйста, место - искать придется в кромешной темноте. Надеюсь, красную стрелку Вы обнаружите без особого труда,- он снова ткнул в нее пальцем, как бы закрепляя ранее сказанное,- а сейчас поднимайтесь наверх и постарайтесь быть особенно вежливы и предупредительны ко всем, включая гостей. Мне же пора в лазарет - сегодня мой друг ложится на косметическую операцию.
Общество у Генерала подобралось небольшое, но пестрое. Здесь собрались тесным кругом представители чуть ли не всех социально привилегированных слоев столичного общества, включая местную интеллектуальную богему. Последние с непривычки держались настороженно и обособленно своим узким кругом и заметно отличались от остальных гостей благодаря одинарным оранжевым колпакам без макушечки (мой - серый, и с макушечкой или помпончиком) и подчеркнуто благопристойному поведению - вот уж никогда бы не подумал! - несмотря на неряшливый в целом вид. Генерал поздоровался со мной исключительно любезно, несмотря на подмеченные мной ненароком ранее признаки
недовольства на крыльце, что вызвало завистливо недоброжелательные взгляды и ухмылки в мой адрес всего богемного кружка. Желанный гость,- обратился он ко мне, крича во весь голос, отчего оранжевые колпаки передернуло как по команде. Впрочем, не одних их. Желанный гость,- повторил он снова и с ударением, возможно, чтобы все хорошо расслышали, а кое- кто и намотал себе на ус,- Ваши дела отныне будут идти только в гору, вот Вам моя поддержка! С этими словами он от всей души хлопнул меня чуть пониже спины, и все засмеялись. "Цыц! - заорал на них Генерал и, обращаясь ко мне, ласково продолжил,- а теперь будьте добры и окажите нам честь, займите свое место среди нас, вон в том углу,- его указующий перст нацелился на кресло между двумя полуголыми девицами в таких же одинарных как у меня колпаках, но с более замысловатым вышитым узором,- идите же! Официальное представление после третьего тоста, а утром жду Вас у себя в казармах в семь с докладом.
Пробираясь в предтрапезной толчее к указанному месту, я приметил несколько знакомых уже мне персон - фабриканта Шнабеля с супругой, двух чиновников Госдепартамента и нескольких, кажется, трех, гвардейских офицеров. Все они сидели меж такими же полуголыми девицами, похожих друг на друга как две капли из одной бочки (как инкубаторские, подумалось еще мне), и с таким безучастно отрешенным видом, будто видели меня впервые. Возможно, таков установленный здесь этикет,- подумал я, чуть подрастерявшись поначалу,- ведь вчера, когда мы столкнулись со Шнабелем у дверей какой-то вшивой ротной канцелярии - его средний сын проходил в нашем полку службу на должности писаря - он даже приподнял за поля шляпу в знак глубокого своего почтения. Но закон есть закон,- успокоился я, направляясь к указанному Генералом месту. К моему изумлению кресло оказалось занято каким-то прощелыгой в обносках, уткнувшегося своим длинным носом в тарелку с нарезанной ветчиной.
- Изыди, Людвиг! - прикрикнул на него Генерал и перекрестился,- разве ты не видишь, что полковник у нас совсем новичок? Этак ты распугаешь всех моих гостей. И как мы будем тогда с тобой жить? Ты этого хочешь? Проходите, полковник, и не обращайте на него внимания. Людвиг всего-навсего злой призрак и не в состоянии причинить Вам и малейшего неудобства, если даже Вы на него усядетесь. Видите, он уже уходит. Ты еще не ушел, Людвиг? Поторапливайся же, лентяй!
Я уселся, подобрав болтающуюся между ног саблю, и в меня сразу же влили огромный штрафной бокал генеральский самодельной водки, которую заставили осушить в знак признательности заслуг здешней хозяйки.
Из-за чудесного расположения духа Генерал так и сыпал беспрерывно на собравшихся бородатыми армейскими анекдотами, среди которых, впрочем, попадались и приличные. Гости постепенно осваивались и, глядя на них, я чувствовал в себе где-то чуть пониже сердца источник умиленного восторга и одновременно с тем и досады на себя - словно пассажир третьего класса, подглядывающий с деланной презрительной гримасой на лице в щелку двери, за которой обитатели роскошной каюты "люкс" справляют некое тайное действо, о котором ему не положено знать даже понаслышке. Тем временем солидный господин Шнабель распоясался настолько, что позволил себе повесить на спинку кресла пиджак и, оставшись в сорочке с двумя рядами фирменных подтяжек поверх, выпятить свой
огромных размеров живот.
"Внимание, господа, трюк,- объявил он, водружая на живот рюмку, после чего собственноручно наполнил ее водкой до самых краев из графинчика филигранной работы, умудрившись при этом не пролить ни капли. Раздались аплодисменты, гвардейские офицеры прокричали свое бойкое ура", а моя легкомысленная соседка справа - как оказалось впоследствии, генеральская родственница - закатив глаза, произнесла приторное "Ах!" И все же более всех меня поразил седоволосый сухой чиновник из Госдепартамента, имеющий отдаленное сходство с вывяленной на солнце рыбой. Он, молча сунув себе в рот безымянный и указательный пальцы, неожиданно оглушил всех пронзительным свистом, заставив самого Генерала заткнуть себе уши затычками из ваты.
В те времена я еще не был в достаточной мере приучен к разнузданному застолью, а, может, и генеральская водка оказалась крепкой сверх всякой меры - так или иначе, но опьянел я быстро. Впрочем, все собравшиеся мало в чем уступали мне и вели себя в высшей степени непринужденно, даже богемный кружок. В сплошном гаме, царившем за столом, я не ощущал ровным счетом и тени стеснения или неловкости от позволяемых мною вольностей, которым, несмотря на хмельную голову, дивился сам. Даже то, что прелестная соседка справа прилюдно наградила меня за жарким звонкой пощечиной за то, что, по ее словам, я преднамеренно капнул горячим соусом ей за бикини - каков казус! - не только не остудило моего пыла, но и, как мне показалось, сгладило последние крохи сомнений хозяина относительно целесообразности моего приглашения на ужин. Помню, я еще спорил там с каким-то важным господином в двойном колпаке по вопросу организации поставок в армию шерстяных вязаных носков взамен портянок. В качестве веского довода в пользу моей точки зрения, сам не помню, какой, я высказал предположение, что, применяя шерстяные носки вместо портянок, армия даст стране значительную экономию - ведь в этом случае придется перейти на башмаки вместо традиционных сапог, что как минимум вдвое сократит расход кожзаменителей. Мой противник, однако, резонно возразил, что при этом расходы на вязку носков выше, чем на шитье портянок. "А, кроме того, дух, сударь! Традиционность и дух наших мужественных предков,- завопил он под конец в самое мое ухо, потеряв самообладание,- а Ваши излюбленные башмаки, если так колется, можно натягивать и поверх портянок, понятно Вам? Когда я вспоминаю о счастливых месяцах, проведенных мною на военной службе, то перво-наперво приходит на ум аромат портянок в ночное время после отбоя. Это же романтика! А Вы хотите в один момент лишить армию одного из атрибутов романтики? Не позволим!" Господин в двойном колпаке с размаху стукнул в азарте ладонью о стол, брызгнув во все стороны остатками салата. В армии ты был от силы месяца с два, судя по виду, да и то в качестве стажера на учебных маневрах,- подумалось мне, но высказаться я не успел. Меня буквально оттащила в сторону какая-то энергичная дама в платье с глубоким, до пупа, вырезом и, всплакнув, призналась мне, краснея и крича на всю гостиную, что полностью со мной солидарна. "Это такая гнусность, сударь,- затараторила она,- такая гнусность! Ведь от этих портянок ужасная вонь, как они этого не могут понять?" В ее поведении бурлил такой страстный протест против ношения портянок, коих она и в жизни не видала, что можно было подумать, будто она и самом деле самолично стирает каждый вечер в своей респектабельной ванне портянки для мужа-солдата. Я уже собирался предложить собеседнику компромиссное решение, чтобы носок надевали только на одну ногу, другую же - обматывали портянкой. Соответственно и обувь: где портянка - там сапог, где носок - башмак. При этом, правда, расход кожи несколько возрастал по сравнению с двумя башмаками, зато уменьшался метраж используемой ткани. Получался как бы оптимальный вариант. Но тут в спор решительно вмешался Генерал.
"Помолчите! - рявкнул он,- будь моя воля, так армия ходила бы босиком. Русские графы ходили, а этим невдопек, что ли? К сожалению, это дерьмо, министр обороны, сам из штатских - не в обиду присутствующим будь сказано... Что взять с такого? Этот зараженный гуманизмом ретроград - пенсия по нём давно плачет, а он все копается в собственных грезах по всем законным и подзаконным актам как в собственном носу - и все ему мало! Даже выслушать меня не желает. Вы только представьте себе, господа, министр обороны мечтает о мире без войн! Благо мечтал бы - все мы умеем неплохо мечтать, но ведь это в своем, домашнем кругу и предпочтительно после обеда. Так он eщe и действует! Я ему всякий раз представляю на утверждение приказ по форме 1А - вам нет нужды знать его содержание, чисто армейские проблемы - с которым он обязан ознакомиться лично, не привлекая своих секретарш. И что он с ними, приказами, я имею в виду, делает? Дожидается моего ухода, рвет, не читая, в клочья и выкидывает в урну под столом! Секретарша, кстати подруга моей племянницы, жаловалась мне как-то, что так он поступает и не только моими депешами, но и с доносами весьма и весьма верноподданных лиц. Господин Сэмюэль,- говорила она мне, утирая платочком слезы, - и вовсе меня замучил; каждый день я достаю из урны обрывки, разглаживаю их утюгом, склеиваю и ставлю ничего не значащие штампованные резолюции, чтобы хоть в таком виде подшить их в дело - ведь любая служебная бумага, имеющая входящий номер, должна быть учтена и храниться в архивах минимум три года. "Да, да, господа,- заключил генерал, - это беда, когда сапог начинает печь пирожник или как еще оно там".
Пресытившееся общество немедленно отреагировало на затянувшийся спич. "За сапожников Отечества!"- проревели единодушный тост все собравшиеся. Раздался дружный оглушительный свист, который услышишь разве что на военном параде или когда в кинозале вдруг гаснет свет. К стенке его превосходительство! - заверещала рядом какая-то рыжеволосая девица в плотно облегающем трико и без колпака, обнимая меня за шею. У меня поплыло перед глазами. Господи помилуй! - промычал чей-то грубый протяжный бас. Я изо всех сил пытался произнести в ответ "аминь!", но язык мне отказывал подчиниться. "Ммм,- только и удалось с трудом выдавить в ответ, и я почувствовал, что меня вот-вот стошнит.
Бледно-красная, круглая, как пупырчатый блин, луна целиком разместилась в открытом проеме форточки - светлая дыра в черной пустоте пространства. На щеке что-то зашевелилось. Словно безвредный, но огромных размеров мохнатый паук мелкими щекочущими шажками пробежался по коже взад-вперед вдоль позвоночного столба, задевая невзначай скрытые точки акупунктуры. Я одернулся и вскочил от окатившего меня ужаса и омерзения. Я сидел на огромной тахте в одной из комнат виллы. Не помню, как я туда попал. Рядом храпела во сне несуразно долговязая незнакомая мне пьяная особа и полностью нагишом, если не считать надвинутого по самые уши одинарного дурацкого колпака, из-под которого выбивались наружу рыжие локоны, переливающиеся всеми оттенками радуги под падающем сбоку лунным лучом. Омерзение перешло в острый приступ тошноты, сопровождаемый слабой, но резкой головной болью и отупением в затылке, как обычно случалось со мной за несколько секунд до потери сознания. Опираясь о стенку, мне с трудом удалось, наконец, покинуть тахту и осмотреться. Первое ощущение прозрачной упругой темноты медленно растворялось, обнажая миллиметр за миллиметром окружающие меня предметы: сабля, наполовину вынутая из ножен и валяющаяся на полу рядом с ботинком, скомканная шинель, ножки табурета, разбросанный по полу набор неиспользованных свечей и огарков, какой-то долговязый предмет с неясными очертаниями… Несмотря на присутствие тахты, огромный стол с пятью вделанными чернильницами наводил на мысль, что я нахожусь, возможно, в одном из Генеральских кабинетов, предназначенном для подручных чинов, чьи услуги по Службе могли понадобиться его Превосходительству в любой момент суток. Последнее, кстати, логично объясняло и наличие тахты - по ночам часть подручных могла бы вздремнуть на некоторое время, пока дежурили остальные и так поочередно сменяться. Пошатываясь, я добрался кое-как до дверей, ведущих, скорее всего в коридор, и уже собирался пинком ноги отворить их, когда до моего слуха внесся шорох и затем удар от падения на пол тяжелого тела, отозвавшийся в моем взвинченном алкоголем и массой накопившихся за день мелких неприятностей мозгу взрывом средней силы. Вино обманчиво - вначале ставит тебя на дыбы, но впоследствии вызывает упадок сил и депрессию, откуда и неестественно обостренное восприятие происходящих событий. Я обернулся и увидел скатившуюся на пол девицу. Толчок от собственного падения ее, похоже, нисколько не обеспокоил - она лишь на мгновение раскрыла невидящие под синь небес глаза и, произнеся несколько смачных ругательств по непонятному адресу, погрузилась заново в храпящее небытие. Я кое-как выбрался из комнаты. В коридоре было еще темно, только из-под одной двери пробивалась наружу узенькая полоска света. Оттуда слышались чьи-то приглушенные голоса. Я, крадучись, направился в ту сторону, надеясь застать там хотя бы какое общество, пускай денщиков или слуг - какая разница? - тем более что их праздник по издревле заведенному обычаю начинался как раз после того, как хозяева и оставшиеся на ночь гости отправлялись ко сну - оттого и в армейском кругу за ними прочно закрепилось прозвища "домовых" или "эльфов", пользующихся привилегией ночных бдений вплоть до абсурдности и рассвета и "гномов". Последние вообще не допускались к бдениям в обществе "эльфов", ими становились, как правило, существа стеснительные, трепещущие от одного только хозяйственного взгляда, в противоположность "эльфам", которые пусть и выполняли возложенные на них обязанности - о неподчинении в армии не могло быть и речи, но от которых и сами хозяева старались держаться при случае подальше, если только обстоятельства и кодекс чести не принуждали их действию. "Домовые" придерживались золотой середины и, хоть и были допущены к собранию "эльфов", особо на них не задерживались.
Один из голосов показался мне знакомым, но недостаточно внятным, чтобы можно было опознать говорящего. Голос развязно-властный - обладатель такого, как правило, перемежает в разговоре подчеркнуто запанибратское отношение к подчиненным
с сухими приказами, не допускающими возражений. Поток нецензурной, но ничего не значащей по существу, брани так и проливается благодатным дождем на головы и уши подчиненных, не допускающим, однако, в ответ ничего, кроме как полного согласия и низкопробной (дабы не быть двусмысленной) лести. Иными словами, по моему тогдашним представлениям, таковым должен был быть человек неординарных качеств, настоящий "король" денщиков и денщик "короля", то есть человек одной породы с толпой, но выделяющийся в ней благодаря богатому опыту общения с сильными мира сего и толикой врожденного изворотливого ума. Пытаясь (почему - вот ведь вопрос) уточнить личность обладателя голоса, я прильнул к замочной скважине и первое, что бросилось мне в глаза – огромный бильярдный стол, обтянутый куском почему-то оранжевого сукна. В каждом из хорошо просматриваемых углов стояло навытяжку по человеку - трое денщиков, двух из которых я знал в лицо, и еще один в драгунском мундире. Глаза всех троих горели неподвижным пламенем и были устремлены в одну и ту же точку пространства, занятую к моему удивлению, хорошо мне знакомой (хоть и видел я ее со спины) генеральской головой.
Хотя стол и был обтянут сукном, помещение, в которое я заглянул тайком, походило скорее на настоящий генеральский кабинет, поскольку, сколь я не вглядывался в замочную скважину, мне не удалось заметить ничего, похожего на кровать, бар или следы книжного шкафа. Более того, помимо письменного стола, выложенного в форме буквы "Т" и снабженного телефонами и вделанной чернильницей, на противоположной стене красовалась географическая карта мира, раскрашенная поверх рельефа оттенками трех основных цветов. Оттенки символизировали политический статус изображенных на карте стран - в красные тона - союзники, в белые - нейтральные страны и в темные - враждебные нам государства. Судя по раскраске, карта была прошлогодней, поскольку материк Антарктида не был окрашен ни в один из перечисленных тонов. Кроме того, за прошедший год в мире не осталось ни одного нейтрального государства, большинство из которых на настоящий момент переметнулось в лагерь врага. На меня снова накатился приступ тошноты, не столь острый, но зато куда более продолжительный. Я заспешил, как мне казалось, в сторону выхода из дома. В коридоре что- то грохнуло и, звякая, покатилось по полу, пока не наткнулось на невидимое препятствие. Судя по тональности звука, издаваемого катящимся предметом, он оказался одной из выставленных за порог бутылок из-под генеральской водки. Стараясь улизнуть с места происшествия как можно незамеченным, я ударился в темноте головой о выступ на потолке и тотчас же припомнил разъяснения второго денщика насчет жирной красной стрелы на одной из стен. До черного выхода было рукой подать.
Только бы не было дождя,- подумал я, и приступ тошноты стал совершенно невыносим. Меня мучительно, со спазмами вывернуло наизнанку. Я стоял на корточках, изогнувшись в дугу, и старался не испачкать края шинели. Господи,- стонал я в коротких срывах между приступами,- Господи, помилуй и помоги страждущим в клоаках твоих! Скрипнула дверь бильярдной, и пьяный генеральский бас недовольно проревел в тишину,- нельзя ли потише, господин полковник? Перестаньте безобразничать, Вы мешаете нам работать! - после чего дверь с треском захлопнулась. Спотыкаясь и скользя по густо натертому мастикой полу, я ринулся к выходу и оказался на небольшом балкончике с резанными под старину деревянными перилами и лестницей, спускающейся прямо в парк.
Сразу заметно посветлело, и я заметил вдруг, как полная издевок луна тихо смеется по мне.
Этот парк был испещрен тысячью тропок и сотней аллей, образующих лабиринт из узлов и причудливых сплетений, погруженных в густую, почти без просветов, череду деревьев, сливающихся в сплошную черную стену. Лабиринт был прямо-таки усеян скамейками и гладко отполированными каменными ложами. Иногда я присаживался на одну из них, иногда, не заметив, спотыкался, получая синяки и ушибы. Как-то за очередным поворотом я чуть было не натолкнулся на человека в тройном колпаке и едва успел юркнуть в боковую аллею, не дожидаясь, когда он меня заметит.
Тройной колпак, насколько я представлял, мог принадлежать только генеральской голове и действительно, вскоре до меня донесся его хриплый голос, обращенный к одному из офицеров,- "Сейтон, что за шум там, разве опять кто-то окочурился этой ночью? Спусти же поскорей в сад овчарок, здесь у меня не приют для бездомных бродяг и дезертиров, снующих по округе. Пусть лично мне ничем это не грозит, но должны же, черт побери, овчарки каким-либо образом оправдывать затрачиваемый на их содержание корм?"
Вернуться обратно и найти лазейку всего лишь за полчаса, в лучшем случае, минут за сорок - вряд ли потребуется больше времени, пока Сейтон растормошит собак - мне в одинаковой мере не под силу. Поднять же крик о помощи ввиду демонстрации полной беспомощности и дискредитации офицерского звания в глазах Генерала, могло иметь далеко идущие последствия. Нет, действовать предстояло скрытно, но как? На худой конец можно взобраться на дерево и проторчать там весь остаток ночи, покамест с восходом солнца не уберут из сада собак,- прикинул я про себя, но тут же сообразил, что к деревьям вполне могла быть подключена сигнализация. Видимо все же,- продолжал я свои размышления,- будет лучше всего попытаться вернуться в дом - ведь Ворота давно уже заперты, время позднее и гости наверняка уже разъехались по домам, ну а на дерево разве что в крайнем случае, если все же по пути допекут собаки. Головорезов я не боялся - сабля служила мне надежной защитой от всяких возможных в этом направлении неприятностей, жаль лишь рубить генеральских собак не получится - подобного рода акция доставила бы мне немало неприятностей, не говоря уж о том, что высылка в какой-нибудь захудалый провинциальный гарнизон стала бы неотвратимой. И тут я вспомнил, обливаясь холодным потом, что совсем не умею лазить по деревьям.
- А, к черту,- решился я,- захудалый приграничный гарнизон и так по мне плачет - узнал же меня Генерал еще там, в коридоре, к тому же в полной темноте, а ведь я не проронил ни слова, только чихнул. На что же я могу, в таком случае, надеяться? Гарнизон так гарнизон, раз уж давал присягу - не отвертишься. Если уж полная дыра без надежд и просвета - буду рубить всех подряд этой самой шашкой, пока кто-нибудь не пристрелит меня, чем не выход? Лучше уж до конца дней своих прозябать в приграничной дыре, чем быть загрызенным по ошибке псами своего же патрона. Пожалуй, даже к лучшему. Если же меня, паче чего, уволят в запас, то мирское занятие по нраву подыщу в один момент – завербуюсь на худой конец обратно, но уже в качестве вольнонаемного или буду преподавать курс военного подготовки в каком-либо гуманитарном вузе. Любопытно, как успокаивающе действует на человека определенность после окончательного выбора решения, пусть в целом для него и неблагоприятного! У меня сразу отлегло от сердца. Тошнота оттеснилась куда-то на задний план и ухмылку луны сменила ласкающая тихая усмешка. Я даже позволил себе засмеяться, вспомнив о девице на диване с ее безобразным колпаком. Проститутка,- подумал я,- одна из тех, средней цены, которых специально приглашают на предмет увеселения гостей, из тех, которым по той или иной причине выпадает довольствоваться и генеральским ночлегом. Слухи об оргиях на вилле доходили до моих ушей и раньше, но я как-то не особо был склонен им верить, ведь внешний пуританский облик патрона, с коим я практически ежедневно сталкивался по долгу службы, был до невозможности чопорным и презентабельным. Чтож,- подытожил я происшедшее со мной за день,- это и есть провал. Очевидный кошмарный и окончательный. Провал при первом же серьезном испытании, но мне он ныне, по сути, весьма безразличен. Лунный свет пробивался ко мне сквозь узкие щели сплошной пелены двигающихся по ветру зарослей и веток, вычерчивая на дорожках причудливо дрожащий орнамент. Подул сильный ветер и с его первого же порыва послышался приглушенный звон, как бы кто-то вдали затряс небольшим колокольчиком или снесло где-то печную трубу. Узоры шевелились и мельтешили хороводом, создавая впечатление ускользающей из-под ног земли. Один поворот, второй... девятый - замыкая магический круг, сотканный из лунных чудачеств.
От непрерывного скольжения теней у меня закружилась голова, и я в который уже раз за вечер ощутил подступивший к горлу горячий комок рвоты. Человек я в целом суеверный, а потому не особо и доверял искренности собственных чувств даже когда, запыхавшись, начал бубнить под нос одну и ту же бесконечную молитву,- Господи! Неисповедимы пути твои. Господи! Ниспошли же мир в души всех отступивших от Тебя, но где же рукоять моей сабли? Кто-то грубо, с оттенком надменности окликнул меня по имени и спросил,- это Вы? "Господи,- взмолился я, на сей раз вовсе без скидок,- усили раба твоего и придай ему сил. Уж если сей ночи "предназначено быть для меня недобрым испытанием", то пусть у меня достанет сил не уронить чести в собственных глазах при первом же испытании. Голос повторился, теперь уже громче и с нетерпением,- "это Вы, полковник? Чего Вы тычете в темноту, словно младенец, пальцем? Возьмите чистый платок и сотрите с него кровь.
Ветки сосен на аллее были выхвачены из темноты ярким снопом льющегося сверху с фонаря света. Толстый ствол дерева - на два взрослых человека в обхвате и с обыкновенной дверной ручкой - и кустарник образовали небольшую уютную нишу, в которой на низенькой скамеечке сидел коронованный отрок и приветливо махал в мою сторону сосновой веткой, зажатой в пухлой ручонке. "Не бойтесь, полковник,- произнес отрок мягким, но взрослым голосом,- подойдите поближе. Да что это с Вами, опомнитесь, наконец - никто не собирается с ходу пускать Вас в расход".
Я подошел, как и просили. Скамеечка оказалась обыкновенной, с гнутой спинкой садовой скамьей, а отрок - элегантно одетым молодым человеком с узенькой полоской усов над губой, лет тридцати на глаз и в очках. Не помню, чтобы видел его на ужине. В руках он держал огромную раскрытую посередине книгу. Прямо над его головой сиял мощный электрический фонарь с абажуром в форме металлической сетки, облепленным со всех сторон слетевшейся на свет мошкарой. Цвет волос и интонации голосовых связок незнакомца натолкнули меня отчего-то на мысль о его бельгийском происхождении. Насколько мне помнится, он так и не представился, а сразу же, свернув трубочкой отдельный плотный лист, вложенный в книгу, очевидно, в виде закладки, сунул его во внутренний карман куртки, осведомившись при этом, не напуган ли я чем-либо необычным. Безмятежность, светящаяся в глазах и улыбке"бельгийца" заразила и меня - я совершенно забыл вдруг о недавних своих страхах. Он еще раз повторил свой вопрос и я, как-то вскользь, словно речь шла о чем-то совершенно незначительном, передал ему содержание подслушанного ранее разговора Генерала с Сейтоном.
"А, Сейтон,- махнул рукой "бельгиец",- пустяки,- и с любопытством принялся меня разглядывать,- приказы Генерала мало кем воспринимаются здесь всерьез, а потому они обычно исполняются вяло, да и то после неоднократных напоминаний. Если выполняются вообще. А потом, разве Генерал употребил конкретно Ваше имя, отдавая приказ? Нет? Тогда Ваши страхи мне тем более непонятны. Поверьте, худшее для Вас позади". Слова его, признаться, меня утешили и удивили, и я спросил, откуда ему известно мое воинское звание, не говоря уж о неприятностях. "А мне о них ничего не известно,- пожал плечами "бельгиец" и прыснул,- я имел в виду - всего то! - что Вы, судя по всему, пока еще не натолкнулись на головорезов, бродящих который уже месяц по ночному парку, из-за кого, в сущности, и спускают по ночам овчарок"- "На головорезов? "- переспросил я, растерявшись. "Ну да! - обрадовался "бельгиец",- наконец Вы поняли!" Я отмолчался. "Это долгая история,- выдержав паузу, продолжил он,- как-то у Генерала исчезло сразу трое охранников. Причем исчезли бесследно, оставив даже нижнее белье, но зато прихватив с собой оружие. Подозрение в краже из оружейной комнаты пало на них сразу же - ведь именно их не досчитались при утреннем разводе караула. Правда, после того случая никто их пока не видел, разве что мертвые - но их уста молчат. Поговаривают даже, что иногда они заявляются невидимками на званые вечера, наподобие сегодняшних, но, это уже чистой воды суеверие. У генерала на сегодняшний день накопилось на них уже немало косвенных улик. На прошлой неделе, к примеру, во время субботнего ужина были умерщвлены экономка и один из приглашенных - кажется, Ваш предшественник. Причем с последнего сняли всю одежду, оставив одни кальсоны. На сей день насчитывается уже около тридцати жертв, включая безвестно пропавших. Самое странное, что на всех телах, без исключения, не обнаружено никаких следов насилия - впечатление таково, что смерть их была естественна и встречали они ее с тихой радостью".
"И все же не могу себе представить,- усомнился я,- неужели эти преступники так уж неуловимы?" - "Вы плохо знаете парк,- возразил мне "бельгиец",- да никто его и не знает толком. А без точного знания плана все предположения и мысли касательно здешних происшествий носят по-детскому наивный характер. Ведь аллеи и тропки образуют здесь настолько хитроумные узлы и переплетения, что в обществе сложилось убеждение, что вся система дорожек, спроектированная, кстати, одним чудаковатым архитектором, у которого уже позднее обнаружилось серьезное расстройство рассудка, какой-то новый модус шизофрении - выходит за рамки трехмерного пространства. Мебиус, кажется, его фамилия - наводит на размышления, не так ли? Впрочем, считаю, что всё это глупости, хотя многих фактов не могу уяснить себе сам. К примеру, хотя бы тот, что головорезы до сих пор не обнаружены, хотя овчарок исправно спускают с цепей которую уже ночь кряду. К тому же в парке полно тайников, причем, далеко не все они зарегистрированы, так что вообразима и такая версия - когда собаки почти что настигают головорезов, тем всякий раз удается забраться в один из таких тайников. Вот, полюбуйтесь",- он потянул за потайную ручку на стволе, и от дерева отделилась створка, обнаружив внутри пустоту, заполненную книгами и бутылками со спиртным. Выдержав с полминуты, "бельгиец" запер дверцу и с интересом посмотрел на меня в упор своими немигающими глазами.
"Бельгиец". Генерал в восторге от Вас. Я наблюдал за вами весь вечер во время ужина. Поразительно! Мало кому удавалось, как Baм, вписаться в компанию с первого раза, да к тому же так непринужденно! Обычно непривычная обстановка с самого начала выбивает новичка из седла. А Вы - подумать только - заявляетесь на ужин с опозданием, да еще с таким видом, будто так тому и быть положено. У Шнабеля - тот, у которого жена толстушка, заметили? - от неожиданности пенсне выпало в салат при Вашем появлении в гостиной. Генерал строит в отношении Вас грандиозные планы - у него всегда все планы грандиозные - оставить при себе ординарцем, но Вы не соглашайтесь - во-первых, стоите Вы большего, ну, а во-вторых, от нашего сумасброда лучше всего держаться на дистанции.
Я. Странно, что Вы мне это советуете. _
"Бельгиец". Я - другое дело (потирая с улыбкой очки). Я ведь дальний родственник Генерала, тут уж ничего не попишешь. Их в отличие от друзей и хозяев не выбирают. Кстати, отчего Вы не составили Генералу партию в трик?
Я. А... (качаю головой) но меня никто не приглашал...
"Бельгиец". Сами могли бы догадаться. Чем же Вы были заняты все это время?
"Бельгиец" удивленно посмотрел на меня. Пришлось выложить ему обо всем, не
забыв про злополучную рвоту в коридоре. Он насупился.
"Бельгиец". (озабочено) Да, натворили Вы тут... Теперь несчастную точно уж спишут в маркитантки, и это, заметьте, на Вашей совести. Но как удалось ей заполучить Вас?
Я. Но я же был пьян!
"Бельгиец". (холодно). Это никак не меняет сути дела. Хотя лично Вам все это ничем особым не грозит.
Я. К чему такие строгости в отношении горничных? И что такого, в сущности, произошло?
"Бельгиец". Вы ошибаетесь (с мягкой сожалеющей улыбкой на губах), принимая девицу за прислугу. Дело в том, что наш Генерал - об этом мало кто знает - терпеть не может дома профессиональных служанок. И вся его прислуга, таким образом - мужчины. Он - строгий эконом и потому берет себе в лакеи исключительно военнослужащих. Девица же, которую Вы по ошибке посчитали за горничную, на самом деле доводится Генералу сводной дочерью, но это - наша семейная тайна, так что даже то, что я наболтал Вам сейчас уже, пожалуй, что, лишнее...
Я. Как прикажете Вас понимать? Определить дочь, пусть сводную, в маркитантки? Вам не кажется, что это уже граничит с изуверством?
"Бельгиец". А чему Вы то дивитесь? Можно подумать, что не Вы, а сам Генерал переспал со своей сводной дочкой! Отдают же иные благочестивые родители своих любимых чад в монастыри и, заметьте, самых любимых, за куда более мелкие оплошности, Генерал же (с уважением) - настоящий солдафон, помешанный на всем армейском. А у чада, в свою очередь, слабо со зрением. Куда же прикажете девать ее, в монастырь, что ли? Я полагаю, что Генерал еще, на свой, правда, лад поступает куда как гуманно.
Я. Но я ...
"Бельгиец". Слова, слова, слова... (смех) Как в той книжице, что у меня на коленях. Знаете, кто сказал это первым?
Я. Шекспир в "Гамлете", если не ошибаюсь.
"Бельгиец". Именно так, Полковник. К сожалению, сейчас тексты Шекспира доступны чересчур уж многим и, как правило, тем, кому все это совершенно безразлично. Все знают о нем, но продолжают по-прежнему плодить старые ошибки. Весь прошедший вечер - сплошная трагикомедия ошибок. И Вы - одна из основных.
Я. Благодарю Вас за высокое обо мне мнение. Но я как все...
"Бельгиец". Не прибедняйтесь, Полковник. Вы хотели возразить, что играете, мол, на своей скрипке, но так ведь и все, не так ли? И ведь все не опаздывают, Полковник. Дослушайте меня со всем вниманием, на которое только способны, что скажу я Вам сейчас. Если уж Вам суждено играть всю жизнь шутовские роли, то играйте их хотя бы в свое удовольствие. Но только не путайтесь в чужие игры: этакое зачастую здесь не сходит с рук. С нас достаточно одного путаника - его Превосходительства. И не расстраивайтесь сильно - помните, чужие роли Вам не свойственны. Хотя, не скрою, встречаются и такие люди.
Я. (слегка озлобленно) Уж не с Вас ли мне брать пример? Вы считаете, что с этим у Вас все в порядке?
"Бельгиец". Не советую. Я - другое дело. Моя роль досталась мне по наследству. Она - мой крест, который я волочу на себе уже с четверть века. Срок немалый. Но сейчас я устал. Очень устал и вся эта суета и канитель мне абсолютно безразличны. Кроме того, сама Игра мне действует на нервы - здесь все не так уже с самого начала и это обстоятельство нагоняет на меня беспробудную тоску. А вообще-то (пауза)... пора трогаться в путь, пока Сейтон и в самом деле не спустил с цепи псов.
Мы встали и медленно двинулись прочь от дома. Немного погодя, я спросил "бельгийца", куда мы идем. Он молча посмотрел вверх. "Куда? - переспросил он, спустя минуту,- домой, конечно. Разве Вы не озябли? Погода портится и это уже до утра. А здесь такие холодные ночи. Посмотрите на луну - она вот-вот зайдет за гору или, того хуже, накроется тучей, и тогда станет нестерпимо худо".
Я. Но ведь мне совершенно необходимо быть к семи на рабочем месте, чтобы доложиться Генералу насчет международной обстановки. Вы то уж должны знать, что его Превосходительство поднимается с петухами.
"Бельгиец". Беда мне с вами, Полковник. Только, Бога ради, не относите всего на свой счет - сие относится ко всему столичному офицерскому контингенту, служака Вы этакий! Ведь это все крайне несерьезно, можете сделать свой доклад и здесь, на вилле.
Я. Послушайте (сердито)! Позвольте мне самому решать за себя насчет своих же обязанностей. Если Вам так уж всенепременно необходимо оказать мне услугу, придумайте лучше, как мне выбраться из парка, дальше я обойдись как-нибудь и без Вас.
"Бельгиец". (холодно) Полковник, лично к Вам я не испытываю никаких эмоций. С чего вдруг мне понадобилось оказывать Вам услугу - от Вас-то мне ничего не надо. Я всего-навсего считаю своим долгом помочь Игре - той большой Игре, к которой все мы тем или иным боком повязаны - вернуться в свое русло. Дело в том, что наша Игра движется в неверном направлении и давно уже перешагнула за рамки условностей. Поймите ж Вы, наконец - сейчас это дикая Игра, последствия которой непредсказуемы даже в самых обобщенных чертах, и проявлять благодушие, заверяю Вас, чертовски опасно. А потому не я Вам, а скорей уж Вы мне должны оказать содействие. Да, собственно говоря, потому я и гроблю в парке битый вечер и часть ночи, дожидаясь Вас. Прошу Вас, вдумайтесь со всей серьезностью в то, что Вам сейчас будет сказано... Игра переживает сегодня серьезный кризис, нарушены и исковерканы все ее традиции. А ведь именно традиция и есть тот хрупкий мост, перекинутый над бездной, ведущей нас от рождения к смерти. Под нашими ногами алчная пропасть реальности, и когда традицию начинают взламывать люди наподобие Вас, Генерала и даже его сводной дочери, то тем самым ставится под угрозу нечто более весомое, чем их жизни. Кому интересна Ваша собственная судьба, Полковник? Вам, жене, которой у Вас пока, к счастью, нет, может, еще будущим детям. Ну и еще, скажем, паре-другой близких Вам по духу людей. Ваша жизнь приобретает ценность и интерес, лишь будучи оценена с точки зрения какой-либо общеизвестной традиции, иначе Вы - нуль. Что из себя представляет человек без одежды? В лучшем случае самца или самку. Традиция - та же одежда и пока человечество не выдумало чего-то иного, оно не вправе не следовать ей. Впрочем, я вижу, Вам неинтересно то, что я вот уже битых полчаса пытаюсь растолковать. Чтож, Ваше право, мне остается лишь одно - вывести Вас поскорей из парка - не думаю, чтобы Вы смогли бы проделать это в одиночку. Откровенно между нами, Полковник, Вы заслуживаете, благодаря своему исключительному упрямству, того, чтобы оставить Вас здесь на произвол Случая. К сожалению, это может окончательно загубить Игру, а так - еще есть кой-какие надежды.
"Бельгиец" двигался уверенно и быстро - чувствовалось, что он отменно ориентируется во всем этом парковом хаосе. Вскоре мы вышли к высокой и гладкой стене, уходящей вдаль в оба конца до тех пор, пока не терялась окончательно в ночном мраке...
"Проклятье,- нахмурился, "бельгиец",- как же так? 0ни заделали дыру в заборе!" - "Прислуга? - не понял я. "Да нет, какая прислуга! - махнул безнадежно рукой "бельгиец",- головорезы, вот кто. Придется попробовать последний шанс. Полковник, Вы в состоянии
проползти с полсотни метров внутри полой водосточной трубы?"
Мы прошли сотню-другую шагов вдоль стены и натолкнулись на канализационную трубу полуметрового диаметра. Труба пробивала стену насквозь и уходила в окружающий виллу безмолвный лес. "Труба еще не подключена к сети,- пояснил "бельгиец",- Вам необходимо проползти по ней, а саблю - чтобы Вам ничего не мешало - я переброшу через засор, подберете на той стороне".
Я. Но как я попаду внутрь трубы?
"Бельгиец". Как и все - через дверцу. Не беспокойтесь, это сущий пустяк.
"Бельгиец", пошарив в карманах, извлек оттуда связку профессиональных отмычек. Ловко щелкнув одной из них, он откинул в сторону створку потайной дверцы с правого бока трубы.
Мои попытки проникнуть внутрь, однако, закончились неудачей – труба оказалась чересчур для меня узкой. Точнее, не сама труба, а размеры дверцы (даже и без сабли). "Бельгиец" все это время стоял в стороне, молча выкуривая сигарету за сигаретой. "Не мучайтесь, Полковник и мужайтесь,- сказал он, растаптывая каблуком очередной окурок,- придется возвращаться обратно, жаль только потерянного времени. Как видите, Ваша судьба не умещается даже в размерах этой сливной трубы для нечистот". - "Но мне необходимо быть в казармах...- попытался возразить я. "Упрямый же вы осел,- тихо рассмеялся "бельгиец",- так и быть, снимайте свою шинель и передайте ее мне вместе с Вашей неразлучной саблей - постараюсь помочь Вам по-другому".
Он размахнулся и ловко перекинул саблю через ограду, предварительно склеив края у основания ножен изоляционной лентой. Потом облачился в шинель и протянул мне
взамен куртку.
- Зачем Вы это? - не понял я.
- Но это же так просто, улыбнулся в ответ "бельгиец",- могли бы догадаться и сами. Не хочу, чтобы Вы замерзли, пока будете добираться до виллы. Это же Вам необходимо быть завтра в казармах в полном здравии.
- Я не о том,- пожал я плечами. Его деланная наивность вкупе с насмешливой серьезностью начали раздражать меня,- совсем не о том.
- А, значит, про маскарад,- вздохнул устало "бельгиец",- я ведь думаю подменить Вас в казармах до тех пор, пока Вы не выберетесь отсюда. Вы же утром, как только отопрут ворота - а отпирают их ровно в шесть, не проспите! - постарайтесь незамеченным покинуть территорию виллы... Не пугайтесь, в моей куртке на Вас вряд ли обратят внимание, все тут наслышаны о моих чудачествах... Видите, вот отличительная метка на рукаве куртки - это знак. Пририсуйте только угольком себе усики и, на всякий случай, натяните на голову капюшон.
Мы уселись на бревне покурить перед расставанием. "Слава Богу,- вздохнул с облегчением "бельгиец",- кажется, появляются шансы подправить подпорченную Игру"- "Разрешите вопрос,- обратился я к нему,- я вот битый час слышу от Вас про какую-то Игру, дескать, она развивается не так, как следовало бы и в этом, мол, повинен чуть ли не целый свет: я, генерал и Вы уж, по крайней мере, наверняка. Единственное, что я мог понять из
всего этого своим простецким солдатским умом, это то, что порча Игры - под этим, как мне кажется, Вы подразумеваете то, что среди нас, простых смертных, принято называть проще - бытием или жизнью,- "бельгиец" молча кивнул, и в глазах его засветились лукавые огоньки. "Так вот,- продолжал я,- порча Игры грозит... ну, другими словами, ситуация, одним словом, чревата огромными неприятностями, хотя многое из Ваших аксиоматических утверждений, по традициям, например, и представляются на мой неискушенный взгляд спорными. Но речь сейчас не об этом. Примем Ваши аксиомы на веру, тем более что, как об этом сужу я, человек Вы - тонкого склада ума и, скорей всего, умней меня. Хотя, если посмотреть с другой стороны, то почва, на которой стою я, будет, пожалуй, поближе к реалиям мира – боюсь, Вы стоите на эфемерном фундаменте... Короче говоря, что здесь не так?"
"Бельгиец". Видите-ли ... (долго чешет в затылке, размышляя) у нас мало времени, а потому я постараюсь быть по возможности краток и снова обойдусь бездоказательными тезисами-аксиомами, по-Вашему, по-военному. Вы же вольны принять их или отвергнуть, время поспорить насчет этого с Вами мы еще как-нибудь выкроим. Так вот, если исходить из традиции, то зло было заложено уже в самом начале Игры. По традиции пир происходит на Вашей территории, а не на генеральской вилле. Это основное. Во-вторых, девица, с которой Вы умудрились переспать, на деле должна была уже быть Вашей супругой. Не пугайтесь, Полковник, и постарайтесь в будущем исправить хотя бы эту ошибку. Третье. Сейтону и - в прошлом - головорезам надлежало подчиняться непосредственно Вам, а не Генералу, я же должен бежать из Вашей квартиры, а не точить тут с Вами лясы. Я не говорю уж о том, что по традиции мы с Вами лютые враги, а что происходит на самом деле? Головорезы появились слишком рано: время еще не подошло, как, кстати, и время Сейтона. Но случай с Сейтоном хотя бы не исследован на практике до конца. Головорезы же... ну да, ладно. Продолжим. Насчет Сейтона - вполне может оказаться и так, что его присутствие и поведение на пиру у Генерала есть единственное обстоятельство, не входящее в явное противоречие с традицией. Впрочем, нет - вот еще одно, правда, мелкое обстоятельство: два лакея из числа денщиков. И это я считаю правильным - в крупной Игре мелкие нюансы не в счет, точнее, у них свой, особый счет. Возможно, я так предполагаю по наитию, в дальнейшем им предстоит сблизиться с Вами, может даже стать друзьями - как знать? Кстати, на пиру надлежало присутствовать и моему брату, но, по-моему, он несколько поспешил со своим свадебным путешествием на теплоходе в Ирландию. Хотя, частично его оправдывает и то обстоятельство, что за прошедшие годы у него там поднакопилось дел - надо же когда-то кончать и с ними. И, в-пятых, и, это — самое труднопредсказуемое, если вообще поддается какому-либо объяснению - завтрашнему совещанию у Министра, о котором наш Генерал столь нелестного мнения - замечу, не без уважительной причины - следовало состояться двумя-тремя днями ранее, а так...
Я. Боюсь показаться назойливым, но eщe один вопрос. Допустим, все, что Вы говорите, верно. В чем же тогда причина таких вот на Ваш взгляд нестыковок? Или жизнь и в самом деле настолько слепа, что ни во грош не ставит традиции, на которых она зиждется?
"Бельгиец". Не думаю, что Ваше отождествление Игры и Жизни – а, ведь отсюда и все Ваши вопросы - корректно. На определенном уровне понимания этих краеугольных категорий, возможно, и существует относительная их тождественность, не спорю. Но в целом, а, тем более, в абсолютном плане имеются существенные различия. Ведь какой тогда резон определять одно и то же разными терминами, хотя избыточность информации, присущая любому живому языку, в принципе допускает подобное. Но в нашем случае речь идет об основополагающих понятиях, а в подобных случаях примеры избыточности неизвестны. Ведь ни в одном языке мира не встретить двух различных в ментальном смысле слов, обозначающих Бога или, скажем, смерть. Бог есть Бог, равно и как смерть - смерть. Постараюсь в двух словах указать Вам на источник Вашей ошибки, только не сочтите мои слева за доказательство или аксиоматическое утверждение - так, словоблудие для ясности. Понятие Игры предполагает априори наличие сознания - ведь Игра возможна лишь в том случае, когда определенным образом сформулированы ее правила и имеется соглашательская конвенция между ее участниками по поводу их соблюдения, что, разумеется, невозможно без наличия у участников определенной толики сознания. Понятие же Жизни шире и не требует наличия сознания, скорее наоборот - наличие сознания однозначно предполагает присутствие Жизни, как необходимого фактора. Другими словами, суть только что сказанного укладывается в простенькую схему из двух постулатов. Игра происходит в Сознании, Жизнь соотносится с Сознанием как целое к частному. Отсюда и вывод - Игра достаточное, но не необходимое условие жизни. И учтите еще вот что: все сказанное не что иное, как слова и только слова. Слово же - часть речи, а речь указывает нам на присутствие сознания, не исключает наличия Игры, а скорее, предполагает. Иными словами, все, что мной было высказано, ни в коем случае не может являться доказательством и, тем более, носить характера абсолютного утверждения. Что же касается причин возникновения порчи, то их даже несколько. Основное - это смешение двух различных Игр в одних и тех же Игроках. Жизнь любит преподносить сюрпризы. Взаимное влияние игр друг на друга, неизбежное в данном случае, вызывает путаницу в обоих. Возможно, это и к лучшему - судить не мне. Все мы сейчас только тем и заняты, что созидаем новую Игру, представляющую собой взаимокорреляцию двух Игр. Но я, как сторонник классической консервативности, прилагаю все свои усилия, чтобы исправить создавшееся положение, насколько это в моих силах, и ослабить взаимокорреляционный момент. По иронии Судьбы именно мои старания - единственные от всех участников Игры! - мешают осуществлению той цели, которую они преследуют. Возможно из-за того, что мне одному понятна направленность происходящего, а сознательность в подобных делах первейшая помеха, поскольку взаимокорреляция - прерогатива самой Жизни. Я тут сказал: смешение двух Игр, но и это не вполне верно. Существует слабо ощутимое влияние еще одной Игры, основной герой которой - фигура малозаметная и практически не присутствующая в первых двух. И все-таки как раз его влияние, равно как и третьей Игры на процесс проявления Реальности огромен, хотя, ни в чем особом сами они не проявляются. Более того, порой я бываю почти что уверен в том, что именно их пассивность на данной стадии является основным катализирующим взаимокорреляцию двух первых Игр фактором. И это пугает меня, тем более что я искренне люблю этого героя, который к тому же - один из самых близких мне друзей.
Я. Не стоит так сильно переживать. Вce ведь так или иначе завершится само собой - жизнь разложит все по полочкам, и Вы еще посмеетесь над теперешними опасениями и страхами. Жизнь - выше Игры - это Ваши же слова. Утешьтесь хотя бы этим обстоятельством, если не в состоянии выкинуть из головы
85
ненужные мысли. Рано или поздно, но все обретает свой конец.
"Бельгиец". Вы сказали - конец. Но разве само по себе это утешительно? Каков именно будет этот конец, Вы ведь не знаете, не можете знать этого. Я не знаю его тоже. Часто, слишком часто для того, чтобы можно было списать все на случайность, мне снится один и тот же сон. Четверка смельчаков - один из них, кстати, напоминает мне чем-то Вас, Полковник - мчатся во весь опор на конях по чьему-то, кому они служат верой и правдой, приказу. Этого кого-то нет в кадре сна, хоть печать его грозной величественности лежит буквально на всем, что их окружает, не говоря уж об их действиях и поступках. С другой стороны, неисполнение по каким-либо причинам - непреодолимость препятствия, случайные казусы, вмешательство рока - чревато пославшему их всего лишь мелкими неприятностями, скажем так - дискомфортом, который тот, однако, склонен расценивать для себя как жизненную катастрофу. Для каждого всадника в исполнение полученного приказа вложен особый дополнительный смысл,
недоступный пониманию хозяина, которому он служит. Всадники преодолевают всевозможные препятствия и козни врагов без колебаний и страха, но при этом на каждом значительном препятствии один из них выбывает из Игры, чаще всего, как им самим кажется, из-за вроде как случайной причины. Когда, наконец, остается только один всадник, выполнивший поручение хозяина, начинается обратная свертка сюжета - всадники соединяются снова, причем в очередности, обратной расставанию. И так продолжается без конца. В сущности, они скачут не ради хозяина, а к достижению некоторой неясной им самим цели, диктуемой тем самым особым смыслом и которую они освящают собственным благородством и преданностью. Каждый из них по-своему счастлив и так же несчастен, но смыслы и цели соединили их в единое целое, наделенное полнотой бытия, питающего их все новыми и новыми силами. Они скачут с радостью, не жалея их. Их совершенно не смущает то обстоятельство, что они толком не представляют себе, какова же в действительности та цель, которая оправдывает их средства, усилия и жертвы, полагая, что действуют так, а, не иначе исключительно руководствуясь понятиями долга и чести. Каждый уверен лишь в том, что его цель - особая награда, завладев которой, он бескорыстно поделится ею со своими спутниками. Но ни они, ни пославший их хозяин, не догадываются, что на деле они несутся навстречу собственной смерти, которая для каждого из них принимает особый облик и облачение. Все эфемерно, постоянен только ветер - во сне я вижу его так же четко, как вижу сейчас Вас - вечно дующий навстречу движению и с постоянной силой. Я никак не могу ухватить одного - кончается ли он вместе со сном или продлевает свое существование на несколько мгновений, следующих непосредственно за пробуждением. Как видите, даже в такой несущественной, казалось бы, как сон, реальности, конец не адекватен фиксированному моменту и сущность его неуловима для сознания. Ну а теперь - пора. Возвращайтесь на виллу и постарайтесь еще раз переспать с генеральской дочкой. Возможно, это и спасет ее и не только ее, от неугодных последствий. Дом Вы разыщете без особого труда - идите все время вперед и никуда не сворачивайте. Аминь!
"Бельгиец" скрывается в трубе, хлопнув за собой дверцей. Изнутри послышалась тихая возня, перемежаемая сопением, и вскоре все стихло. Я обернулся. Дом находился прямо предо мной, метрах в тридцати в конце ровной ухоженной дорожки. Он сиял зажженными во всех комнатах разноцветными огнями, но в самих окнах не виднелось ни души. Я потуже затянул капюшон куртки и зашагал, не оглядываясь, вперёд. Головная боль сошла на нет без остатка.
ЭПИОЛОГ. РОЗА ВЕТРОВ
Бесконечный бурлящий поток - горный? - опрокинул небеса: пузырится в лужах сгустившимся ливнем, унося обломанные сучья деревьев и мусор, бурый, взбухший от влаги: помятые старые картонки, обломки ящиков от фруктов, обрывки бумаг и глину, много красной глины, от которой река что кровь. Крупные капли бьют в окна - хрупкую грань между сухим и влажным до костей. Тусклое, по-осеннему, освещение от зажженного в углу гостиной камина, где стул прикрывает прихлопнутую за ночь мышеловкой дичь - узнаю по тяжелому сладкому запаху. Голова где-то в тумане, и в ней колокольчиками - тихими, еле слышными, словно дальнее эхо на хриплый нескончаемый лай бродячего взмокшего пса, заблудившегося далеко в горах, голоса полуживых и полумертвых на неуловимо хрупкой грани яви и сна и книга, опрокинутая на пол обложкой вверх.
Резкий удар, еще и еще - словно тысяча барабанов китайского императорского оркестра ударили разом - разбивает вдребезги стекляноматовый воздух, стирая звучащие в мозгу голоса. Остается одна вода, бесконечная вода от земли и небес за окнами под жужжание спирали камина в углу. Барабаны сливаются в сплошной непрерывный гул, уменьшаясь до размеров заезженного телефона в стороне, противоположной, считая от мышеловки с уловленной дичью, и звенят, надрываясь в висках тысячью впившихся одновременно игл. Пустой и обалдевший от внезапно пережитого шока, впрочем, быстро проходящего - всего за три каких-то секунды - и вот уже срываюсь с места и, хотя ступня затекла до мурашек, успеваю на пятый звонок, но в трубке уже все те же короткие монотонные гудки. Они еще спорят с моим ухом, когда вдруг новый звонок - и я едва успеваю забраться под стол.
Живу я на третьем этаже высотного здания и, тем не менее, окно распахивается настежь и взмокшая, словно курица, Нина - а она и есть обозначенная курица, по крайней мере, ее оперенье недвусмысленно кричит об этом - перелетает через подоконник, барьер, пограничный столб между мной и миром, оставляя на память блюстителям порядка грязные подтеки на раме окна, лужу на полу от ворвавшегося в комнату вместе с ней нескончаемого ливня (вот уже шестая неделя как) и возросший до грохота шум бесконечного бурлящего потока, продолжающего в неистовом безумии уносить мусор улиц куда-то вдаль, в сторону моря, а, может, уже и самого океана где-то там, вдали, куда меня и не тянет. Звонки в дверь прекратились.
Нина заявляется ко мне не одна - она не в состоянии долго терпеть от одиночества. Чья-то рваная тень маячит за ее спиной, она не расстается с ней даже во сне - облезлая, свисающая клочьями, словно содранная шкура собаки, недавно еще подвывавшей в окрестных горах. Где это было, совсем рядом и недавно? Здравствуй же, говорят Нина и тень. Я вплотную прижимаюсь к стене, стараясь как можно подольше не раскрывать рта. Все то же и так же,- недовольно ворчит Нина и отворачивается прикрыть окно, что ей удается, однако, не сразу. Я решаюсь воспользоваться этим и, улучив момент, бесшумно проскальзываю через потаенную нору в стене и оказываюсь в длинном и узком лазе, исчезающем вдали в обе стороны. Лаз затоплен сухим неоновым освещением, струящимся от безупречно гладких и бесшумных стен. Однако мои неприятности не кончаются и на этом.
Каблучки Нины - она успела сменить обувь и рыщет меня по всей комнате - возникают вдруг над самым моим ухом; возможно в сплошной стене проклюнулась первая трещина - я хорошо помню, что раньше стена была практически звуконепроницаемой. С огромным трудом - лаз узок настолько, что я едва умещаюсь внутри - я достаю из кармана коробок спичек и пытаюсь - мешают стенки по обе стороны - разжечь хотя бы одну. Наконец, мне это удается, и пламя сразу же отклоняется влево. Значит, в моем тайном убежище образовалась тяга, что мне и вовсе ни к чему. С детства я весьма восприимчив к простудным заболеваниям, оборачивающимся в моем случае всевозможными осложнениями, порой довольно скабрезными - после одного из таких я временно оглох на правое ухо и до сих пор еще слышу им хуже. Наверное, оттого я так полагаю, что мир пока еще не думает становиться тише, более того, если судить по царящей вокруг суете, он должен был стать шумнее в несколько раз, а я слышу его, как и прежде. Хотя, разумеется, наверняка узнать это я не в состоянии. Тем более что телефонные звонки, к примеру, раздражают меня разве что сильней, чем раньше. Кто- то из добрых моих друзей разъяснял как то, что в дремотном состоянии все ощущения, в том числе звуковые, бывают у человека резко обострены, но что это означает в моем случае помимо того, что я - человек? Бог ведает.
Впрочем, цокот каблучков это полбеды - Нине до меня все равно не добраться, а щель я рано или поздно обнаружу и залеплю ее лейкопластырем. На всякий случай он всегда находится при мне в левом кармане куртки. Я лезу в карман, для чего мне приходится перевернуться на правый бок, и сразу же обнаруживаю искомый предмет и это - мелкая удача: ведь его могло бы не оказаться на месте, и тогда пришлось бы переворачиваться обратно на целых 180 градусов! Удача, которая возвращает мне утерянную уверенность. Я медленно переворачиваюсь на другой бок, затем на ощупь - а дует сильно! - определяю место щели и с остервенением затыкаю его лейкопластырем - еще, еще и еще - словно в моих руках не клейкая лента, a бесформенный кусок рыжего пластилина.
Наконец мне удается залепить щель и я, не без удовольствия, переворачиваюсь на спину, откидываю назад голову до тех пор, пока она с тихим шлепком не опускается на прохладный податливый пол. Мне это приятно - точно кошачий мех щекочет мой палец, и мне вспоминается отрывок из книжки одного ирландца о мягкой мягкой мягкой руке. Глаза слипаются, и в голове снова возникает сумеречный гул голосов, укачивающих волнами мое усталое сердце и, может, еще и желудок, но так, что тошноты при этом не наступает, а я ведь с превеликим трудом переношу даже легкую качку в автобусе на безупречно гладком шоссе. Свет в глазах бледнеет и становится насквозь стеклянным - стеклянный мир узкого коридора, полный известных и незнакомых шорохов и журчащих голосов. И вдруг - полная темнота.
Темнота, но не сон - я ощущаю ее кончиками пальцев, лежа с открытыми настежь глазами. Голоса и шорохи исчезли, и становится заметно холодней. Я ощупываю нос - он словно ледышка (холодно дьявольски). Потихоньку подтаивает и в моих руках накапливается влага. С испугом одергиваю руку, бессмысленно шарю по полу и натыкаюсь на забытый кем-то коробок спичек. Зажигаю одну из них - снова показывает тягу - пожалуй, даже усилилась. Наверное, где-то далеко, в самом конце коридора произошла авария или поломка. Но тогда непонятно, отчего спичечное пламя выгибается не вдоль коридора по направлению к кафе напротив, а отклоняется теперь уже вправо. Впрочем, вправо или влево - сейчас уже не важно - свет все равно отключен, а это означает, что так или иначе, а авария состоялась, и это гораздо серьезней, чем какая-то щель сбоку или возможные осложнения после простуды. Если вдруг где-то прорвало канализацию, то меня здесь через какой-то час-другой накроет с головой. Я вслушиваюсь в темноту, но она не несет с собой и слабого шороха, словно утопила в себе все звуки. А, может, я просто оглох и буквально в двух-трех шагах от меня уже пенится и клокочет бурлящая вязкая масса? Но тогда я должен был ощущать нестерпимую вонь. Впрочем, может у меня отключилось и обоняние? Так проходит минута, другая, может, час, прежде чем меня осеняет - я ведь могу вернуться обратно в комнату, тем более что - и это вполне реально - Нины там уже наверняка нет. Ведь я даже толком не знаю, сколько утекло времени с тех пор, как я нахожусь в тайнике. По любому не так уж и мало. Я толкаю плечом стенку, но она не поддается даже тогда, когда, перевернувшись на бок и упершись ногами в противоположную стенку, изо всех сил наваливаюсь туда, где по моим расчетам, должен находиться лаз. Возможно, я незаметно для самого несколько отклонился от места лаза. Неожиданно я слышу отдаленный сухой смешок Нины, и меня охватывает паника - точно, скорей всего я задремал от усталости, и меня за это время сдвинуло с места. И вот сейчас я здесь, в трубе, надежно замурованный от всего мира со всех сторон, а шансы отыскать лаз, чтобы вернутся, бесконечно мизерны. Я даже не знаю, есть ли конец у этого коридора или он замкнут в кольцо. Отчаявшись, я срываю со щели налепленный пластырь, и тут же из неё мелкими струйками начинает сочиться вода, заливая днище трубы подо мной. Воздух стал заметно реже. Примерно, как в горах на значительной высоте. Я задыхаюсь и слышу, как тишину разрывают гулкие и настойчивые телефонные гудки.
Предметы вокруг меня начинают принимать смутные очертания, выуживая из приторможенной памяти, связанные с ними воспоминания и тень Нины, склонившейся над диваном, на который меня словно щепку, выкинуло из нескончаемого потока, разорванного на явь и сон времени. Тень медленно уплотняется в воздухе, обретая осязаемый телесный облик, постепенно обрастающий одеждой
и затем, покрывшись в завершение сетью морщинок на шее и в уголках губ, превращается в знакомую разъяренную фурию в ее извечном птичьем оперении. Телефон надрывается по-прежнему, разве что гудки становятся все громче. Я ещё успеваю заметить растворенное настежь окно, завешанное сплошной бесцветной водянистой пеленой, похожей на туман и расслышать гул, гул надвигающегося со всех сторон потопа. Нина с размаху бьет меня по лицу ладонью и я, не ощутив никакой боли, исчезаю обратно в никуда.